Дульсина Линарес: жизнь на краю пропасти

      Дульсина Линарес лежала под тяжелым телом Агустина, его голова покоилась на ее груди, а кровь стекала по черному платью Линарес, смешиваясь с ее собственной. Пуля настигла обоих.       Женщина попыталась пошевелиться, но вес Кампоса придавил ее к земле, а рана в области живота, где пуля оставила свой след, пульсировала болью, как живое существо, вгрызающееся в тело. Дыхание было рваным, глаза смотрели куда-то вдаль, туда, где на балконе третьего этажа разыгрывалась новая сцена этого кошмара.       Кандида Линарес первой вышла из оцепенения. Ее лицо, миг назад застывшее в шоке, теперь исказилось яростью, дикой, почти звериной.       Когда она заметила, как Леопольдина передает Паулу полицейскому, глаза женщины, блеснувшие, как две льдинки, сузились, и она рванула к экономке с такой скоростью, будто ее толкнула невидимая сила. Пальцы старшей Линарес, тонкие, но цепкие, сомкнулись на запястье Леопольдины, словно клещи. Она втащила экономку на балкон одним резким движением, ногти впились в кожу, оставляя красные полукружия.       - Никому не удастся забрать у меня дочь Федерико! - выкрикнула Кандида, и ее голос был не просто громким, а надрывным, срывающимся на визг, как будто она пыталась убедить не только Леопольдину, но и саму себя. Ее губы дрожали.       Леопольдина, худая, но крепкая, сопротивлялась изо всех сил. Она пыталась вырвать запястье. Ее ноги, обутые в туфли на небольшом каблуке, скользили по бетонному полу, но она уперлась, напрягая мышцы, чтобы не дать Кандиде прорваться к двери за девочкой.       - Сеньорита Кандида, вы сошли с ума! - выдохнула Леопольдина низким голосом.       Она схватила Кандиду за плечи, пальцы вцепились в ткань платья, и они закружились в странном, рваном танце. Балкон, тесный, заставленный какими-то занозистыми досками, казался слишком маленьким для их борьбы. Один из горшков с цветком с грохотом упал, расколовшись, и земля рассыпалась по полу, как пепел.       Кандида Линарес, обезумевшая, билась, словно пойманная птица. Ее локти двигались резко, хаотично, она царапала руки Леопольдины, оставляя длинные красные полосы. Дыхание было тяжелым, прерывистым, как у загнанного зверя, а рыжеватые волосы липли на лицо, мешая обзору. Она рванулась к двери, ведущей с балкона в квартиру, тело наклонилось вперед, но Леопольдина, собрав силы, толкнула бывшую хозяйку назад, прижимая обратно к перилам. Холодный металл впился в спину Кандиды, и она охнула, лицо исказилось еще сильнее.       В это время оставшийся полицейский пытался ухватить женщину, но она так лихо, хоть и неуклюже, прикрывалась Леопольдиной, что троим уже не хватало места на крохотном старом балконе.       - Пусти! - крикнула она, и ее голос был полон боли и ярости. Она ударила Леопольдину кулаком в плечо, но удар был кривым, неловким - Кандида никогда не дралась, ее руки, привыкшие к книгам и вязанию, не знали, как решать вопросы кулаками.       В этот момент ее взгляд упал на пистолет, лежавший на полу рядом с обломками полусгнивших досок. Его черная рукоятка тускло блестела в свете фонарей. Линарес наклонилась вниз, ее колени ударились о бетон с глухим звуком, и она поползла; пальцы, дрожа, потянулись к оружию. Лицо старшей Линарес, теперь перепачканное пылью, было напряжено, губы шевелились, будто она шептала что-то - проклятье, молитву, никто не знал.       Леопольдина, увидев это, рванулась за ней. Руки экономки схватили Кандиду за запястья, и они снова сцепились, скользя по полу. Пальцы Кандиды почти коснулись пистолета, но Леопольдина, стиснув зубы, оттащила женщину назад. Их дыхание смешалось, тяжелое, рваное. Кандида брыкалась, ее ноги били по полу, одна туфля слетела, обнажив тонкую бледную ступню. Она вырывалась, локти двигались, как крылья, но Леопольдина держала крепко. Они обе снова встали с колен, продолжая борьбу.       Полицейский наконец бросился к женщинам, его руки тоже схватили Кандиду за плечи, пытаясь оттащить. Но Линарес рванулась в сторону, ее локоть на развороте ударил Леопольдину в грудь, и экономка, потеряв равновесие, качнулась назад.       