виктор майер и долорес гейз: два ребёнка, два пятипалых чудовища

      и «дикий и неистовый» (далее: ДИН), и «лолита» (далее: Л) — книги для сломанных детей. различия — в подходе к пиздецу.       виктор любит своё пятипалое чудовище, но сначала не об этом. я хочу поговорить о хорошем. о том, о чём умалчивают в разборах литературных детей. к моему удивлению, не со зла и не от тупости, как обычно бывает с литературными критиками — просто трагедия сотворённого с ними многое перевешивает и затмевает.       виктор умный!       остроумный!       виктор — добрый и светлый мальчик! да, те проявления его ума, которые мы наблюдаем — последствия выживания, но проявления всё равно ведь ума, который в других декорациях бы ослепительно сиял!       он видит все компоненты мира, в котором оказался — и манипулирует ими как только может. он соображает на невероятных скоростях, с юркостью дворового кота. он видит людей вокруг насквозь, считывает их эмоциональное состояние, как книгу. он не глотает иллюзии и, вопреки своему социальному статусу — и из-за него; лишения точат язык, как ничто другое — остёр на язык. ему не то что палец в рот не клади — даже кончик пальца, откусит всю руку! каждое испытание от судьбы он видит, как задачу с решениями — он знает, как выбраться из наручников, то ли потому, что уже приходилось (вряд ли, он жил на улицах, кто бы ему лечил сломанный палец), то ли потому, что где-то поймал знание, наблюдая ли вживую, услышав ли обрывок фильма, прочитав ли на обрывке книжной страницы. поймал знания, впитал, как губка — моментально применяет на практике.       знаете, гумберта гумберта хвалят как рассказчика, говорят де он умный, но он все сто-с-кончиком-хуя-слов жуёт сопли, пока на последних страницах до него не доходит, что он уёбок. виктор как рассказчик за это время бы прожил целую жизнь.       он умело притворяется и врёт — знаете, сколько когнитивных сил надо, чтобы врать? а он даже не ест нормально! — когда он напуган, он бесстрашен. а как он ругается! ✯ Засунь себе в вагину свою жалость!       как обезоруживающе, мать мою в рот! «задницу» используют в ругательствах часто, а он бьёт ниже пояса, в женское! как он брыкается! как зубы скалит!       у него есть понятия, чёт бы меня побрал! понятиями морали их назвать сложно, справедливости — тоже, они слишком уличные для таких определений. у него есть дамба и выключатель, которые подсказывают, когда остановиться. ему дают деньги — и первый его импульс, который обжигает, останавливает — это то, что нечестно брать их просто так.       знаете, как тяжело различать, что честно и нет, когда желудок обгладывает тело, потому что в нём ничерта не было последние чёт знает сколько лет? когда горло постоянно сухое от обезвоживания? или когда ты в наручниках с какой-то сукой, запертый в машине? он вспоминает об этом инстинктивно!       мальчик мой! лунный — потому что он бледный, черноволосый и выбирает чёрную одежду — мой мальчик!..       …трагедия — это цикл; на то, чтобы сломать цикл, нужно огромное количество храбрости и сил. как по замкнутому кругу рельсов поезда, я возвращаюсь к мысли о его матери.       я сказал вам, что он не глотает иллюзии. я сравнил его проворство с юркостью дворового кота.       к сожалению, безумно горькому сожалению, даже самый когтистый дворовой кот подойдёт, если протянутая еда будет достаточно долго пахнуть; всем обладателям измученной холодом коже хочется тепла. самого сильного зверя повалит любовь.       это очень, очень старая история, других версий нет. захлебнись нежностью, рассказывая о судьбе героя, которого любишь, но путь твоей речи всё равно приведёт к его концу.       поговорим тогда о долорес, потому что о стелле — потом.       девочка моя! солнечная моя девочка!       в ДИН повествование от лица жертвы. поэтому читатель чувствует себя слишком высоким для маленькой клетки человеком. голова высовывается промеж прутьев, есть возможность заглянуть мавке за спину. увидеть, что там нет кожи. увидеть гнилое сердце.       в Л повествование от лица чудовища, поэтому контакт с долорес ощущается потайными переглядками из-за спин нудных, жестоких взрослых. взаимным хихиканьем и протянутыми руками.       гумберт много видит, но жуёт свои сопли и ниххуя не понимает. он рассказывает про скудоумие долорес, про поверхностность её мышления. ой завали ебало, умник; способность вставлять иноязычные слова в речь и любовь к классике не делает тебя возвышеннее.       долорес, долли — расскажи мне всё о фильмах, которые ты так любишь. о комиксах, которые так увлечённо читаешь; о кассетах, которые поют тебе о счастье, которое ты высекала себе из камня. зрелость, которую гумберт ей приписывает, действительно существует — просто не там, куда гумберт пялит глаза.       