Дульсина Линарес: жизнь на краю пропасти

      Вечер сгустился над многоэтажкой, словно кто-то набросил на город тяжелое бархатное покрывало. Дульсина Линарес смотрела вверх, на балкон, где сестра Кандида держала ее дочь. Голос, хриплый, надрывный, резал воздух, как осколки стекла.       - Кандида, ты заплатишь за это! - закричала Дульсина, ее кулаки сжимались до боли. - Я доберусь до тебя! Я убью тебя за то, что ты украла мою дочь! Отдай мне Паулу, слышишь, ты, жалкая сумасшедшая!       Ее слова эхом отскакивали от стен дома, и каждый слог был пропитан ненавистью, такой густой, что ее можно было потрогать. Рикардо и Рохелио, их братья, стояли рядом, их лица напоминали маски растерянности. Рикардо порывался войти в подъезд и подняться к сестре, но агент Роча понял его намерение и взглядом остановил мужчину, едва заметно покачав головой. Можно спугнуть женщину.       Агустин Кампос в своей куртке казался тенью, но его глаза, темные и глубокие, не отрывались от Дульсины.       Кандида на балконе вдруг замолчала. Ее лицо, искаженное гневом, на миг застыло, будто она услышала что-то внутри себя — голос, которого никто другой не слышал. Она отпустила Паулу, и девочка отшатнулась к перилам, маленькие ручки вцепились в холодный металл перекладин. Кандида, не глядя на ребенка, сунула руку в карман своего серого платья, и в ее дрожащих пальцах блеснул пистолет. Маленький, черный, он выглядел чужеродно в ее тонких руках, как игрушка, которую она не знала, как держать. Кандида направила его вниз, на Дульсину, удерживая двумя руками, но ствол дрожал, будто от ветра.       - Нет, это ты умрёшь! - Голос Кандиды сорвался, стал тонким, почти визгливым. - Потому что я убью тебя! Бог не допустит, чтобы такой человек, как ты, жил на этом свете и воспитывал ребенка! Ты испортила бы ее! Дочь Федерико останется со мной!       Ее руки тряслись, пальцы неуклюже обхватывали рукоять. Она никогда не держала оружие — в отличие от Дульсины. Кандида выглядела так, будто пистолет сам по себе мог выстрелить, без её воли. Паула, стоя рядом, зажмурилась, её кудряшки дрожали от каждого крика тёти.       Дульсина внизу задохнулась от гнева. Ее глаза, горящие, как два уголька, впились в сестру.       - Ты не посмеешь! - выкрикнула она, шагнув ближе к подъезду. - Ты трусливая, Кандида! Ты всегда была слабой, пряталась за своими молитвами и моей спиной! Стреляй, если хватит духу!       Агент Роча, почувствовав, как воздух сгустился до состояния смолы, шагнул вперед, выставив руки перед собой. Его голос был спокойным, но в нем звенела сталь.       - Сеньорита Кандида, - начал он медленно, будто говорил с истеричным ребенком. - Опустите оружие. Никто не хочет, чтобы это закончилось плохо. Подумайте о девочке. Она смотрит на вас. Вы же не хотите ее напугать ещё больше?       Кандида не слушала. Ее взгляд был прикован к Дульсине, и в глазах горело что-то нечеловеческое - комбинация праведного гнева и отчаяния.       Полицейские, стоявшие за дверью балкона, замерли. Их тени виднелись в щели, но они не двигались, боясь спровоцировать трагедию. Один из них, молодой и смуглый, сжимал рацию, но его пальцы застыли на кнопке.       - Ты не мать, Дульсина! - крикнула Кандида, и её голос стал выше, истеричнее. - Ты чудовище! Ты спуталась с этим бандитом, с Леопольдиной, бог знает с кем еще… ты позор нашей семьи!       И в этот момент старшая Линарес нажала на курок.       Все произошло в доли секунды, но время, казалось, замедлилось, растянулось, как густой сироп. Выстрел разорвал ночь, резкий, оглушительный, как раскат грома. Пуля вылетела из ствола, и в тот же миг Агустин Кампос, стоявший чуть в стороне, рванулся к Дульсине.       Его движение было стремительным, почти звериным - он бросился к женщине, как будто почувствовал, что должно случиться. На глазах у всех он обхватил её, прижал к себе, закрыв своим телом. Его руки, сильные, загорелые от солнца, сомкнулись вокруг ее талии, и он развернулся, подставляя спину под выстрел.       