В еловнике всегда тихо

Цепь обрывается — и ведро с водой, ударившись напоследок о каменную кладку, летит вниз, прямо в колодец. Звук получается не то чтобы слишком громким — просто резким в тихом осеннем безветрии, тут же нарушаемым громким негодованием матери. Так глупо: ещё бы чуть-чуть, и он бы втащил его наверх, миг-другой, и не пришлось бы терять ведро, и до конца дня остерегаться её настроения. «Не к добру всё это» Дазай поднимает голову от хлопков крыльев, вздрагивает, когда совсем рядом на старый деревянный забор преземляются массивные чёрные когти — жди беды. Он и сам не знает, отчего так думает, знает только, что длинные клювы, чёрные перья, когти их острые — к большой беде, потому что они все Его слуги. Ворона, который живёт за еловником. В его логове гибнут люди, он насылает болезни и губит потерявшихся детей, а люди в ответ уничтожают его прислужников. Дазай не уверен, и, конечно, никогда и никому этого не скажет, но чувствует, что история может различаться с реальностью. Дазаю десять лет, и он не уверен в том, что может с уверенностью сказать, что прав — но всё же он предпочёл бы, чтобы воронов оставили в покое — и они, глядишь, оставили бы людей. Только кто его послушает? Женщина, наконец, тоже замечает птицу, тут же подхватывает с земли мелкий камешек и швыряет: прочь, прочь. Ворон с готовностью бьёт крыльями, взмывает вверх, но далеко не улетает: через пару футов опускается на землю и вертит головой. — Про́клятые птицы, про́клятые, про́клятые. Осаму поворачивает голову, утягиваемый дальше непреодолимой родительской силой, наблюдая через плечо, как следит за ним чёрный, немигающий глаз. — Да, — говорит он тихо, стремясь поддержать разговор. Добавляет про себя: «но очень красивые». А потом, всего на миг — и следующие пять лет он уверен, что ему это привиделось, он видит на месте ворона мальчика — такого же, как он сам, с глазами цвета спелого винограда и растрёпанными чёрными волосами. Его дёргают за руку, он спотыкается и отводит взгляд лишь на секунду, а когда поворачивается снова не обнаруживает ни его, ни ворона, только выжженную солнцем траву.

***

Наверное, он тоже был проклят. С того, примерно, времени. Что-то тёмное, попавшее в него вместе с рваным вздохом, который он себе позволил тогда, вместе со встретившимися их взглядами, глазами винными, которые он очень хорошо запомнил, и которые видел впоследствии тёмными осенними ночами. Оно разрасталось и ширилось в нём — странная, непреодолимая жажда, отрава, смерть всего, что было в «до». Нет, он вовсе не жаловался, но жить стало заметно сложнее. «Ты будешь в безопасности, если сможешь сохранять мысли чистыми». Он не был. За месяц до своего пятнадцатилетия он начал видеть Его и вовсе каждую ночь. У снов не было чётких границ, он даже лица его толком не помнил, только бесконечные, зовущие в бездну, глаза. О, некоторые из его мыслей во время таких снов вовсе не были чистыми. И скрывать это было тяжело. Дазай принял внутреннее своё разложение с готовностью и облегчением: в самом деле он никогда не чувствовал себя собой в крошечном сообществе, никогда не мог вписаться по-настоящему в размеренный, скучный их жизненный цикл. Не мог вписаться и морально: сколько бы ему ни вбивали в голову с детства простые человеческие понятия, сколько бы ни наставляли на путь истинный, он понятия не имел, куда ему, чёрт возьми, идти, делал шаг — и срывался вниз. И, по правде — а во снах он был всегда правдив перед собой, — не было ничего в жизни, приятнее такого падения. Никто в деревне этого не замечал. Отыгрывая внешнюю нормальность, он справлялся порой слишком убедительно. Люди, кажется, считали его приятным, многим он нравился, но всё же чувствовалась между ними какая-то неуловимая разница, нечто отталкивающее просто интуитивно. Неясный страх в чьих-то глазах напротив. Непонимание, стремление поскорее перевести тему, когда он задавал очередной неуместный вопрос, раскрывающий его натуру. Иногда — специально, просто чтобы поглядеть, что случится, чтобы подтолкнуть мысли собеседника в нужном направлении, показать хотя бы частичку собственной тьмы, сделать хоть что-нибудь, чтобы заметили его, а не улыбчивого мальчика из дома на углу. Чтобы хоть кто-то понял. Но никто не понимал. Было только вопросом времени, когда он, окончательно вымотанный всем внешним фарсом, примет происходящее окончательно. И времени понадобилось немного.

***

Никто в деревне не знает, где именно располагается Логово. Наверное, если бы они знали, уже давно бы попытались найти и уничтожить демона, который отравляет разум и губит заплутавших путников. Хорошо, что они не знают. Дазай знает. Чувствует. В самую длинную из ноябрьских ночей он осторожно выскальзывает из дома, прикрывает за собой плетёную из веточек ивы калитку и выходит наружу, зная точно, что никогда больше не вернётся в это место, не чувствуя ни горечи ни сожаления. Тенью проносится по покрытым инеем улицам, вниз — и прочь за ограду, навстречу опасно чернеющей лесной полосе. Ворона нельзя увидеть или понять, его не вычислит ни один охотник. К нему можно дойти только, если внутри у тебя — тьма. Дазай живёт с этой тьмой всю жизнь. Он несётся сквозь лес. Разлетается в стороны опавшая листва, бьют по лицу чёрные ветки, он пересекает ручей — насквозь промокает старый плащ, но и это не важно, потому что уже через миг он спотыкается и кубарем летит вниз, с горы, по листьям и мху, он знает — прямо в Логово. Лежит на спине, силясь открыть глаза и прийти в себя. Как только цветные пятна перестают плясать под веками, как только боль чуть отступает и он заставляет себя всё же приподнять ресницы, сердце начинает стучать сильнее. Прямо над ним склоняется самый красивый мальчик из всех, кого он когда-либо видел. Глаза кажутся совсем чёрными в темноте, но он с детства помнил их чудесный, невероятный совершенно цвет. Каждую ночь — помнил. Мальчик улыбается. Дазай облизывает губы. «Будешь плохим мальчиком — тебя заберёт Ворон». Ладно. Со всех сторон — чёрные, смолистые перья, они окружают, они ограждают от мира, и он, кажется, ничего больше не видит, и он, кажется, задыхается. Кто-то сказал бы: они несут смерть. Дазай чувствует лишь покой. Наконец-то чувствует спокойствие, безопасность, и абсолютное, глубокое принятие, понимание того, что зовётся его душой. Поцелуй — тьма схлопывается вокруг, словно воды чёрного озера, и он тонет. В его пустой, короткой и блёклой фальшивой жизни, не было ничего приятнее. И он рад тонуть. «Здравствуй, Ворон».