28. Epieíkeia
3 июля 2026 г., 17:56
Примечания:
Epieíkeia - аристотель придумал занятное понятие - «эпикейи» (ἐπιείκεια). он первым чётко сформулировал: закон по природе своей общий, а жизнь — частная и непредсказуемая, поэтому любая норма неизбежно даёт сбои в конкретных случаях. справедливость (эпикейя) — это «исправление закона там, где он оказывается недостаточным из-за своей общей формулировки». этот принцип позволяет отступить от буквального соблюдения закона (буквы закона), чтобы исполнить его истинное намерение (дух закона) ради высшего блага
ещё интереснее о смысле главы вы можете почитать в тгшке- https://t.me/godbleskz/5906
— Не сомневаюсь, что все вы хотите узнать окончательное решение по Хёнджину.
Джиу выпрямляется. Планёрка с ДжейВайПи идёт уже полчаса, и всё это время говорит только он. Госпожа Ким практически засыпает, менеджмент Stray Kids старается не терять бдительности, хотя получается не у всех и с переменным успехом.
Как только Су Чон Ги зашёл к ним в крыло и сообщил, что послезавтра представителю юридического отдела нужно присутствовать на встрече, Джиу стало ясно — господин Пак готов вынести решение по поводу отстранённого Хёнджина. Сам Джинни уже неделю выходит на завтраки с мемберами, перешучивается с менеджерами и дружелюбно общается с коллегами-айдолами. Однако идти к новому психологу после Донсу он наотрез отказался. И принимать любую психологическую помощь на свой выбор — тоже.
Чан сидит через стол и два пустых стула от Джиу. Сидит ровно — локти на столешнице, пальцы переплетены, взгляд на директора. Со стороны — образцовый лидер на образцовом совещании. Если не смотреть внимательно.
Джиу не смотрит на него вообще. Зато он на неё — каждое свободное мгновение.
Шестой день.
Он не планировал считать. Просто как-то вышло само — с того утра, когда Джиу в первый раз прошла мимо него в коридоре с вежливым «доброе утро» и сразу свернула к лестнице, хотя лифт был в двух шагах. Шесть дней коротких ответов по делу. Шесть дней, когда она появляется в его присутствии только с кем-то ещё — с Яну, с Сынмином, с Чанбином. Никогда одна.
Шесть дней, когда он даёт ей пространство — и начинает понимать, что пространство это, кажется, бездонное.
— Я не раз говорил вам, что наша компания отличается от других, — как обычно, издалека начинает директор. — Среди особенно выделяющих нас качеств — это моральная и этическая подготовка айдолов. Хёнджин дал понять, что в этом мы всё-таки не до конца преуспели, — виновато поджимая губы, смотрит господин Пак на кого-то из менеджеров. Тот съёживается.
В переговорной слышны только шелест бумаг, гул кондиционера и бархатный голос ДжейВайПи.
— Я долго думал о том, как лучше будет поступить, — мужчина начинает медленно расхаживать вдоль стола, заставляя головы присутствующих следовать за своей худощавой фигурой. — Дети — это наша вторая по прибыльности группа, и инвестиционный потенциал её растёт с очень хорошей скоростью. Даже скандал с господином Хваном замедлил его не так сильно, как мы предполагали.
Пара человек из стаффа кивают, соглашаясь.
— Однако у нас есть правила.
Приторная улыбка блестящих кокосовым маслом губ обращается прямиком к госпоже Хан. Джиу ощущает холодную дрожь вдоль позвоночника.
Несколько дней назад она натаскала Хёнджина о том, что нужно сказать ДжейВайПи на личной встрече. Как правильно описать ситуацию с Кваном, Давоном и психологом, чтобы не навлечь беду на неё и ребят. Джинни справился блестяще, во всех красках описав, как тонко её коллега с набранной им командой мерзавцев пытались слепить из него послушную марионетку, но волей судьбы, а также благодаря поддержке невероятного лидера и мемберов он раскрыл их коварный план и больше не хочет ему потакать. Настоящие эмоции с очередной, но уже последней за неделю истерикой, конечно, вырвались у парня наружу, но это было даже уместно.
По крайней мере, так казалось Джиу ровно до этого самого момента, когда блеск губ ДжейВайПи адресовался именно ей.
Вот дерьмо.
— И правила нашей компании, — господин Пак на секунду заминается, — для юристов уточню: формальные правила нашей компании диктуют мне, что наиболее правильным и справедливым должно быть решение в пользу исключения Хёнджина из группы и компании JYP Entertainment.
Джиу проглатывает ком в горле. Госпожа Ким Яну на очередной перформанс директора лишь устало закатывает глаза, вздыхая.
— Если мы будем хранить и оберегать буллеров, потакая их желаниям, то мы окажемся на их стороне, так? — задаёт господин Пак риторический вопрос. — Однако, — он останавливается во главе овального стола и, оперевшись на спинку своего пустующего кресла, обращается к аудитории, — если мы не учтём чистосердечное раскаяние Джинни и все совершённые им добрые поступки за время перерыва, будет ли это справедливо?
Все в кабинете молчат. Это очередной не требующий ответа вопрос. ДжейВайПи продолжает:
— Правила необходимы, чтобы защищать тех, кто без них пострадает. Однако, — он склоняет голову, глядя прямо на Джиу со своим фирменным лисьим прищуром, — правило, которое требует бросить человека в самый тяжелый момент его жизни, — это уже не защита. Это удобство.
Джиу щурится. Снова Пак Чинён пытается втянуть её в причудливую прогулку по ветвящимся тропинкам своего сознания.
Чан слышит это — и что-то внутри него перестаёт двигаться. Секунды на три, наверное. Он смотрит на директора. Думает — правда совсем не о Хёнджине.
Ну и лидер, Бан Чан. Молодец.
— Поэтому я задался вопросом: насколько справедливо будет выгнать Хёнджина, если я лично вижу, как он раскаялся и всеми силами пытается загладить вину? Почему мы не можем проявить величайшее качество, на которое должен быть способен человек? — он поочередно оглядывает всех присутствующих. — Прощение.
Джиу прикусывает щёку. Наверняка получилось. В отличие от неё, половина менеджеров и госпожа Ким совершенно не волнуются. Они лишь ждут окончательный вердикт. И момента, когда их эксцентричный директор наконец выговорится.