Ее спина ударилась о низкие, ржавые перила, и экономка перегнулась через них. Руки взметнулись, пытаясь ухватиться за что-то, но пальцы скользнули по металлу, и Леопольдина полетела вниз.       Кандида замерла, ее руки все еще были вытянуты, будто она могла поймать соперницу. Ее лицо, теперь совсем белое, как мел, было застывшим, глаза смотрели вниз, туда, куда тело экономки рухнуло через заросли кустов с глухим, шуршащим звуком.       Линарес не кричала, не двигалась - только стояла, ее пальцы и губы дрожали, а в груди росла пустота, такая огромная, что, казалось, могла поглотить её целиком.       Полицейский наконец заломил руки женщины за спину и быстро застегнул наручники.       Дульсина, лежащая под телом Агустина, видела эту далекую, мутную картину. Ее глаза закрывались от боли и предобморочного состояния, но упорно следили за борьбой на балконе, за тем, как Кандида и Леопольдина цеплялись друг за друга, как их тени метались в свете фонарей. Она видела, как Леопольдина перегнулась через перила, как ее тело рухнуло вниз, и этот момент врезался в ее сознание - вдова ощутила, словно с этим стуком ее собственное сердце остановилось. Губы раскрылись, Дульсина хотела закричать, выплеснуть весь ужас, что сжимал ее горло, но звук не пришел. Ее грудь содрогнулась, но вместо крика из горла вырвался только хрип, слабый, почти неслышный.       Вдова Морено собрала последние силы, чтобы выбраться, сдвинуться с места, но снова не смогла. Боль в ее животе стала острее, как будто пуля, застрявшая где-то внутри, решила напомнить о себе. Дульсина снова попыталась пошевелиться, но тело Агустина, тяжелое, неподвижное, прижимало к земле.       Ее дыхание стало поверхностным, каждый вдох был как борьба, а веки, такие тяжелые, начали опускаться. Полицейский, державший Кандиду, кричал что-то, но его голос тонул в шуме, который заполнил голову Дульсины. Она еще могла заметить, как внизу, у подъезда, Рикардо и Рохелио наконец пришли в движение. Роча бросился к телу Леопольдины, его шаги были неровными, он споткнулся, но не остановился. Следователь опустился на колени рядом с экономкой, - Дульсина различала его силуэт, - руки замерли над телом женщины, будто он боялся коснуться. Она успела увидеть и Рохелио, который, стоя чуть дальше, повернулся и смотрел на Кандиду, которую вели из подъезда к полицейской машине. Рохелио держал за руку Паулу.       Дульсина Линарес, чувствуя, как ее сознание ускользает, задержала взгляд на лежащей Леопольдине. В то же время глаза, теперь полузакрытые, ловили свет фонарей, но он становился все тусклее, как будто наступающая ночь решила забрать ее к себе. Боль, горе, отчаяние и беспомощность - всё смешалось внутри, как мрачные краски на палитре, и она чувствовала, что тонет в этом, но больше не могла сопротивляться.       Дульсина Линарес цеплялась за последние нити сознания. Воздух дрожал от напряжения, от криков, от шагов, которые эхом отдавались в тишине, но все это было как далекий шум, как радио, играющее в соседней комнате.       - Сеньорита Линарес, вы арестованы, - сказал Роча Кандиде, когда ее вели к полицейскому автомобилю. Его голос был строгим и ровным, но в нем чувствовалась усталость, как будто он видел слишком много таких ночей.       Кандида не ответила. Ее ноги, обутые в одну туфлю - вторая осталась на балконе, - шаркали по асфальту. Она не оглядывалась, не сопротивлялась, не плакала. Только ее пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, как будто все еще пытались удержать что-то: Паулу, правду, собственное сознание.       Роча поднял рацию, прижал ее к губам.       - Центральная, это Роча. Вызовите скорую помощь, - он назвал адрес. - Огнестрельное ранение, падение с высоты, трое пострадавших. Срочно.       Он опустил рацию, его взгляд скользнул по двору - по телу Леопольдины, по Дульсине и Агустину Кампосу, по Рикардо и Рохелио, которые метались, как тени, в этом кошмаре. Роча сжал губы, его брови сдвинулись, и он отвернулся, будто не хотел видеть больше, чем уже видел.       