Жизнь 25-м кадром

      Отделение почты города Конергесса было, как всегда, переполнено: мирные жители отправляли письма воюющим на фронте родственникам и друзьям и получали у работников почты ответы. Читая их, они подчас и смеялись, и плакали, и просто молчали, лишившись дара речи. Для многих из этих людей, как и для их любимых и близких, война была тяжёлым испытанием, и тёплые, наполненные искренностью письма были единственной опорой в самые невыносимые дни.       Маленький колокольчик, висящей на деревянной входной двери, весело зазвенел, словно дворецкий объявляя о прибытии нового гостя на этот бал эмоций. Но Аарон Хендрикс, простой работник почты, не сразу увидел того, кто вошёл бы внутрь отделения: толпа людей, собравшихся внутри, напоминала непроходимую хвойную чащу, в которой из-за стволов деревьев и их густых и широких крон не было видно ничего дальше своего носа.       Однако он заметил, как постепенно стволы сосен и елей, укрытых платьями и кафтанами, начали, качаясь, расступаться перед пацаном с очень взволнованным взглядом. Он, подбежав к почтальону у стойки, пролепетал: «Мне надо отправить письмо на фронт!» Аарон взял протянутый ему смятый конверт и попытался прочитать отправителя, получателя и место отправки.       — Не пойдёт, мой друг, — с сочувствием сказал он, возвращая письмо Леви Вирману, сыну Давида Вирмана.       — Что? — возмутился, сверкнув глазами, паренёк. — Почему? Все же отправляют, почему я не могу?       — Твой отец служит в разведывательной роте, — начал объяснять Аарон. — Даже если мы примем это письмо, оно до него не дойдёт, потому что он будет, скорее всего, в тылу противника выполнять множество опасных заданий. К сожалению, ты сможешь только получать письма от него, которые от может оправить между операциями.       — Тогда скажите, мне что-нибудь уже пришло?       — Я бы запомнил фамилию, если бы увидел, — признался почтальон, почесав затылок под синей фуражкой. — Пока никаких писем, парень.       С «похода в кино» прошло уже целых две недели. Леви, лёжа на диване в гостиной на первом этаже старого ветхого семейного дома, почти не дышал. Он отменил все показы, даже не предупредив об этом никого. Он был разбит, расколот на миллион осколков, и всё ещё не мог оправиться от того, что он узнал. Его отец… Он больше не вернётся… И Леви узнал о его смерти только спустя полтора года…       Полтора года он ждал возвращения. Полтора года он, идя по улице, озирался по сторонам, надеясь увидеть его. Полтора года он смотрел на небо, надеясь увидеть транспортник, что унёс отца так далеко. Полтора года он приходил на почту, в надежде получить письмо. Но не получил…       Леви почти перестал спать: он не боялся, что во сне придёт тот самый Давид Вирман, станет с ним говорить, будет совсем, как живой… Он боялся после такого сна возвращаться в реальность, где от отца остались лишь следы на полу от передвижения мебели, старые вещи, любимые книги… Лицо Леви приобрело болезненный цвет, мешки под глазами достигли пугающих размеров, красные глазные яблоки едва выглядывали из-под век.       Почти гробовую тишину в доме нарушал шум, доносящийся из соседней комнаты: странный шорох, металлический стук, скрип деревянного пола. Леви не обращал на это никакого внимания, тупо глядя в потолок и пытаясь очистить свои мысли, избавиться от них вовсе. Когда шум неожиданно прекратился, в комнату вошла Агнес, держащая в руках дымящуюся тарелку.       Она подошла к Леви и села на стул рядом с диваном, который всё это время там стоял. «Открывай ротик, » — сказала она, протягивая металлическую ложку с овсяной кашей к лицу неподвижно лежащего парня. На протяжение всех этих дней, что он был в таком состоянии, она была рядом, ухаживая и не давая совсем уж сгнить заживо. Она готовила ему, убиралась в его доме, а по ночам обнимала, едва помещаясь на маленьком диванчике вместе с широкоплечим Леви.       Леви нехотя привстал и поглотил живительную массу. Он уже стал сопротивляться настойчивой Агнес, ранее чуть ли не силой запихивающей еду в его рот. В последний раз она чуть не упала на пол, опрокинув на себя всё приготовленное и горячее. Поэтому она и поставила стул. Когда Леви доел тарелку, Агнес отставила её в сторону, начав гладить его руки и грудь. Парень знал, что настало время поговорить.       — Милый, — с полным беспокойства лицом почти прошептала девушка, — скажи мне, я прошу тебя, хоть слово. Я понимаю, как тебе тяжело: мой отец и брат тоже не вернутся. Мне тоже было больно, и казалось, что я в этом мире осталась совсем одна. И именно тогда я встретила тебя - не по годам самостоятельного мальчика, который выживал в этом городе так, как мог. Ты мне сказал тогда: "родные могут уйти в любой момент, но мы при этом остаёмся жить". Ты показал мне, что жизнь не заканчивается на смерти близких, ведь вы с отцом после смерти твоей мамы не отчаялись и не закрылись в себе насовсем.       Так вспомни сейчас свои же слова. Вспомни, что твоя жизнь ещё не закончилась. И ты ещё нужен людям: ты нужен своим коллегам, которые надеются вместе с тобой помочь людям на фронте; ты нужен простым людям, уставшим от войны, которые приходят к тебе посмотреть какой-нибудь фильм; и ты нужен мне, - Агнес обняла любимого, положив голову ему на грудь, - потому что без твоего сердца не бьётся моё.       