— Я хочу вернуть Хёнджина на следующем же камбэке.
Шелест бумаг, шуршание ручек по столам и тихие перешептывания окрашивают переговорную. Джиу позволяет себе немного расслабиться, откидываясь на спинку стула. Яну вздыхает и шепчет, наклоняясь к девушке ближе:
— Это было очевидно. Я иногда не понимаю, зачем из всего на свете этому человеку нужно сделать дораму.
Джиу с облегчением посмеивается, прикрывая рукой рот.
— Наверное, потому что в реальной жизни не успевает их смотреть, — шепчет она в ответ.
Начальница улыбается и поглаживает круглый живот. В это время менеджеры начинают буквально заваливать ДжейВайПи уточняющими вопросами о том, как лучше ввести Джинни обратно в игру. Он добродушно отвечает на все по очереди.
Чан не двигается. Он даже не притворяется заинтересованным. Про возвращение Хёнджина ему давно известно. Как и самому Хёнджину. Он сидит и думает о том, что сказал директор. Правило, которое становится удобством. Про мудрость решения, которое ДжейВайПи действительно принял вопреки. Про то, что иногда самый правильный поступок — это тот, на который сложнее всего решиться.
Господин Пак принял такое решение про Хёнджина.
Чан смотрит на свои переплетённые пальцы.
Он тоже примет. Впервые за много лет Чан хочет принять решение только в свою пользу. Даже вопреки правилам и его неуместности.
— Джиу, — после вопроса менеджера Су о том, что делать с потоком хейта, который разразится не только в социальных сетях, но и в различных интернет-изданиях, обращается к ней господин Пак, — мы сможем жаловаться и блокировать любую негативную информацию о Хёнджине?
Джиу поджимает губы. Молчит пару секунд. Но в итоге мотает головой.
— Всю не сможем.
ДжейВайПи смотрит на сидящую рядом госпожу Ким. Та лишь подтверждает слова юристки кивком.
— Мы имеем право подавать жалобы на всё, но удалят лишь ту часть информации, где содержатся ложные сведения. Если это будет статья с жёлтеньким заголовком вроде, — Джиу разводит руками в воздухе, — «Хван Хёнджин, признавшийся в том, что он буллил одноклассников, вернулся в группу и собирается вновь дебютировать», мы ничего не сделаем.
ДжейВайПи выслушивает ответ Джиу, не перебивая. Кивает — медленно, потому что взвешивает каждое её слово.
— Значит, наш инструментарий ограничен.
— В данном случае — да, — говорит Джиу. — Закон защищает факты. А факт в том, что Хёнджин действительно признал вину. Мы не можем заставить людей интерпретировать это иначе.
— Не можем, — соглашается он. — Но можем контролировать то, как мы сами это преподносим.
Джиу молчит. Менеджер Су что-то помечает в планшете. Господин Пак тем временем пристально смотрит на девушку и, выждав момент, когда её внешний вид будет достаточно свидетельствовать о том, что испуга в молодом теле больше, чем минуту назад, спрашивает:
— Мне хочется спросить у тебя кое-что, — говорит он, складывая на груди руки. Голос становится тише. — Как ты думаешь, юристка Хан, что сложнее: следовать правилу или принять решение, зная, что оно правилу противоречит?
Джиу смотрит на него. Яну рядом с ней даже не пытается делать вид, что смотрит в бумаги. Однако госпожа Хан не видит, что начальница её вовсе не испытывает такой же благоговейный трепет — нет, она испепеляет Чинёна взглядом.
— Следовать правилу, — отвечает Джиу после паузы. — Особенно когда знаешь, что оно причиняет боль.
ДжейВайПи улыбается. Но это уже не та приторная лисья улыбка, которую он использовал несколько минут назад, и не снисходительная, которую Джиу уже научилась читать как предупреждение. Нет, это другая улыбка — почти человеческая.
— Именно, — говорит он тихо. — Именно поэтому я и принял то решение, которое принял. Не потому, что правила плохие. А потому, что правило, применённое без понимания того, ради кого оно существует, — это уже не правило. Это механизм, — он делает паузу. — А мы здесь не механизмы, госпожа Хан. Надеюсь, мы с вами в этом единодушны.
Джиу молча кивает.
Директор переключается на менеджера Су, переговорная снова гудит, и Джиу опускает голову к блокноту. Пишет. Слова идут сами — рука работает отдельно от головы, потому что голова занята совершенно другим.
Механизм.
Красивое слово. Хлёсткое. ДжейВайПи умеет — ничего не скажешь.
Она нажимает на карандаш чуть сильнее, чем нужно, и, не задумываясь, поднимает глаза. И попадает в ловушку.
Чан смотрит прямо на неё.
Никакой ухмылки. Никакой игры. В глазах переливается знакомый янтарь — усталый и очень спокойный.
Джиу отводит взгляд. Чан тоже, решая сосредоточиться на планах, которые озвучивает директор Пак.
— По поводу графика возвращения Хёнджина. Я думаю, стоит дать ему две недели до первой публичной активности. Мягко, без давления. Пусть сам выберет темп. И тот танцевальный проект, который он предлагал, — мы его реализуем.
Джиу записывает что-то в блокнот. Автоматически. Голова занята другим. Все мысли, сопровождающие её на этой неделе, — это огромный ком из сожалений, страхов, паники и злости.
Хуже быть точно не может.
Ей кажется, что она буквально сходит с ума. Ненормально постоянно думать об одном и том же человеке и раз за разом прокручивать один и тот же момент. Но она это делает даже сейчас, на долбанной планёрке с долбанным ДжейВайПи, то и дело обращающим на неё своё драгоценное внимание.
Да, хуже быть точно не может.
Влюбиться в Чана — дело одно. Весьма лёгкое и для многих девушек в JYPE, пожалуй, каноничное. Все не без греха. Но поцеловаться с ним… пусть даже инициатором был он — не отвергнуть его, накинуться в ответ с удвоенной силой — едва ли не худшее решение за последние несколько лет жизни Джиу. И абсолютно точно — это самое ужасное её решение за всю недолгую карьеру в этой компании. Ей хочется ударить себя по лбу.
