В еловнике всегда тихо

Имя просачивается в сознание само собой — ещё до того, как он успевает открыть глаза, оно стучит, вместе с пульсацией боли, разливающейся по телу от падения в овраг: Ворон, Ворон, Ворон. Оно заполняет сознание, словно ноябрьская чёрная вода, словно ночное озеро, в котором не отражается ничего из миром оставленного. Имя — тьма и смерть, имя — спасение. Имя не только то, каким зовут его люди, но и остальные, принадлежащие ему. Множество имён, произносить которые в деревне считается ужасным предзнаменованием, и только одно из имён — его. По-настоящему. Именем этим он захлёбывается, им же дышит, и оно в его голове — и в сердце, оно прорывается наружу с первым разодранным болезненным вдохом, когда он, удивляясь, что всё ещё жив, открывает глаза. — Федя… Над головой — и ему кажется, где-то высоко-высоко, у самого неба — шумят ветки на ветру. Но в Логове отчего-то всё равно тихо: только эхо далёких звуков, далёких жизней. Словно смотришь наружу сквозь пелену сна. — Что ты делаешь здесь? — мальчик — такой же, как и он сам, повзрослевший на несколько лет, садится напротив, сурово сводит брови, только вот Дазай прекрасно видит веселье, пляшущее отблесками фонаря в винном взгляде. — Разве не знаешь? Ворон заберёт твою душу. — Пусть, — собираясь с силами, говорит Дазай. Перебивая боль, садится резко, подаётся навстречу — ближе к его чарующей, родной тьме. — Если Ворону она зачем-то нужна — я не против. «Даже если многие в деревне думают, что нет её у меня вовсе», — заканчивает он про себя с привычной уже горькой обидой. — Что за глупости, — хмурится Ворон. То есть… мальчик. Юноша. Да. Федя Достоевский. Он знает, просто путается, пока ещё не может перестроиться и понять, кого именно видит перед собой. — У всех есть душа. Только у тебя она ещё и настоящая. — А что, бывает… Эй! — понимает вдруг Дазай. Нелепо касается пальцами собственной груди, словно стремясь закрыть собственное сердце от подобного наглого вмешательства. Поздно, конечно — с опозданием на много-много лет. Нужно было закрывать куда раньше, а теперь… Глупости, да и только. — Ты что, прочёл мои мысли? — Ну, я же демон, — дёргает плечами Федя, улыбается насмешливо. — Так что привело тебя сюда? Дазай набирает в грудь воздуха, пытается найти в голове правдивый ответ, да только ответов этих так много, что он и сам не знает, что должен сказать. Разве не вздор — с самой первой встречи сохранять в голове отголосок его присутствия, в сердце — образ, взгляд этот долгий ему в спину, цвета спелого винограда. Будто Ворон послушал бы его, если бы он рассказал о том, сколько раз они встречались по ночам — и о том, чем такие встречи обычно заканчивались? Мог ли он сказать, что чувствует себя настоящим и живым только теперь, с ним, что ему чудится, словно весь мир обретает краски и смысл только в этом, укрытом от всех на свете глаз, овраге? Нет, наверное не мог. Дазай, впрочем, знает, что каждую его мысль, каждое из чувств Ворону прекрасно известно — по взгляду постепенно смягчающемуся всё вполне ясно, и — об этом Дазай догадывается куда позже, — кажется, сны всё-таки были не просто снами. Как бы там ни было, что-то ответить нужно — и Дазай выбрасывает на поверхность сознание самое яркое, самое давнее своё желание — ещё с тех далёких пор. — Расскажи мне… Расскажи мне о Вороне, — собираясь с решимостью, просит он, надеясь только, что вопрос не слишком его разозлит. Опасение это, правда, скорее инстинктивное: с самого детства за подобные вопросы он получал в лучшем случае приказ немедленно замолчать и никогда ворона не