Рикардо Линарес бросился к сестре. Он опустился на колени рядом с Дульсиной, его руки, обычно такие уверенные, немного дрожали, когда он попытался отодвинуть тело Агустина. Оно было тяжелым, неподвижным, как будто сама смерть не давала притронуться никому, кроме себя. Рикардо, стиснув зубы, напрягся, его пальцы вцепились в кожаную куртку Кампоса, пропитанную кровью, и он с трудом оттащил его в сторону. Кровь, липкая, темная, осталась на его руках, но он не замечал этого. Его взгляд был прикован к Дульсине.       Она лежала на асфальте, ее черное платье, теперь темно-вишневое от крови, прилипло к телу. Глаза были полуприкрыты ресницами, которые дрожали, как крылья бабочки. Грудь едва заметно вздымалась, дыхание было слабым, почти неуловимым.       Дульсина слышала голос Рикардо, но он доносился до нее как сквозь толстое стекло, как эхо из другого мира. Перед глазами вдовы еще стояло то, что она видела издалека: борьба на балконе, тени Кандиды и Леопольдины, их руки, цепляющиеся друг за друга, и потом - падение Леопольдины, ее тело, перевернувшееся в воздухе, и тот звук - глухой, как удар молота, - который по-прежнему звенел в ушах. Ее язык был тяжелым, как камень, а мысли путались, как нити в клубке.       - Дульсина! - Рикардо наклонился над ней, его голос был полон отчаяния, но он старался говорить мягко. - Ответь мне! Ты можешь говорить? Дульсина!       Он коснулся ее щеки, его пальцы, испачканные кровью, оставили красный след на ее бледной коже. Ресницы сестры дрогнули, но она не ответила. Ее глаза, полуприкрытые, смотрели куда-то мимо, в пустоту, где мелькали тени Леопольдины, падающей с балкона, и Агустина, чье тело теперь лежало рядом, холодное и неподвижное.       Дульсина, всегда сильная, всегда стойкая, как скала, о которую разбивались все бури, да и сама словно буря, теперь отпустила все. Она не могла бороться, не могла кричать, даже пошевелиться. Все, что она чувствовала, - это боль в животе и пустоту, которая росла внутри, как черная дыра, поглощающая все, что она когда-то знала и любила.       Рикардо, видя, что она не отвечает, наклонился ближе, его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание, теплое, живое.       - Сестра, слушай меня, - сказал он. - Паула спасена. Она в машине, в безопасности. Рохелио с ней. Слышишь? Твоя дочь в порядке! Я отвезу её к себе, а тебе нужно в больницу. Сейчас приедут врачи, они помогут. Все будет хорошо, Дульсина.       Его слова, мягкие, но настойчивые, пробивались сквозь туман, который окутывал ее сознание. Она слышала их, но они были как далекий звон колоколов. Дульсина хотела сказать что-то, хотела спросить про Паулу, про Агустина, про Леопольдину, но ее тонкие губы только шевелились - беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег.       Вдалеке раздались крики Рохелио.       - Рикардо! Рикардо! - кричал он, стоя у машины, где Паула, прижавшись к стеклу, смотрела на улицу огромными, полными слез глазами. - Паула здесь! Как Дульсина? Она жива?       Дульсина, слыша все это, чувствовала, как окончательно теряет связь с реальностью. Глаза, теперь почти закрытые, поймали последний отблеск фонаря, и в этом свете она снова увидела Агустина - его лицо, его темные волчьи глаза, которые смотрели на нее так, как ничьи другие. Она хотела протянуть руку, коснуться его тела, но ее пальцы онемели. Боль в животе была уже не такой острой - она растворялась в той пустоте, которая заполняла ее душу.       Дульсина Линарес, женщина, которая всегда сражалась, теперь лежала, отпуская саму жизнь, и ее дыхание, слабое, как шепот, было единственным, что еще связывало ее с этим миром.       Когда она услышала сирену медицинской помощи и какие-то чужие голоса, почувствовала, как чьи-то руки поднимают ее, Дульсина Линарес, вдова де Роблес, вдова де Морено, вдруг слишком ясно и реально увидела лица: отца Фабиана Линареса, Густаво Морено, Агустина Кампоса - и лицо Леопольдины. Всех тех, кого любила она сама и кто любил ее и слишком дорого заплатил за эту любовь. Больше она никому не позволит себя любить.       Дульсина Линарес сделала судорожный вдох, который был слишком слабым, и черная пропасть, на краю которой она находилась слишком долго, поглотила ее окончательно.