Как можно было настолько обезуметь, чтобы собственными руками притянуть его к себе и инициировать новый поцелуй?! Чем ты, идиотка, думала? — глядя на свои руки так, будто они обрели разум и предали её, думает юристка.
И самое во всём этом ужасное — выход из ситуации, в которой они находятся сейчас, абсолютно ей не ясен.
Страшно не потому, что кто-то узнал, и даже не потому, что Джиу сотню раз в своей голове ярко представила экзекуцию, которая ждёт её от ДжейВайПи. А потому, что она прекрасно знала: этого не должно было случиться. Правила существуют не для других людей. Они существуют и для неё тоже. И мысль о том, что она сама позволила себе переступить через них, вызывает в Джиу куда большее чувство вины, чем сам поцелуй.
Однако время летит, а взгляд Чана вместе с ним тяжелеет.
Может быть, просто продолжать игнорировать его? — накидывает про себя варианты Джиу. — Месяц-два не общаться, а потом постепенно… просто снова начать, но притвориться, будто этого и не было? Он наверняка подыграет. Никому из нас все эти сложности не нужны.
Когда планёрка заканчивается, господин Пак просит Ким Яну ненадолго задержаться. Джиу уходит одна. Но идёт медленнее, чем обычно. Блокнот под мышкой. Телефон крепко сжат в руке. На экране — три непрочитанных сообщения, но она не смотрит. Смотрит прямо перед собой, на линолеум под ногами, на мелкие царапины на плинтусе, на ничего.
«Правило, применённое без понимания того, ради кого оно существует, — это уже не правило. Это механизм».
Все силы Джиу уходят на то, чтобы убедить себя, что ДжейВайПи сказал эту фразу исключительно для Хёнджина. На их с Чаном… ошибку это не распространяется. Для них правила — это по-прежнему правила. Контекст сказанного директором был только для Джинни, и интерпретировать это иначе — попытка найти то, чего не было. А интерпретировать Джиу умеет — это её работа. Она шесть лет училась вытаскивать из текста именно то, что там написано, а не то, что хочется прочитать. Намерение законодателя. Буква закона. Не домыслы, не ощущения — факты.
А факт был таков: директор говорил о возвращении Хёнджина. Он процитировал принцип, который применил к конкретному случаю. Это она сама сейчас пытается притянуть всё к личному контексту. Хотя права на это не имеет.
Чану, — думает она. Но после сразу же мысленно вычёркивает последнее имя.
— Так как ты и до этого занималась почти всеми делами группы, которые касаются не судебной деятельности, решение для нас было очевидным. Мы не хотим нанимать нового человека, но хотим повысить тебя в должности, заработной плате и увеличить нагрузку. Если ты согласна, конечно.
Джиу не верит своим ушам. Она проработала в компании всего год, а начальство и сам господин Пак в том числе решили, что она достойна получить больше ответственности. Единственное хорошее событие за неделю заставляет появиться на её лице такую яркую улыбку, что Яну невольно начинает смеяться.
— Я так понимаю, что это «да»? — спрашивает она.
Джиу много раз кивает.
— Отлично, — хлопает женщина в ладоши. — Тогда мы с Чинёном после Кингдома проинтервьюируем тебя и к моему декретному отпуску начнём перевод.
Джиу ненадолго замирает.
— Проинтервьюируете? — переспрашивает с сомнение в голосе она.
Госпожа Ким стремится её успокоить:
— Да, но ты не бойся. Это будут вопросы не на профпригодность, а просто ознакомительная беседа по поводу новых обязанностей. Ну и морализаторство господина Пака, конечно, — усмехается она в конце. — Что-то по типу той его речи о правилах и их необходимости на собрании по Джинни.
Джиу проглатывает вязкую от волнения слюну, но всё же кивает. Она встаёт с места и кланяется начальнице:
— Спасибо за доверие, госпожа Ким. Я правда это очень ценю.
Женщина лишь улыбается.
— Ты никогда не подводила меня и мальчиков. Мы в тебе не сомневаемся. И ты в нас не сомневайся тоже. Чинён может быть… — она недолго подбирает слово, — эксцентричным в своих вопросах о необходимости иметь мировоззрение на рабочем месте, но во многом он в итоге оказывается прав. И желает он только лучшего.
Джиу хмурится. Господин Пак прав, когда говорит, что правила нужны только если помогают? Неужели госпожа Ким с ним согласна? Она решается спросить:
— Извините, я могу задать немного личный вопрос?
— Конечно, — с интересом выпрямляется Яну.
— Вы… Вы согласны с тем, что говорил господин Пак по поводу применения правил на собрании? С тем, что правило, которое требует бросить человека в самый тяжелый момент его жизни, — это уже не защита? И о том, что правило, применённое без понимания того, ради кого оно существует, — это уже не правило, а механизм?
Госпожа Ким смотрит в пол и улыбается каким-то своим мыслям.
— Тебя смутили его слова, потому что ты всегда верила, что если правила существуют, то они написаны уже с учётом того, что их нужно применять без исключения?
Джиу прикусывает щёку.
— Наверное, да. Я привыкла думать, что буква закона или правила созданы на основании опыта и принципа помощи большинству. И раз они существуют, то мы не можем нарушать целостность системы себе в угоду.
— Понимаю, — кивает начальница. — Но не подумала ли ты после, что система раз от раза может меняться? И в зависимости от этого, правила в том или ином случае могут оказаться нерабочими.
— Обычно это исключения. И это погрешность системы, потому что исключения она не покрывает, — рассуждает Джиу.
Яну кивает.
— Да. Мы сейчас с тобой обсуждаем написанные правила — то есть букву закона. Но ты, кажется, забыла о ещё одной важной составляющей. Помимо буквы, у закона есть дух. Ты помнишь, что это?
Внутри Джиу что-то медленно начинает скручиваться, заставляя поёжиться. Ей кажется, что разговор, который она затеяла, может привести к итогу, на который она не готова.
— Помню, — отвечает она в итоге. — Дух закона — это его изначальный смысл. Это то, ради чего он был принят, его высшая цель.
— Именно, — кивает Яну, — и разные юридические школы ставят разный постулат во главу своих принципов. Для кого-то важнее форма, а для кого-то — истинный смысл. Для господина Пака — второе. Для меня — тоже. А вот ты, судя по всему, обычно принимаешь за главное именно правила, а не цели, ради которых они созданы.