Ты должен встать, Леви. Ты должен встать и пойти, ты должен быть сильным. Иначе ты сам себе враг и противник. И не бойся возвращаться в эту жизнь без того примера, которым был твой отец. Он всегда будет с тобой: он будет рассказывать тебе интересные истории, глядя на твою улыбку через это стёклышко в кинопроекторе; он будет освещать тебе дорогу в пасмурный день, лучиком солнечного света пробиваясь через тучи. Каждый раз, закрывая дверь этого дома, ты будешь чувствовать, как он играючи борется с тобой, когда замок снова станет заедать.       Я прошу тебя, Леви. Встань. Не обесценивай те жертвы, которые принесли твои друзья, товарищи, твоя любовь, твой отец и ты сам, чтобы ты стал тем, кто ты есть сейчас. Я люблю тебя.       Агнес нежно поцеловала Леви в щёку. Она ждала, что он что-то сделает, что-то скажет, как-то ответит. Но он продолжал неподвижно лежать, глядя в потолок. И когда она уже собиралась встать, чтобы продолжить ежедневную домашнюю рутину, что-то ухватило её за руку. Она вздрогнула от испуга и повернулась к Леви - он уже сидел, поставив ноги на пол и оперевшись на мягкую спинку дивана.       - Спасибо тебе, милая, - его лицо, ещё оставаясь таким же печальным и задумчивым, начало подавать признаки облегчения. Он притянул Агнес к себе, и она упала в его объятия. - Иди домой, надевай своё лучшее платье - сегодня будет показ новых фильмов, которых доселе не видел никто.       В этот вечер в кинотеатре Леви был настоящий аншлаг: маленькая комната едва вмещала в себя всех пришедших воодушевлённых зрителей, а стульев хватало далеко не на всех. Однако один из стульев был ещё не занят - стул прямо возле кинопроектора. "Наверное, она хочет быть самой красивой, - подумал, улыбнувшись, Леви, - вот и задерживается".       Небо начинало желтеть, до заката солнца оставалось всего полтора часа. Если не начать показ прямо сейчас, то люди не успеют вернуться домой до комендантского часа. Но парень, держась за ручку кинопроектора, медлил, пристально глядя на дверной проём. Он совсем не хотел начинать без Агнес. Он не хотел, но был вынужден.       Фильм был очень красивым - цветные картинки со звуком, сменяющие друг друга и рассказывающие историю о бандитах и разбойниках с большой дороги, очень впечатляли как зрителей, так и самого киномеханика. И хотя он с увлечением смотрел фильм вместе со всеми, плавно крутя рукоятку, он не мог перестать думать о том, куда пропала Агнес. Она же не могла просто взять и не прийти.       Громкие звуки выстрелов, доносящиеся из кинопроектора, пугали посетителей кинотеатра: те, кто сидел, подпрыгивали на месте, вздрагивая при каждом хлопке. Но каждый раз они хихикали, смеясь над своей пугливостью перед фильмом, проецируемым на плоскую стену. Леви тоже вздрагивал, но не давал себе замедлиться, вращать рукоятку слабее.       Фильм шёл ровно час, за всё это время совершенно никто даже не постучался в дверь, никто не позвал Леви по имени, заглядывая в пустые окна, прикрытые только простынями. Когда вышел последний зритель, крепко пожав парню руку и поблагодарив за такой прекрасный показ, киномеханик обратил внимание, что солнце уже почти зашло за горизонт, покраснев как наливное яблоко. Где Агнес?       Леви, простояв в ступоре почти десять минут, прокрутил в голове абсолютно всё, что могло произойти и, схватившись за кинопроектор, вылетел на улицу. Держа тяжёлую махину одной рукой, но почти не чувствуя её веса, он начал на бегу крутить ручку - из окуляра кинопроектора полился яркий свет, освещающий дорогу перед несущимся парнем. Он бежал по широкому пустому проспекту, мотая импровизированным прожектором во все стороны. Где Агнес?       За поворотом поворот, за подворотней переулок - и Леви оказался на улице, где жила Агнес. Её дом находился в самом её конце, и парень сломя голову побежал в почти полной темноте. В быстро наступившую безлунную ночь он почти не видел домов по бокам - казалось даже, что это именно золотой свет лампы кинопроектора на ходу создавал дорогу, которой всё равно почти не касался нёсший её парень.       В поисках Агнес он вертелся во все стороны, но видел лишь разрушенные дома, стоящие между целыми, разбросанную всюду одежду, лежащих на земле людей. "Что?" - Леви опешил, уставившись на труп лежащий прямо у его ног: у него была прострелена щека, изо рта лилась кровь, покрасневшие глаза закатились назад. Едва сдержав позыв рвоты, молодой мальчишка перешагнул через бедолагу, побежав дальше. Неужели враг уже в Конергассе? Где Агнес?       Посередине дороги Леви увидел что-то белое, словно в этот относительно тёплый день в Увермции выпал снег. Приблизившись, он понял, что нашёл её... Она лежала неподвижно на холодных камнях, неестественно раскинув руки в стороны. Её прекрасное белое платьице было всё в маленьких синих пятнышках-горошинах, и одно тёмно-красное пятно, похожее на зацветший цветок мака, украшало её неподвижную грудь. На её лице не читалось никакой эмоции, она словно спала.       Леви стоял неподвижно, лишь по привычке крутя рукоятку кинопроектора, продолжая проливать на бездыханную Агнес яркий тёплый свет. С высоты птичьего полёта могло показаться, что на маленькой травинке-улице сидит светлячок, брюшко которого окрашивает всё вокруг в золото. Ветер выл в ушах, совершенно заглушая шум моторов и приближающийся свист.