В плену обмана

      «Надеюсь, мы не виделись раньше…» — мысленно повторял Мотонари, сбегая вниз по лестнице. К сожалению, лицо казалось смутно знакомым.       Меньше всего ему хотелось становиться объектом повышенного внимания одногруппников. Чужое мнение Мотонари, конечно, не волновало, но информация могла достичь ушей его родителей, и тогда… Одним переездом дело не завершится. Неважно, что этот Масамунэ подумал, лишь бы он держал язык за зубами — иначе… А что Мотонари может ему сделать? Сейчас ничего. Потому оставалось уповать на то, что Масамунэ не любит вмешиваться не в своё дело и достаточно молчалив.       «Стоп! Масамунэ… Датэ Масамунэ! — в памяти всплыла встреча в начале учебного года. Точно же, Тёсокабэ познакомился с тем, так как был адаптером у журналистов, а потом представил их друг другу. Неужели такое могло забыться? — Это же он? Если я не ошибся и это новый друг Моточики, то ему не взбредёт в голову распространять слухи».       Имя отозвалось болью. Когда-то для Тёсокабэ не было никого дороже Мотонари…       «Нет, я обманываю сам себя. Он всегда с лёгкостью заводил новые знакомства и с ним постоянно кто-то ошивался! Вспомнить того же Кэйдзи… Это у меня на протяжении жизни был единственный друг. А теперь… Теперь я не могу с ним даже нормально общаться», — досада разрывала изнутри, но на лице Мотонари не отражалась. И всё же что-то в нём изменилось. Неуловимо для человека, но ощутимо для животных — иначе как объяснить необузданный гнев маленькой собачки, до этого спокойно обнюхивавшей встречных прохожих? Удивлённый хозяин оттащил своего питомца, но Мори чувствовал его взгляд на себе до тех пор, пока не свернул за угол.       — Мерзкое животное… — процедил сквозь зубы он только на подходе к собственному дому.       В отличии от Тёсокабэ, снимавшего квартиру и нового знакомого, Юкимуры, жившего с братом в недавно отстроенной многоэтажке, Мотонари довольствовался небольшим двухэтажным домом, арендованным родителями. Отца постоянно переводили с места на место, поэтому покупать недвижимость не имело смысла. Наполовину неразобранные коробки стали уже привычной частью интерьера, хотя поначалу их наличие резало глаза. Мотонари, привыкшему к порядку в доме бабушки и дедушки, где он жил, пока учился в старшей школе, потребовалось время, чтобы принять этот эстетический конфуз. И всё же иногда на коробках хотелось выместить свою злобу. Как, например, сегодня.       Мотонари легонько пнул одну ногой.       — Осторожнее, милый, — послышалось с кухни. — Пожалуйста, будь внимательнее.       Добродушная просьба только усиливала желание пнуть коробку сильнее. И как ей удаётся выводить из себя всех вокруг одним лишь своим присутствием? Мори никогда не понимал, как его отец мог жениться на такой ничем не примечательной и в то же время раздражающей женщине. Но натянув приветливую улыбку, он всё же заглянул на кухню.       — Как обычно забываю, что здесь пол заставлен по всему периметру, — солгал он. И судя по реакции, довольно убедительно.       — Ничего-ничего! Главное, чтобы ты не поранился, — от сладости улыбки матери у Мотонари свело скулы. — А ты куда ходил? Опять в парк? — он кивнул в ответ. — И нужно было тебе идти туда в такую рань? Знаю-знаю, раннее утро по-своему прекрасно. Ты лучше скажи, сейчас обедать будешь или позже?       — Позже. Мне ещё нужно закончить рисунок.       — Всё-то у тебя по расписанию! Тогда я оставлю здесь — когда захочешь, разогреешь, — выключив плиту, она сняла фартук и повесила его у мойки.       — Я мог бы и сам приготовить… — вяло возразил Мотонари. — Спасибо.       — Да не проблема — я же всегда дома!       «В этом как раз и проблема…» — подумал Мори, глядя на лучащееся счастьем женское лицо.       