— Я, — Джиу чувствует растерянность, — если честно, я просто никогда не думала, что в моей работе встанет такой вопрос. Что он вообще может возникнуть таким образом и в таком контексте.
Видя растерянность подчиненной, Яну подходит к ней и берёт за руку:
— Послушай меня, Джиу, — мягко говорит она. — Я вижу, что последнюю неделю ты практически не выходишь из кабинета и не общаешься со своими друзьями. И твои слова сейчас подсказывают мне, что дело именно в том, что ты вошла в конфликт своих принципов с принципами кого-то из ребят.
Она решает не конкретизировать имя. Хотя обе понимают, о ком она.
— Господин Пак растит айдолов в компании, вкладывая им своё мировоззрение. Все здесь пропитаны духом и не смогут понять твоё доверие формализму. И это нормально. Но тебе следует подумать, что для тебя действительно имеет ценность: то, что написано, или то, что заложено изначально. Если в правило изначально было заложено защищать людей, но в один момент оно оборачивается против нас — мы не применяем это правило. Потому что дух превалирует над формой. Потому что дух родился раньше этой самой формы. И потому что дух — это то, ради чего эти правила создавались.
Джиу прикусывает губу и хмурится. Не потому что ей непонятны слова начальницы. Наоборот — теперь она поняла всё. И ДжейВайПи, и Чана, и то, что он пытался ей сказать неделю назад в этом самом кабинете.
Правило, применённое без понимания того, ради кого оно существует, — это уже не правило. Это механизм.
Она проглатывает подступающие слёзы и смотрит начальнице прямо в глаза.
— Скажите, а работают ли эти принципы, если дело касается личных отношений?
— Принципы на то и принципы, — улыбается госпожа Ким, — они работают всегда. Потому что они — основа всего, на чём потом пишутся правила. И если тебя гложет вопрос о том, как же мы можем так обращаться с правилами, то лучше начни терзаться другим.
— Каким? — спрашивает Джиу, крепче сжимая руку женщины.
— Что это за правила такие, которые заставляют тебя страдать, если должны оберегать?
Джиу выдыхает.
Что-то в её голове начинает перестраиваться.
***
Следующее утро начинается примерно так же, как и предыдущие шесть. Чан выходит из лифта на четвёртом после совещания с менеджментом — и видит её у доски объявлений в конце коридора. Странно, учитывая, что на доске этой все объявления касаются только трейни: даты экзаменов, изменения в расписании залов и прочая информация. И Джиу выглядит так, будто стоит возле доски исключительно с целью занять время. Но выглядит, как обычно, очень по-рабочему, что-то с интересом читая. Хвост собран наспех, одна прядь выбилась и свисает вдоль виска. Он знает эту прядь — он её сто раз заправлял. Чан делает шаг. Джиу будто чувствует — и оборачивается. Их взгляды встречаются. Ровно на секунду у неё на лице появляется ядерная смесь эмоций, в которой даже издалека Чан успевает разобрать ярко превалирующий страх. Джиу сглатывает, испуганно шаря по лицу Криса, и резко на пятках разворачивается, направляясь в противоположную сторону. Делает она это быстро и деловито. Чан стоит посреди коридора и смотрит ей вслед. Внутри это тянущее чувство, которое живёт где-то под рёбрами теперь уже седьмой день. Как заноза, до которой не дотянуться. Он выдыхает. Идти за ней кажется ему не лучшей идеей. Только не после того, как, обернувшись на переговорную, он видит застывшего в дверях Сынмина. И выглядит макнэ, будто явно понимает больше, чем должен.~
У них перерыв на репетиции — минут двадцать, не больше. Чан сидит на полу у зеркала, вытянув ноги, телефон в руках. Он пишет. Стирает. Пишет снова — старается, чтобы вышло как можно короче и нейтральнее. Можем поговорить сегодня? Отправляет. Смотрит на экран. Доставлено. Сердце почему-то пропускает удар. Затаив дыхание, он ждёт. Через две минуты видит новый статус — прочитано. Он ждёт. Экран не гаснет, Чан держит смартфон в руках и, как идиот, смотрит на вторую галочку рядом с её именем. Но три заветные точки не появляются. Вообще ничего не появляется. Чан кладёт телефон экраном вниз. Смотрит в потолок. Выдыхает, прикрывая глаза. Неужели пошёл уже восьмой день? Он поднимает телефон снова. С видом озабоченного падением акций многомиллиардной компании директора начинает набирать другое сообщение — что-то длиннее, объяснение, половину того, что хотел сказать ещё неделю назад. О том, почему поцеловал её, о том, как все страхи и переживания, которые таились в нём долгое время, испарились после этого. Смотрит на текст секунд десять. Цокает и откидывает голову назад, больно ударяясь о зеркало. Стирает всё до последней буквы. Убирает телефон в карман и медленно поднимается на ноги. Чёрт, в репетиционной он не один. Джисон, сидящий напротив со стаканом воды, быстро отводит взгляд, начиная внимательно что-то изучать на своих кроссовках. Ему явно неловко. — Что? — слишком резко спрашивает Чан. — Ничего, — говорит Джисон. — Просто задумался. Чан смотрит на него ещё немного. Кажется, у него начинается паранойя — будто все вокруг уже всё знают. И будто знают то, что у них с Джиу не всё хорошо. И главное — почему не всё хорошо. Джисон делает большой глоток воды. Чан решает не продолжать разговор. Вечером он звонит ей. Гудок. Второй. Третий. Сброс. Чан смотрит на экран. Вызов завершён — 00:03. Три секунды. Джиу взяла телефон, увидела его имя и нажала отбой. Всего три секунды понадобилось ей на это решение. Он снова пишет. Одно слово. Джиу. Больше ничего. Прочитано — через минуту. Тишина. Их диалог теперь выглядит как список его заметок в чате. Это начинает раздражать.~