Пуля нашла цель. Агустин дернулся, его тело напряглось, но он не выпустил Дульсину. Обоих пронзила жгучая боль. Её руки в ту же секунду инстинктивно обхватили его спину, пальцы вцепились в кожаную куртку. Губы Дульсины приоткрылись, глаза, встретив его взор и еще миг назад пылавшие гневом, резко повлажнели, наполнились шоком и чем-то еще - страхом, осознанием. Она почувствовала, как тело Кампоса вздрогнуло, как его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Их лица были так близко, что она видела каждую морщинку на его лбу, каждую тень в его глазах.       - Агустин… - прошептала она, и ее голос дрогнул, будто нить, готовая порваться.       Все вокруг замерли. Рохелио с открытым ртом смотрел на них, его руки повисли, как у марионетки, у которой обрезали нитки. Рикардо схватился за голову, его пальцы вцепились в волосы. Роча шагнул вперед, но остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Полицейские, пользуясь шумом выстрела, наконец выбили замок двери балкона, но врываться не стали, опасаясь за девочку: в руках Кандиды Линарес по-преднему был пистолет.       Кандида не двигалась. Она стояла, замерев, ее глаза, светлые, широко распахнутые, смотрели вниз. Пистолет выпал из рук женщины и с глухим стуком упал на пол балкона. Её лицо было белым, как мел, губы дрожали, а в горле застрял немой крик. Что произошло?..       Она смотрела на Агустина и Дульсину, на то, как они стояли, обнявшись, будто время остановилось только для них двоих. Кандида будто не ожидала этого - ни выстрела, ни того, что Агустин бросится под пулю. Ее руки, теперь пустые, повисли вдоль тела, голова закружилась, и она качнулась, будто могла упасть.       В этот момент из дверного проема, ведущего на балкон, раздался голос Леопольдины. Она появилась внезапно, как призрак, её лицо выражало крайнее волнение. Экономка выглянула в щель, её темно-каштановые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь были взлохмачены, пышная челка падала на глаза.       - Сеньорита Паула! - крикнула экономка, ее голос дрожал, но в нём была настойчивость. - Сюда! Скорее! Бегите вниз, к дяде Рикардо!       Паула, все еще стоя у перил, обернулась. Ее маленькое личико было мокрым от слез, глаза - большими от испуга. Она посмотрела на Леопольдину, потом на тетю Кандиду, которая стояла в ступоре, как статуя, и, всхлипнув, бросилась к дверям. Леопольдина поймала её, прижала к себе, и легонько подтолкнула к полицейским:       - Пожалуйста, уведите ее вниз, кто-нибудь, сеньоры, вас же двое!       ...Внизу, во дворе, продолжал дышать вечер. Агустин стоял, все еще обнимая Дульсину. Ее руки дрожали, она пыталась удержать его, потому что боялась отпустить - все будет кончено. Ее платье, черное как ночь, теперь было испачкано его и ее кровью. Линарес смотрела на Кампоса мокрыми карими глазами, полными ужаса.       - Агустин, нет… - шептала она. - Мы умираем?       Фонари продолжали мигать, отбрасывая тени, которые теперь казались живыми, будто они тоже были свидетелями этой трагедии.       - Я не отдам тебя, моя королева. Я заберу тебя отсюда...       Мужчина вдруг, превозмогая боль, подхватил Дульсину на руки - тонкую, легкую. Линарес обхватила его шею, чувствовала на лице его тяжелое, редкое дыхание. Она не знала, что сказать в такой момент.       - Агустин...       Кампос стоял, покачиваясь, его кожаная куртка блестела от крови, пропитавшей ткань, и все еще держал Дульсину Линарес на руках. Ее черное платье, теперь липкое и тяжелое, прилипало к телу, а тонкие руки обхватывали его шею, будто это было единственное, что удерживало ее в этом мире.       Агустин, побледневший, с лицом, на котором жизнь уже рисовала свои последние мазки, смотрел на Дульсину. Его глаза, обычно темные, как ночное небо, теперь подернулись дымкой, но в них ещё горел огонь — не яркий, но упрямый, тот, что не гаснет, даже когда все остальное рушится. Он с трудом открыл рот, и его голос, хриплый, рваный, прорвался сквозь боль.       - Я не позволю тебе умереть… - прошептал он, и каждое слово давалось ему с таким усилием, будто он выдирал их из собственной души. - Моя королева… Я унесу тебя… от них… от всех…       Дульсина, прижавшись к его груди, чувствовала, как его тепло уходит, как его сердце бьется всё медленнее, но она не могла отвести взгляд. Ее губы дрожали, глаза, еще недавно пылавшие гневом, теперь были полны слез, которые текли редко, медленно, оставляя на щеках тонкие дорожки. Она чувствовала боль — тупую, пульсирующую, в области желудка, где ее платье пропиталось кровью, но эта боль казалась далекой, неважной. Все, что имело значение, — это Агустин, его руки, которые крепко держали ее, его дыхание, которое становилось все слабее. Линарес крепче обхватила его шею, ее пальцы впились в его плечи, и внутри женщины все дрожало — не от холода, а от ужаса, от осознания, что этот момент, этот миг может быть последним.       Агустин, собрав остатки сил, сделал шаг. Его ноги, тяжелые, будто налитые свинцом, двигались медленно, но упрямо. Он нес Дульсину прочь от балкона, от криков, от полицейских, от Линаресов, от всего, что пыталось разорвать их на части. Кровь капала на асфальт, оставляя за ним след, который в свете фонарей казался почти черным. Его дыхание было рваным, каждый вдох — как бой с невидимым врагом, но Кампос не останавливался. Его лицо, покрытое потом, было напряжено, губы сжаты, а глаза смотрели только на нее.       Вокруг них мир замер. Рикардо, Рохелио, агент Роча, полицейские — все стояли, как статуи, их взгляды были прикованы к этой странной, трагической процессии. Никто не говорил, никто не двигался, будто время решило дать Агустину и Дульсине эту последнюю прогулку.       Кампос сделал еще один шаг, потом еще. Дульсина, чувствуя, как его силы тают, прижалась ближе, ее щека коснулась его груди. Она слышала его сердце — слабое, но бьющееся, и этот звук был для нее единственным якорем в этом хаосе. Ее слезы падали на его куртку, смешиваясь с кровью, и она шептала, почти беззвучно:       - Агустин… не надо… остановись… Береги силы…       Но он не слушался. Его лицо, теперь почти белое, было напряжено, глаза подернуты пеленой, но он продолжал идти. Это был не просто мужчина, не просто бывший мошенник и шантажист, как его называли. Это был человек, который дорожил заносчивой Дульсиной Линарес так, как дорожат до последнего вздоха, до последней капли крови.       Рохелио, не выдержав, рванулся к ним. Его лицо было искажено, глаза блестели от слез, которые он пытался сдержать.       - Сеньор, остановитесь! — крикнул он. - Вы и моя сестра ранены, нужен врач...       Но Агустин, услышав его голос, повернул голову. Его взгляд, мутный, но всё ещё яростный, впился в Рохелио, и он рыкнул, как раненый зверь:       - Не трогайте!       Этот рык был таким сильным, таким полным жизни, что Рохелио замер. Он смотрел на Агустина - на его бледную кожу, на глаза, которые уже теряли свет, на кровь, которая текла все сильнее, - и понял. Понял, что эти минуты - последние. Он отступил, его плечи опустились, и он прижал руку к лицу, будто хотел спрятаться от этой правды.       Дульсина, чувствуя, как Агустин слабеет, сильнее вцепилась в него. Ее пальцы дрожали, горло сжималось, но она не кричала, не плакала громко. Ее слезы были тихими, как дождь, который начинается незаметно. Линарес смотрела на него, на его лицо, на его губы, которые еще пытались что-то сказать, и в её груди разрасталась пустота - огромная, холодная, как тот вечер, что окружал их.       - Агустин… - прошептала она снова, и ее голос был таким мягким, таким нежным, что было совсем ей не свойственно. - Ты не должен… ради меня…       Но он только покачал головой - едва заметно, но упрямо. Его шаги становились все медленнее, каждый был как подвиг, как вызов смерти, которая уже стояла за его плечом. Кровь текла, оставляя за ним дорожку, которая в свете фонарей казалась рекой, текущей в никуда. Его дыхание было хриплым, прерывистым, но он все еще нес ее, свою Дульсину,       Рикардо, стоя рядом с Рохелио, смотрел на них, и его сердце сжималось. Он видел, как Агустин, этот здоровяк, этот человек, которого они все презирали, нес Дульсину так бережно, будто она была сделана из стекла.       Агент Роча смотрел на них, и его губы шевелились, будто он пытался найти слова, но их не было. Полицейские, стоявшие у подъезда, молчали, их руки были опущены, оружие в кобурах так и не понадобилось. Агустин сделал ещё один шаг, и его колени подогнулись. Силы иссякли. Он опустился медленно, тяжело, по-прежнему держа Дульсину Линарес в своих объятиях. Его руки, сильные, но теперь дрожащие, бережно опустили женщину на асфальт, и он накрыл ее собой, словно щитом, словно хотел защитить ее даже от этого вечера, от этого мира, от всего, что могло причинить ей боль.       Его лицо было близко к ее — так близко, что она видела каждую тень на его коже, каждую каплю пота, смешавшуюся с кровью. Его темные глаза, когда-то глубокие, как бездонные колодцы, теперь подернулись мутной дымкой, будто кто-то задернул занавес. Но в этой дымке еще теплилась жизнь — слабая, угасающая, но такая настоящая. Он смотрел в ее светло-карие глаза, влажные, полные ужаса, в которых отражались фонари, его лицо, и что-то еще — что-то, что нельзя было назвать словами.       Агустин с трудом разомкнул губы. Его голос, хриплый, едва слышный, был как ветер, который уносит последние листья с дерева.       - Спасибо, что была в моей жизни, Дульсина Линарес, - прошептал он, и каждое слово падало, как капля, тяжелая и теплая. - Я люблю тебя.       Дульсина смотрела на него, и ее лицо было как картина, написанная горем. Красные губы, обычно такие властные, теперь дрожали, приоткрытые, будто она хотела закричать, но горло сжалось, не пуская звук. Брови, тонкие, изогнутые, сдвинулись, и между ними залегла морщинка, глубокая, как трещина в сердце. Ее глаза были полны отчаяния, такого, что, казалось, могло разорвать ее изнутри. Она хотела что-то сказать, но слова застревали, как птицы в сетях. Она должна была сказать это... Обязательно.       - Агустин… - наконец выдохнула она, и её голос был тонким, ломким, как стекло, готовое треснуть. - Спасибо тебе за всё. Ты… ты несколько раз спасал меня… и теперь спас мою дочь.       Ее грудь вздымалась от судорожных вдохов, каждый из которых был как борьба с пустотой, которая уже подступала.       Агустин, собрав последние крохи сил, слегка улыбнулся. Это была не улыбка радости, а что-то другое — тихое, едва заметное, как свет звезды, которая вот-вот погаснет. Его губы дрогнули, и в уголках глаз собрались морщинки, которые она так любила, хотя никогда не говорила об этом.       - А помнишь, я спас тебя от грозы? - прошептал он.       Дульсина всхлипнула, её грудь содрогнулась, и она кивнула, не в силах говорить. Она судорожно вздохнула, и этот звук был как крик, который она сдержала.       Его глаза начали гаснуть. Кампос смотрел на Дульсину, и в этом взгляде было все - любовь, боль, прощание. Его веки дрогнули, медленно опустились, и он бессильно наклонил голову. Его густая темная челка, мокрая от пота и крови, коснулась груди женщины, и он замер. Тело, до этого напряженное, стало тяжелее, неподвижнее, как будто сама земля потянула его к себе.       Дульсина почувствовала эту тяжесть - не просто вес его тела, а что-то большее, что-то, что легло на ее сердце, как камень.       - Агустин… - наконец вырвалось у нее.       Но он уже не слышал. Его дыхание, до этого слабое, прерывистое, остановилось. Они лежали на асфальте. Фонари, полицейские, братья и сестра, крики - все стало далеким, как сон, который она не хотела видеть.