Объективных причин злиться на свою мать у него не было. Иногда он и сам не понимал, что именно в ней вызывает такую неприязнь. Видимо, вместо врождённой любви его сердце заполнила безусловная ненависть. Что бы мать ни делала, это выводило Мотонари из себя. Сам он объяснял свои чувства тем, что такая ничтожная женщина не может вызывать ничего иного. Ну кто она? Обычная домохозяйка! И это главная цель её жизни? Нет, ему не понять причин столь приземлённых взглядов. Как, вместо того, чтобы к чему-то стремиться, можно выбрать бездарное существование? Ужасная растрата своего потенциала же!       «Спокойно… Это всего лишь урок, данный мне свыше. Я должен приложить все усилия, чтобы однажды не оказаться на её месте. Или на месте отца…»       Порой Мотонари того уважал, но эта работа… Пожалуй, только из-за неё он не мог однозначно относиться к отцу. Слишком рано ему стала видна взаимосвязь между переездами и странными разговорами с незнакомыми людьми. Больше всего Мотонари раздражало, что среди этих незнакомцев его отец выглядел жалкой пешкой. В чём может быть замешан доблестный офицер полиции, он и думать не хотел. Как, собственно, и о причинах, толкнувших того на подобный шаг.       Поднявшись в свою комнату, Мори прислонился к двери. Мнимая иллюзия безопасности, но ненадолго можно выдохнуть. Пусть день в самом разгаре, напряжения скопилось на неделю вперёд, и с ним нужно было как-то расправиться. Он сел за стол, водрузив на него сумку, с минуту задумчиво смотрел на ту, а потом обхватил обеими руками, утыкаясь переносицей в жёсткую ткань.       — Это была моя первая и последняя консультация… — вслух прошептал Мотонари, желая убедить себя.       Негодование кипело внутри, но он понимал причину — Юкимура умудрился попасть в цель. Как же оказалось неприятно находиться рядом с тем, кто видит тебя насквозь! Ещё противнее то, что Юкимура проникал в душу без особых усилий и, похоже, без понимания, что делает. Мотонари не хотел признавать его правоту, но ещё и боялся позволить тому докопаться до самого сокровенного. Достаточно самому знать, в чём проблема — для других это совершенно лишняя информация. Будь у Мори ещё один друг — можно ли продолжать называть Тёсокабэ другом? — он бы и ему не поведал о своих безумных чувствах, не иначе как навеянных демоном.       «И этот демон ты, Моточика! — в противоположность энергичности мыслей, Мотонари устало зевнул. — Может, ты сжалишься и ослабишь свою хватку?»       Ненадолго, но он провалился в дрёму. Разноцветные круги во тьме начали сменяться неявными картинками, настолько блёклыми, что разглядеть изображения не получалось. Привыкший к такому, Мотонари позволял им пролистываться, давая себе установку очнуться через пятнадцать минут. И картинки продолжали сменять друг друга, пока не остановились на одной. Контуры еле просматривались, и Мори невольно подавался вперёд всем телом, чтобы разглядеть, что же там изображено. Скачущие верх и вниз тёмные точки препятствовали восприятию. Приходилось наклоняться всё ближе и ближе. И тут Мотонари понял, что он видит. Вынырнув из состояния дрёмы, он резко отодвинулся от сумки, будто бы картинка отпечаталась на ней.       Ему привиделось мощное обнажённое тело, прикрытое лёгкой тканью.       «Ужас какой! О чём я только думаю?» — рвано выдохнул, отгоняя от себя наваждение, Мотонари. Он пребывал в ужасе.       Тело из его порочных грёз манило своим рельефом, заставляя почти не осознанно взяться за карандаш и открыть скэтчбук. Рука сама проводила линии и обозначала тени. На бумаге возникла фигура, прикрытая лёгкой тканью. Затем и те самые мышцы пресса, по которым хотелось пройтись пальцами, широкие мышцы груди, между которых притаилась ложбинка, манящая уткнуться в себя носом, напряжённые трицепсы, которые хотелось сдавить, чтобы почувствовать их мощь… И всё это дополнило лицо. До боли знакомое и любимое лицо…       — Не смотри на меня так! — тихо взмолился Мотонари, не смея оторвать взгляд от собственного рисунка. — В твоих глазах томящееся ожидание, которое я никогда не увижу в реальности…       Хлопок входной двери заставил вздрогнуть. Не теряя ни секунды Мори вырвал лист из скэтчбука, взял первую попавшуюся под руку книгу и спрятал его там. Только потом он взглянул на название и усмехнулся — Осаму Дазай оказался как нельзя кстати.       ««Исповедь неполноценного человека»… Не знаю, о чём она, но название подошло бы и к моей проблеме. Что ж, не зря говорят — гении видят сквозь века».       Книгу Мотонари положил в сумку. Как представится момент, он тут же выкинет этот рисунок, а лучше сожжёт. Но пока придётся прятать тот в книге, чтобы его не обнаружила мать во время уборки или, что ещё хуже — отец по чистой случайности. Да, «по чистой случайности»… Конечно, это выражение никогда не употреблялось в прямом значении. Всегда подразумевалось, что отец провёл тщательный досмотр и обнаружил нечто неподобающее. «Я по чистой случайности нашёл тест — почему не высший балл?» «Я по чистой случайности проходил мимо и увидел тебя в компании девушки — кто она?» «Я по чистой случайности услышал твой разговор с Моточикой-куном — ты ведь знаешь, что он на уровень ниже тебя?» Чистой… Да здесь ничто не было чистым! Это грязная слежка, вторжение в личную жизнь! И как бы Мотонари ни уважал отца, за такое он не мог его простить. Уж лучше книга, скрывающая грех, будет при нём. Всегда.       Шаги приблизились к двери. Пусть Мотонари и был к тому готов, его лопатки невольно сдвинулись, когда повернулась ручка.       — Доброго вечера, Мотонари…       «Вечера? Мне казалось, с того момента, как я прикрыл глаза, прошло всего пятнадцать минут. Сколько же на самом деле сейчас времени?»       — Я чисто случайно узнал, что ты сегодня был в парке…       «Ну вот, началось, — Мотонари приготовился. — Давай, отец — я отвечу на любой вопрос, который ты бы ни задал, и у тебя не возникнет подозрений. Спрашивай!»       — Видел там кого-нибудь из знакомых?       — Я не особо смотрел по сторонам, — Мотонари дал ответ, не противоречащий характеру. — Полностью сосредоточился на наброске. Может, кто-то из знакомых и проходил мимо, но тогда я не обратил на него внимания. А в чём дело?       Вопреки ожиданиям, отец тут же отступил:       — Нет, ничего… Покажешь рисунок?       «Странно… А где же бесконечные уточнения?» — на миг растерялся Мори, но доказательство предъявил. Тем стал набросок, который он сделал ещё прошлой ночью по памяти. Так как рассвет в парке ему уже приходилось встречать, проблем с обозначением теней не возникло. Единственное, что могло вызвать вопросы…       — А почему листа не хватает?       — Пытался нарисовать пейзаж с другого ракурса, но слишком сместил рисунок влево. Неудачные дубли я не храню, — парировал Мотонари. — Лист, разорванный на несколько частей, отправился в урну на выходе из парка.       «Ещё есть вопросы?» — мысленно подначивал он.       — Ладно, я зашёл к тебе не только затем, чтобы посмотреть на рисунок, — раскрыл карты отец. — Сейчас ко мне придут гости. Тебе нужно будет сидеть, как можно тише, и не выходить без особой надобности. Если хочешь есть, лучше принеси всё сюда — мы будем сидеть внизу. Всё ясно?       — Да…       «Так вот в чём дело… Если так и дальше пойдёт, это может окончиться очередным переездом, — размышлял Мори, глядя сквозь отца. — Знать бы заранее, как далеко новый дом от университета…»       — А, чуть не забыл! В понедельник состоится особенно важная встреча. Часов в пять тебе придётся выйти погулять в парк. Я напишу, когда всё закончится, а до тех пор займи себя чем-нибудь там: можешь рисовать или читать, только не сиди без дела. Но да ладно, это ещё только будет. В понедельник напомню об этом. А пока сиди здесь и тихо, — наступила пауза, после которой отец перешёл на шёпот. — Мы же договорились?       «Во что же ты ввязался?» — насторожился Мотонари. Этот случай явно отличался от всех прочих, которые ему не посчастливилось застать. Всё оказалось много, много серьёзнее, чем ему представлялось до сего момента. Но сказал он лишь:       — Конечно. Договорились.       Как только дверь за отцом закрылась, Мотонари весь обратился в слух. Если удастся услышать хотя бы имена… Возможность представится — из его спальни прекрасно слышно всё, что происходит в коридоре, а гости при встрече должны перекинуться хоть парой слов. Разве что, этикет может их волновать в последнюю очередь. В зависимости от ситуации, конечно. Мотонари очень хотел верить, что его отец не провалился в сомнительное дело по уши. Верить же, что тот вообще никуда не ввязался, уже не получалось.       «Лучше записать… Но куда? — его взгляд остановился на скэтчбуке. — Нет, ещё один лист я портить не стану! Разве что… — дрожащими руками Мори достал из сумки книгу. — Если меня обнаружат, мне точно конец!»       С замиранием сердца он ждал, когда же придут эти гости. Мысленно читал молитву, желая придать себе сил, но тем только больше вводил себя в ужас. Мотонари даже чувствовал себя хуже, чего раньше никогда с ним не случалось. Подумать только: он сидит с занесённым карандашом над обратной стороной рисунка, на котором изображён наполовину обнажённый Тёсокабэ. Могла ли ему в голову прийти идея ещё опаснее?       «Я ведь смогу сказать, что это академический рисунок фигуры человека? — пытался заранее найти объяснения Мотонари. — Это полбеды. А как я объясню записи? Диалоги для главы придумывал? Они же не знают, что я писатель!»       И всё же карандаш он не отложил.       Входная дверь открылась. И пусть комната была наглухо закрыта, Мотонари почувствовал дуновение прохладного ветра. Тело напряглось до тошноты.       «Добрый вечер, Хиромото-сан… Как и обещали… — мысленно повторил Мори. Уголок его рта чуть заметно опустился. — Нет, этого слишком мало. Скажите что-нибудь ещё: имена других участников, прозвища, какое-нибудь место… Назовите же хоть что-нибудь!»       Но гости не сказали больше ни слова. Отец, коротко поприветствовав, увёл их на кухню, откуда звуки почти не доходили до комнаты Мори. Тогда Мотонари принял ещё одно решение, которое сам тут же признал опрометчивым, — лёг, прислоняя ухо к полу. Если же теперь его застанут, ему будет нечего сказать в своё оправдание. Смиряясь с возможным исходом, он медленно прикрыл глаза и вновь обратился в слух.       «…друг Садацуна-сан… Чей друг? …помощь… В чём? Кому? …арест… Нужно произвести? Произведут? …как можно быстрее… Да во что же ты ввязался, отец?»       Слышно было не очень хорошо, и потому Мотонари слабо понимал, о чём идёь речь. К сожалению, на этом разговор закончился. Гости встали из-за стола и вышли в коридор. Мотонари же бесшумно поднялся, сжимая вырванный лист — теперь тот нельзя выпускать ни на миг. Осаму Дазай будто мстил за вечное откладывание книги. Что ж, «Исповедь неполноценного человека» отныне рискует стать главной книгой жизни Мори. По крайней мере, какого-то её периода. После такого знака свыше он обязан прочитать её. Но это случится, как только найдётся применение записям. Или как только те потеряют актуальность.       «Похоже, оставлять всё, как есть, опасно», — заключил Мотонари.       Ситуация изменилась в корне, и он уже не мог это игнорировать. Теперь любым способом нужно было добыть как можно больше информации о преподавателях.       «У меня только два хороших знакомых, и ни один для того не подходит, — от досады Мори даже закатил глаза. — А разве есть выбор? Придётся как-то извлекать выгоду из имеющегося. А для начала нужно убедиться, от кого из них будет больше толку…»       И он назначил две встречи на разные дни…