Бан Чан считает время. У Джиу пять минут назад начался обед. Чан грузно вздыхает. Она могла бы быть здесь. Могла бы ворчать, что в студии слишком душно, что он опять не ест нормально, что на работе у неё сплошной бардак. Могла бы сидеть напротив и смотреть так, будто делает ему одолжение. И Чан бы сейчас не отказался даже от такого взгляда. Ведь это хотя бы что-то. Он невольно проверяет смартфон. Пусто. И в этом «пусто» от неё он живет уже девятый день. Почему-то непривычно, тягостно и до отвращения грустно из-за отсутствия девушки в жизни. И только он кладёт телефон на стол, как дверь открывается без стука. Он собирается было начать читать лекцию о том, что даже если дверь не закрыта, стучаться всё равно надо, пока не видит своего гостя. Это сам Ли Минхо. Он неспешно, не обращая никакого внимания на Чана, проходит внутрь, лениво оглядывается и хмыкает, останавливая пытливый взор на лидере. — Ты опять сидишь, как брошенный герой дорамы. Чан фыркает, откидываясь на спинку стула, но с танцором не спорит. Минхо садится сбоку от стола, разворачивая стул задом наперёд, и упирается подбородком в спинку. Чан перестаёт крутиться на стуле, следуя за его передвижениями, и фиксирует себя так, чтобы сидеть к парню лицом. — Что-то случилось? — спрашивает он Минхо спустя продолжительную паузу, в которую тот на него слишком хитро и прямо смотрел. — Если только у тебя, — с тут же выползающей на лицо ухмылкой отвечает он. Чан закатывает глаза. — Не начинай. У меня нет на это сил. Минхо кивает. Но едва Крис успокаивается, как следующее же вылетающее из его рта предложение приводит его в новый приступ раздражения. — Сегодня твоя подружка предпочла другого… — надувая губы, Минхо кладёт на спинку стула локоть и подпирает им подбородок. — Чт… что? — хмурится он. — Ты о ком вообще? Минхо, если ты пришёл сюда, чтобы поиздеваться надо мной… — Я про Сынмина, — перебивает его парень, будто ничего значительного в словах лидера и быть не может, — и Джиу, само собой. Они обедали вместе. — Они нередко вместе обедают, — почти выплевывает слова Чан. Минхо облизывает губы, формулируя следующее предложение. Он знает — чтобы добиться от лидера быстрого эффекта, нужно рубить с плеча. — Я знаю, что вы с Джиу целовались перед разговором с Кван Соном на крыше. И что Джиу избегает тебя именно после этого, я тоже догадался. — Ничего она меня не избе… — хмурясь, начинает задавать сначала сам себе вопрос Чан. Но когда спустя секунду до него доходит, что только что сказал друг, он резко поднимает глаза, сталкиваясь с хитрым прищуром Минхо: — ТЫ ЗНАЕШЬ О ЧЁМ?! Он вскакивает со стула. Минхо лениво отрывает вновь недавно положенный подбородок от спинки стула. Чан нависает над ним грозной тенью. — Откуда ты знаешь? — тихо и с нажимом спрашивает он. Но танцор остается стоически спокойным. Он не поднимается с места, выдерживает небольшую паузу, но в итоге всё же решает не мучить лидера. — Вас видел Джисон. На лестнице по пути обратно он сказал Сынмину. Сынмин рассказал мне, — не без удовольствия глядя на мечущийся по студии взгляд Чана, он решает всё-таки успокоить его: — Больше никто не знает. Чан закрывает глаза на секунду и тяжело выдыхает. Он не злится, нет. Даже не раздражается. Просто устает в тысячу раз сильнее. Значит, те взгляды Джисона и Сынмина ему всё-таки не почудились. Минхо хмыкает, пока лидер упирается руками в бока и, мотая головой, смотрит куда-то вдаль. — На самом деле, я пришёл, чтобы сказать, что тебе нужно поговорить с ней. Джиу очень напряжена от неопределённости и из-за этого не может ни спокойно провести время с нами, ни в целом выдохнуть, — склоняя голову, говорит наконец Минхо правду. Чан поворачивается к нему. Хочет что-то съязвить про то, что не нужна ему армия советчиков, но передумывает. Потому что за девять дней сам ничего полезного не сделал. — Я хочу, — отвечает он, устало плюхаясь на кресло обратно, — но Джи постоянно убегает от меня. И ощущение, будто все вокруг, даже ещё не зная о поцелуе, уже давят. Всё… — он ищет слово и не находит, — сложно. — Сложно, — кивает Минхо. — Но это не значит, что не решаемо, правда? Ты и не с такими проблемами на нашем веку разбирался. Крис усмехается и с азартом смотрит на парня. Тот усмехается в ответ. — Только прошу тебя, — неожиданно серьёзно смотрит он на своего лидера, — после того, как доберёшься до госпожи Хан, не сделай из неё очередную интрижку. С Джиу тебе этого так просто не простят. Как минимум, Сынмин. Чану впору бы сказать, что его личная жизнь, любые его с Джиу отношения — это не их дело. Никто не имеет права лезть к ним и указывать, как строить или не строить эти самые отношения. Но чувствует он совершенно противоположное — спокойную радость. За то, что его мемберы так переживают не только о его отношениях с девушкой, в которую он влюблён, но и о ней самой. Тот факт, что многие в группе уже любят Джиу и стараются о ней заботиться, говорит ему, что выбор его сердце спустя столько лет тишины сделало правильный. Поэтому вместо нотаций или грубости, он отвечает Минхо: — Она не интрижка. Она даже не просто мне нравится. — Не просто нравится? — тон голоса Минхо не может скрыть оживлённого удивления. — Сильно нравится? Чан поворачивает голову к дивану, на котором столько раз сидела Джиу, и ровным тоном уверенно проговаривает больше для себя, чем для внимательно глотающего его слова Минхо: — Нравится мне ананасовый сок. Нравятся мне прекрасно отлаженные микрофоны. А Джиу… — он прикусывает губу, пытаясь подобрать слова, — Джиу — это девушка, о которой я первым делом думаю, когда встаю и ложусь спать уже месяц, она та, ради которой я готов рискнуть очень многим, и та… — он вздыхает, сбиваясь от резко накатившего волнения. — Я всю жизнь делал всё, чтобы мои люди были счастливы. И почему с Джиу должно быть иначе? Она ведь тоже — наша. Последние слова Чан говорит, уже глядя на Минхо таким чистым взглядом, так спокойно и без колебаний, что все и без того маленькие сомнения внутри танцора мгновенно испаряются. Он лишь кивает. Это даёт лидеру возможность продолжить озвучивать поток рвущихся наружу и слишком долго скрываемых мыслей. — Джиу уже ощущается своим человеком. Настолько, что я даже не представляю, как жить так, будто её нет. И представлять не хочу. Но и что делать дальше, я не понимаю. Минхо медленно улыбается — без насмешки, а неожиданно тепло и искренне. Не отвечая сразу, он поднимается со стула, отодвигает его на место и, прежде чем направиться к выходу, облокачивается ладонью о стол, наклоняется к лидеру и говорит: — То же самое, что ты делаешь ради всего, что любишь. Упрямо работать и не сдаваться. Пару раз похлопав улыбающегося Чана по плечу, Ли Ноу покидает студию, полностью удовлетворённый разговором, который изначально предполагался быть долгим и тяжёлым. Чан снова остаётся один. Но на этот раз он впервые точно знает: надо действовать. Всю жизнь он считал, что правильно — это защищать своих людей. Делать так, чтобы они были счастливы. Ради этого он спорил, ругался, жертвовал сном, силами и собственными желаниями. И если ради счастья своих ребят он был готов бороться с кем угодно, то почему ради своего счастья Джиу должен сдаться? Ведь правила, даже те, которые казались верными всю жизнь, могут оказаться неприменимы для его ситуации. А следовать правилу бездумно, особенно если оно ранит тех, кого любишь, — это игнорировать здравый смысл и превратиться в раба бездушных инструкций. А таким он никогда не был.***
В это же время. Джиу.