вспоминать, не впускать в свои мысли, не искушать судьбу. В основном такой простой просьбой дело не ограничивалось. Федя, понимая — и принимая это, чуть качает головой. Прикрывает глаза. — Иногда лучше не знать истины, — подмечает он. — Для многих ложь становится единственной возможностью для жизни, разве тебе это неведомо? — Глупости, — горячо возражает Дазай, подаётся ближе. — Истина и правда бывает болезненна. Но я не хочу скрываться за ложью. Федя молчит, смотрит на него так долго и задумчиво, что Дазаю чудится — что и он обретает способность понимания его, словно он тоже может читать сомнения и ответы в глазах напротив. — Не о чем здесь говорить, — предпринимает ещё одну попытку он. — И всё же ответь… Мальчик качает головой, но всё же подчиняется, протягивает руку вперёд. Дазай замирает напротив, выдыхает растеряно, но Ворон останавливает руку за миг до того, как коснуться его. «Порой неведенье куда лучше правды» — звучит в его голове вместо слов. «Но я не хочу лучше. И неведенье мне не нужно». Федя улыбается задумчиво, глядит испытующе. Где-то далеко-далеко долго и надрывно завывает волк, на его голос откликаются испуганные голоса ушастых сов. Ворон и бровью не ведёт на отголоски чужой жизни где-то там, он молчит, а после — протягивает вперёд ладонь, касается его груди в том месте, где когда-то билось сердце. И Дазай видит, наблюдает, вспоминает, чувствует — всё. Чувствует его воспоминания. Образы вспыхивают в сознании так ясно, так чётко, что он путается, не может осознать, где и чьи мысли. Он — Ворон, он — Федя, он — страх и боль, тьма и смерть. Он — «не к добру». Дазай видит деревню — их собственную, только, кажется, немного раньше. И правда: крышка колодца, давным-давно потемневшая, разошедшаяся, выглядит, как совсем новая, только сколоченная, ровная. Дома стоят также. На местах, где теперь груды прогнивших досок — тоже дома. Люди словно бы те же, но и другие… Дазай видит всё то же, что видел день ото дня и сам: косые взгляды людей, перешёптывания. Видит сторонящихся соседских мальчишек. Долгие, насмешливые, непонимающие, далёкие взгляды. Все, кроме одного. Дазай видит и то, чего ему не приходилось видеть прежде: смерть, пришедшую откуда-то извне. Смерть, начинающуюся с лёгкого кашля, смерть, таящуюся в глубине человеческого тела, пожирающую медленно, но насовсем — до самого конца. Дазай видит, как уходят одни за одним люди, но сожаления совсем не чувствует, ни своего, ни его. Дазай вспоминает, как ему удалось спасти — в первый раз спасти жизнь единственного, кого ему хотелось спасти в этой проклятой деревне. Вспоминает зелёный взгляд, искрящийся, как первая весенняя листва под солнцем. Вспоминает и облегчение, с которым Федя смотрел в эти глаза. Осознание: он правда сделал это. Вспоминает, как впиваются в кожу взгляды выживших в то ужасное время. И вспоминает костёр. Сваленные в кучу еловые ветки у длинного столба. Чьи-то пальцы, сжимающие его запястья, волокущие его навстречу к смерти. Крики людей — не протестующие, подбадривающие, подгоняющие происходящее. Тёмные взгляды, смазанные лица. Дазай вспоминает верёвки, впивающиеся в предплечья так, что перестаёшь их чувствовать. Вспоминает саднящую боль в лопатках, прижимающихся к столбу. Собственный липкий страх, первые искры, дым от еловых веток. Боль. Боль эта настолько яркая, настолько настоящая, что он сгибается пополам — и не кричит даже, но орёт и воет, сжимая в холодных пальцах его руку. Ворон… Нет. Федя не отпускает его, плавно привлекает к себе ближе, позволяет переждать, позволяет обнять и найти в себе