она в клетке — и тем не менее берёт всё, до чего может дотянуться.       каждая слабость гумберта — слабость, которую долорес выжмет до иссушения. она берёт удовольствие от жизни; она не устаёт требовать, скалить зубы и брыкаться; она способна на манеры, свойственные избалованности — знаете, как тяжело сохранить избалованность, любые связанные с ней манеры и желания, когда у тебя жизнь солдата?       а, блять, остроумие её? мать мою в рот — во время очередного изнасилования она ловит муху в кулак и преспокойным голосом читает вслух из газеты предостережения для детей о том, как избежать похитителей и педофилов! ✯ Посмотрим, насколько вы сообразительны. Думаете ли вы, что было бы меньше преступлений против нравственности, если бы девочки придерживались некоторых правил. Не играли бы поблизости общественных уборных. Не принимали бы ни сластей от чужих, ни предложения «прокатиться». Записывали бы номер автомобиля, подобравшего их…       этот ум!       эта сила духа!       ведь она ни разу не испытала к гумберту сочувствия, матери сочувствовала только после её смерти, когда та уже не могла её снова ранить — знаете, как тяжело сохранить ненависть, когда у тебя есть сердце? любую жалость к своей персоне гумберт бы до иссушения высасывал — а хер там! даже куильти, к которому долорес чувствовала первую и последнюю в жизни безумную, всепоглощающую подростковую влюблённость — когда он показал ей гниль, она отказалась, стоя на своём, отказалась, и после не вернулась, а пошла в кафе — строить из камня другое счастье.       я выдал противоречивое утверждение, что Л — книга для жертв, именно потому, что долорес не возьмёт никакая физиология; никакая травматическая связь. перепады от ужаса до облегчения осыпают мозг гормонами, строят колесо, в котором ты бегаешь белкой.       а долорес похер. гумберт ей не был нужен. она его в рот ебала. ✯ «Гуд-бай-ай!» пропела она.       мир, в котором к насильнику не привязали нити из недобитого сострадания и больной благодарности — это мир, в котором намного легче уйти. я в таком мире не жил. я рад, что жила она.       разрывает сердце то, что в нём не жил и виктор.       потому что ДИН — книга для жертв из-за того, что показывает то, что с жертвами творят, натуралистично и беспощадно. ✯ Потом меня подняли на руки — так, что закружилась голова, — но теплые и уютные объятия были моей излюбленной колыбелью. Я прятал острые когти и мурлыкал, вдыхая аромат родных духов, щекоча шею женщины своими усами. Я в глубине души знал, что я вовсе не кот, но я должен был играть роль, чтобы остаться в ее руках подольше.       его очень долго никто не держал на руках.       виктор всё знал. ✯ Скорее всего, она одна из извращенцев, которые вывозят бродяг на своих роскошных автомобилях в далекую дыру, где тех, уже готовых на все ради еды или дозы, насилуют, расчленяют и еще что-нибудь подобное.       он всё знал с самого начала. ✯ Эх, все-таки расчленит.       он ошибся совсем чуть-чуть.       потому что физиология, которая в Л отступает, чтобы дать девочке дорогу, для виктора — клетка. ему не повезло, что он мальчик, что ему четырнадцать, что стелла пахнет духами и что она…       я не хочу цитировать то, что она делала, я не хочу говорить клиническими терминами вроде «половое созревание»; виктор один раз говорит о её прикосновениях, что она «опять начинает свои манипуляции», он был так прав, так прав.       в постельных сценах (технический термин, не отображает реальность) ДИН описывается удовольствие, якобы, обоих участников, но формулировки жмут на надрыв — к счастью. это помогает удержаться, не утонуть в газлайтинге, осознавать, что мы всё ещё в фильме ужасов. в Л они часть газлайтинга, но, быть может, потому что рассказчик — гумберт, мне удаётся читать их без дрожи или рыданий; мой мозг добр ко мне и оставляет мне добрые воспоминания о том, насколько же гумберт тупой придурок; насколько невежественно онвыдаёт, взывая к читателю, что вот ведь он несчастный, его лолита его отталкивала — и это ещё был лёгкий день!       ДИН натуралистичен и беспощаден. и важно съесть каждый холодный кусок этого блюда из сырого мяса.       это эмпатия в книжной обложке. россыпь деталей и живой, бойкий язык, которым виктор рассказывал мне о себе, сделали его в моей голове трёхмерным — мне больно от его судьбы и в то же время чуточку легче.       потому что я не один такой.       и вы, читатель — надеюсь, что вы через это не проходили; подозреваю, что да, потому что мир ужасен — тоже не одни.       чудовище — это чудовище, даже с красивым лицом. шмат ядовитого дерьма — дерьмо и в цветном фантике.       и вот разговор переходит к чудовищам.       будь это ютубное видео-эссе, вставил бы клип с блюющим котом.