— Ты готова? Яркая улыбка Айи озаряет Джиу полуденным солнцем. Юристка смотрит на девушку снизу вверх, сидя на корточках. Она пытается найти в бездонной сумке крем для рук. — Размерчик сумочки у тебя что надо! — смеётся Айя. — Я бы сюда уместила половину косметического чемоданчика… Если не весь… — глядя на то, как рука Джиу по локоть исчезает внутри, добавляет она. Ответом визажисте служит глухая усмешка. — Так удобнее. В ней помещается всё, что надо или может понадобиться мне или кому-то из ребят. — Кому-то из ребят? — Айя с интересом склоняет голову. — Ты носишь в ней жёсткий диск и микрофон для Чана-оппы? Джиу фыркает. — До такого не дошло, — с облегчённым выдохом она достаёт крем из недр сумки. — Я ношу влажные салфетки, капли от сухости глаз, капли для носа, сухие салфетки, книгу, пластыри и мазь от ушибов и кипы рабочих бумаг. Про маленького друга Вульфчана Джиу тактично умалчивает. — Ого… — слыша всё перечисленное, хмурится Айя. — Это… почти профессиональный набор спасателя. — Ага, — намазав руки кремом и кинув его обратно в бездонное пространство сумки, Джиу встаёт, привычно смотря на девушку сверху вниз, — и пригодилось это всё уже не раз. — У тебя хронический насморк и сохнут глаза? — визажистка не спеша направляется к выходу, продолжая задавать вопросы. — Не у меня, — еле заметная улыбка появляется на лице Джиу. — Это господин Бан вечно страдает от сопливости. Во многих её… проявлениях, — не сдерживается она, позволяя себе ухмылку. — А капли для глаз у меня воруют и он, и Джисон, и Чанбин. Когда долго сидишь в студии за компьютером, без них трудно. Айя кивает. Её уже даже не удивляет то, насколько близкой Джиу стала для парней. Это выглядит так естественно, будто она с ними со времён трейни. Перед выходом из отдела, она оглядывается на место Джиу. — А вторая сумка зачем? Джиу повторяет за ней. Точно. — Для зала, я сегодня пойду на бокс. — Ты ходишь на бокс? — не без доли восхищения интересуется девушка. Джиу засовывает руку в карман чёрных штанов и разминает лопатки, проверяя, действительно ли её ответ будет правдивым. Чувствуя боль в мышцах, она с чистой совестью отвечает: — Да, в последние пару недель времени стало больше. Я хожу в зал чаще. На новый кивок Айи уже юристка задаёт свой первый вопрос. — Айя, а ты… ты точно уверена, что будет нормально, если я пойду с вами? Айя на это с неожиданной для себя дерзостью вздёргивает подбородок, глядя Джиу прямо в глаза: — Естественно. Там будут мои подруги, которые очень хотят с тобой познакомиться. Не все вокруг страдают от стереотипов, госпожа Хан. Джиу смеётся, глядя на то, как милая низкая девочка с накрученными на плойку блондинистыми волосами так бойко ей отвечает. — Ладно, прости. Я не хотела тебя обидеть, — склоняет голову она, начиная спускаться по лестнице. По дороге приходится пропустить двух во всех ноги бегущих менеджеров Twice. — Мне непривычно снова знакомиться с людьми вне работы. — Вот и отлично, — юристка не видит, но слышит, что идущая позади Айя улыбается. — Это просто обед с моими подружками. Они весёлые и болтливые, ты не соскучишься. И плохого ничего они тебе не скажут, — более тихо добавляет она. Джиу опускает голову, чтобы скрыть благодарную улыбку. Странно. Айя говорит так легко, будто мир и правда не рухнет, если однажды позволить себе жить не только работой и обязанностями. Только вот Джиу никогда так не умела. Всю жизнь она сначала спрашивает себя, правильно ли поступает, а уже потом — чего хочет сама. И почему-то ей всегда казалось, что только так и живут взрослые люди.~
— Айгу, неужели все сюда ходят? — заливисто смеясь, спрашивает Джиу у Айи, когда та останавливается перед дверями ресторанчика господина Кима. Айя на секунду мешкается, хлопая накладными ресницами. Но поняв, о чём спрашивает Джиу, начинает застенчиво смеяться. — Чанбин посоветовал прийти сюда, — краснея, добавляет она. На губах Джиу медленно растягивается слишком коварная для столь обыденной ситуации улыбка. — Чанби-и-и-ни, значит, — медленно кивает она, наблюдая за тем, как румянец на лице визажистки из персикового превращается в багряный. — Он… он… — почти заикаясь, начинает объясняться девушка. — Со Чанбин встретился мне в коридоре случайно. Мы недолго поболтали и я… — она переходит на лепет, — я осмелилась напомнить ему о том, что он обещал дать послушать мне одну песню целиком, а он сказал, что прекрасно помнит об этом и… — Я же не допрашиваю тебя, расслабься, — пытается успокоить Айю Джиу, когда та втягивает через рот воздух, чтобы продолжить. Но эффекта это не имеет. Визажистка лишь размахивает руками перед собой, продолжая с удвоенной силой: — Нет-нет-нет, что ты! Я вовсе не хочу, чтобы тебе показалось, будто я забираю внимание парней на себя и… Брови Джиу ползут вверх. — Забираешь внимание парней на себя? — растягивая каждое слово всё сильнее, спрашивает она. Айя хлопает глазами. — Ну… да… — наконец успокаиваясь, отвечает она. Джиу фыркает. — Айя, — наклоняя к визажистке голову, назидательно начинает она, — если ты думаешь, что у меня присутствует монополия на внимание от Stray Kids среди стаффа, то нет. Если тебе по какой-то причине вдруг показалось, что я ревную тебя к Чанбину, Бан Чану или кому-либо из них ещё, — Джиу усмехается себе под нос, — то снова нет. Я дружу с некоторыми из ребят, но