опору, пока сознание пронзают отголоски воспоминаний, Дазай знает — последних. Всё заканчивается яркими вспышками. Кусочек яркого голубого неба. Испуганный взгляд зелёных глаз в толпе. Стая воронов, взметнувшаяся с забора от крика — его крика, разрывающего время и пространство. Ещё несколько секунд этого ада — и всё заканчивается. — Какое… Злодейство, — шепчет он, роняя голову на его плечо. Всхлипывает, задыхается, — от боли, от гнева, от обиды — от всего, что увидел, и не может остановиться, слёзы катятся по щекам, и ему так стыдно, и так грустно одновременно, что он не может заставить себя унять это. — Да, злодейство, — растерянно отзывается Федя. Скользит рукой по его плечу. — Только и всего. Однако же ничего удивительного в этом нет. Уверен, и тебе доставалось. — Но только не так, — качает головой Дазай, обнимая мальчика за руку, приваливаясь плечом к тёплому боку. Ещё некоторое время молчит, размышляя, стоит ли задавать вопрос, который мучил его с того самого момента, как он вернул осознанность. — Ворон, скажи… Что стало с ним? — Его судьба мне неведома, — шелестит в ответ. — Но, полагаю, он будет в порядке. Больше он ни о чём не говорит — а Дазай не спрашивает. Ни к чему это, Федя и сам знает, как болезненно и гулко стучит в его груди сердце, знает о множестве вопросов, роящихся в подсознании. Знает о чём-то новом и сильном, болезненно пульсирующем в груди — и ему ничего не нужно пояснять, и ничего не нужно ему рассказывать. — Ты получил ответ на свой вопрос, — спустя какое-то время говорит он. Дазай нехотя поднимает голову, разрывает общее их тепло. — И волен выбирать, вернуться тебе или остаться здесь. Фитиль фонаря почти догорает. Дазай знает: времени не так много. Едва угаснут последние искры света, озаряющие еловник, времени на радумья не останется вовсе. Впрочем, оно ему вовсе не нужно. Ему вообще ничего не нужно, когда винные глаза смотрят прямо в его душу. — Не соглашайся, не подумав, — просит Федя, забирает его руку в свою, гладит задумчиво большим пальцем. — Тебе необязательно оставаться. Я проклят, на меня не прекращается охота, и с этим мне придётся остаться до конца, но ты ещё можешь прожить жизнь, достойную человека. — Звучит почти что как оскорбление, — улыбается Дазай, откидывает с глаз чёлку. — Брось. Ты ведь знаешь, что я отвечу. — Да, — соглашается Ворон, глядит, соглашаясь, но всё же с сожалением. Очевидно, понимает: мальчику с чёрными глазами напротив не выжить в деревне, нет. Закончит как он — а то и хуже, и с этой стороны жизнь во тьме, жизнь в мечте о чём-то, что он сам когда-то называл «пониманием»… Может, это он мог ему дать. — Я знаю. Дазай выдыхает почти что с облегчением, когда весь мир вокруг мерцает и гаснет в ворохе вороньих перьев. Исчезают кусочки ночного неба — далёкие огоньки звёзд, еловые ветки, ощущение старой травы и колючих шишек под лопатками. Всё, что он видел, чего хотел, чем привык жить, исчезает и переходит в ощущение холодных пальцев, переплетающихся с его. Дазай знает, что умирает. Знает, что пророчество в какой-то мере оправдалось — и Ворон забрал его душу. Но знает также, что больше не чувствует одиночества, и теперь — изо дня в день, из ночи в ночь, не почувствует никогда, засыпая, как и теперь, в ворохе чёрных перьев, укрывающих его от всех бед и несчастий «вне».

***

Люди находят его тело наутро. Все стремятся поскорей вернуться в город, покинуть опасный участок леса, но кто-то из мужчин, поднимающих его, всё же замечает про себя, что взгляд распахнутых чёрных глаз, хоть и устремлённых в никуда, выглядит умиротворённым.