не считаю при этом, что в их окружении не должно быть ни одной приближённой к ним женщины, кроме меня. Я им не мать, — она делает небольшую паузу и, задумавшись, тяжело вздыхает, решая добавить: — и даже никому из них не девушка. Айя понимающе улыбается и опускает глаза. Но внутри, где-то прямо в горле, она чувствует этот неприятный комок, не позволяющий расслабиться до конца. Ведь «воровать внимание чужих парней — это некрасиво. Особенно таким нищенкам». И Айя выучила это давно. Так ей сказала одноклассница, которая побила её за школой, когда Айе в любви признался парень, нравившийся той. Потом он же и защитил визажистку. Но урок она всё же запомнила. Как и ещё один: нужно быть тихой, но нравиться. Нравиться парням. Ведь чем больше ты им нравишься — тем больше шансов, что всё у тебя будет хорошо. — А что за песню тебе должен дать послушать Чанбин? — видя очень сложное выражение на лице Айи, решает сменить тему Джиу. — Он включал её на эфире около месяца назад… или больше, — пытается объяснить девушка. — Там было демо с голосом Сынмина. — А, я поняла, — кивает Джиу. — Ты уже слышала её? — с интересом спрашивает Айя. — Нет, — мотает головой юристка. — Я вообще редко заранее слушаю песни ребят. Чан очень часто из принципа не даёт мне этого делать, — кривя в конце губы, добавляет она. — Серьёзно? — у Айи не получается сдержать смешок. — Ага, — усмешка слетает и с губ Джиу, — мы как-то раз с ним повздорили из-за того, что он поменял три песни, данные которых я уже внесла во внутреннюю систему и хотела оформить для передачи в КОМСА. Я сказала, что ему следует слушать свои демки менее придирчиво, потому что никакой принципиальной разницы между двумя последними я вообще не слышу, как и наверняка сотни тысяч людей, которые потом будут слушать его дурацкий трек. Айя с придыханием ахает: — А он что? Джиу закатывает глаза. — А он сказал, что в таком случае это мне не надо слушать его демки и достаточно довольствоваться итоговым «дурацким треком». Я ответила: «Отлично, меньше придётся к тебе шататься», а он мне: «Отлично, меньше придётся мыть кружки из-под твоего дурацкого чая». И я ушла. — И долго вы были в ссоре после этого? — Через два часа общались как обычно, — пожимает плечами Джиу. — Серьёзно? — распахивает глаза визажистка. — Ну да, — Джиу сперва на секунду заминается. — Если честно, это даже не ссора для нас. Я бы сказала… это эмоционально окрашенный диалог. — Да, — то ли нервно, то ли с иронией посмеивается Айя, — диалоги у вас… и правда зачастую эмоционально окрашенные. Джиу не успевает сказать ещё пару ласковых эпитетов в сторону лидера Stray Kids, потому что Айя поворачивает голову в сторону и вскрикивает: — Мива, Изу! Пока девушки по ту сторону перехода размахивают руками в ожидании зелёного света, Джиу присматривается: обе в джинсах и футболках, причём полностью чёрных и с такими же чёрными масками на лице. Одна — та, что пониже, с чёлкой-шторкой и волосами, забранными в тугой низкий пучок, небрежно покручивает свой пропуск на шнуре и выглядит очень активной. Вторую Джиу узнаёт без труда — это Изуми, её недавняя новая знакомая. Она с прошлой встречи не изменилась: осанка идеально ровная, силуэт элегантный, а взгляд прямой и спокойный. — Видишь, — когда загорается зелёный и девушки начинают переходить дорогу, Айя поворачивается к Джиу, — здесь все свои! Джиу ей улыбается. Внутри становится спокойнее, а живот начинает приятно урчать, подавая признаки жизни, — хочется есть. Это хорошо. Девушки здороваются и знакомятся на пороге кафе и заходят внутрь. Джиу впервые в свободное время не думает о Чане. Зато думает о ДжейВайПи. Вернее, о том, что он сказал сегодня утром. Правило, которое требует бросить человека, — это удобство. Красивая фраза. И очень в его высокопарном стиле. Однако, несмотря на всю вычурность, — верная. Джиу ведь и сама не раз говорила что-то похожее — в другом контексте, про другие случаи. Спустя двадцать минут, прямо во время фазы активного поедания самгёпсаля и заедания его нэнмёном, за столом тема нанесения макияжей айдолкам из женских групп начинает сменяться. — Мива, — сдержанно, но всё же колко замечает Изуми, — ты красишь только девушек. Каким же образом ты постоянно умудряешься цеплять себе парней-айдолов? Мива встряхивает чёлкой, когда боком наклоняется к стене, заливисто смеясь. Айя хихикает, прикрывая ладонью рот. Джиу улыбается, переворачивая на гриле грибы. — Очень просто, моя любимая Изу, — вскидывает брови она, когда первый приступ смеха проходит. — Я ношу в косметическом чемоданчике магнит для мужчин! Изуми на это ухмыляется, мотая головой. — Если честно, я вообще не понимаю людей, которые отказываются от отношений из-за работы. Работа работой, а жизнь-то одна, — Мива деловито подхватывает жестяной стаканчик с холодным чаем. Девушки смеются, шутливо журя подругу за то, что она, как обычно, превозносит дела сердечные над работой. Джиу улыбается, но только ради приличия. А внутри удивляется: Для них это всё сейчас звучало так просто. Будто счастье само по себе может быть достаточной причиной. Джиу и так тоже никогда не думала. Сначала нужно было убедиться, что имеешь право быть счастливой. И только потом позволять себе хотеть чего-то. В ограниченном количестве, конечно же. — Мне кажется, в вопросе соглашаться ли на отношения с айдолом, многое зависит от компании, — добавляет Айя. — Думаешь? — заворачивая новую порцию мяса в соусе твенджан в лист периллы, спрашивает Мива. — Я уверена, что заполучила бы практически любого айдола из JYP, если бы когда-нибудь на вас работала. Она заботливо кладёт сверху кусочек кимчи и, заворачивая лист в плотную сумочку, заканчивает: — Хотя выбор у вас, конечно… не богатый. Маловато парней моего возраста, так что пришлось бы выбирать кого-нибудь из Детей. Джиу невольно фыркает. — А что? — закидывая в рот получившийся ссам*(Мясо, завернутое в листья зелени — 쌈. Это не просто конкретное блюдо, а целая кулинарная традиция и способ употребления пищи. Слово «ссам» буквально переводится как «завёрнутый» или «пакет») интересуется Мива. — Думаешь, я не мутила с популярными айдолами? — она насмешливо вскидывает подбородок. — Это мы просто имён не называем! — Нет-нет, — мотает и головой, и руками для пущей убедительности Джиу, — здесь дело не в тебе. — А в чём же? — наклоняется подруга Айи ближе к юристке. Айя перехватывает инициативу на себя, решая ответить: — В JYPE строже следят за отношениями внутри компании. И санкции действительно применяют. — Только если отношения обнаружат, — поднимая вместо указательного пальца металлические палочки, подмечает Изуми. — И то, было это раза два и по особым причинам. В общем и целом всем плевать. — Да, — кивает Айя. — Но будем честны: обнаруживают пары почти всегда. Отношения остаются в секрете, только если они успевают расстаться до обнаружения или… — Если это и не отношения вовсе! — улыбаясь, заканчивает за подругу Мива. — Именно это я и предпочитаю. Так что охомутала бы я какого-то нибудь Бан Чана или Ли Минхо, поигрались бы мы пару-тройку месяцев и разбежались. Джиу давится водой. Ну вот опять. Почему все разговоры ведут к Бан Чану. Он что, четвёртый Рим?! И снова все беседы о нём переплетаются с темой отношений и секса. — Всё в порядке? — поворачивается сидящая рядом с ней Изуми, пытаясь оценить степень трагедии. Джиу продолжает откашливаться, но всё же кивает. Айя смотрит на свою подругу с явным осуждением. Мива пару раз хлопает глазами и тихо спрашивает: — Что не так? — Всё в пор… — сквозь кашель пытается успокоить её юристка, — в порядке. Джиу делает ещё несколько контрольных откашливаний в салфетку и, вытерев нос и рот, выпрямляется к выжидающе смотрящим на неё трём парам глаз. — Меня просто позабавило то, что всем в очередной раз в постель нужен именно Бан Чан, — пытается оправдаться она. Кажется, для Мивы это работает. Она хмыкает и бойко отвечает: — Конечно. Он в этом плане легенда. Что-то вроде Эвереста, который каждая уважающая себя охотница на айдолов должна покорить. Джиу улыбается. Айя, видя её спокойную реакцию, немного расслабляется, позволяя себе опустить плечи. Но смутное чувство лживого спокойствия не даёт ей окончательно потерять контроль над продолжающимся диалогом. Ведь тема этого диалога важна ей так же, как и Джиу. Нельзя, чтобы госпожа Хан узнала об одной маленькой неприятной детали. — Чан бы не стал спать с тобой, — как назло подмечает Изуми своим холодным колким тоном, — а Минхо… в его ориентации я вообще не уверена. Мива прыскает от смеха, не успевая засунуть только что собранный ссам себе в рот. Айя ошарашено смотрит на подругу. Джиу лишь ближе пододвигает к себе тарелку с нэнмёном. Нужно что-то пожевать, чтобы мысли о Чане и картина их поцелуя перед глазами на фоне всей этой беседы покинули её разум. — Ты думаешь, что он… гей? — шёпотом спрашивает у неё Мива. Она так низко наклоняется над грилем, что жар от него обдаёт её лицо и щёки девушки моментально краснеют. Изуми пожимает плечами. — Я не знаю. Но я знаю двух айдолов-геев, с которыми была трейни. И они были очень на него похожи. Так что… я просто провожу параллель, — девушка палочками поддевает кусочек мяса на гриле и сменяет вместе с этим тему: — А Чан бы тебе не светил, потому что он не достался даже Айе, хотя у них что-то намечалось. Весь воздух в лёгких белокурой визажистки куда-то улетучивается, а органы будто разом скручиваются между собой. Она с большом усилием поднимает глаза на Джиу. И обнаруживает то, чего так боялась: пристальный, удивлённый и будто холодный взгляд. Но юристка молчит. Зато Мива, к сожалению, нет: — Ой, да ладно, он всего-то сделал ей пару комплиментов и потрогал за талию пару раз, — закатывает глаза она, наконец прожевав своё мясо с овощами. — Если бы Айя не медлила — мы бы тут давно обсуждали темы поинтереснее. Айя поджимает губы. — Вовсе ничего такого не было! — её голос звучит неожиданно отчаянно. — Бан Чан-оппа очень дружелюбный, но он никогда не пересекал со мной границы. — Потому что ты не позволила, — снова поднимая вверх палочки вместо указательного пальца, добавляет Изуми. — Если бы позволила, может быть, что-то и получилось. Прямо посреди разговора Джиу ловит себя на странной мысли: никто из девушек не выглядит плохим человеком. Никто не кажется безответственным. И почему-то ей становится страшно от мысли, что, возможно, проблема никогда не была в правилах. Возможно, проблема была в том, что она сама просто не умела жить иначе. — Ну здесь уж не нагле-е-ей, — растягивает Мива. — В случае отношений мы бы уже оплакивали окончание сотрудничества с JYPE нашей подруги. Прямо как было у Мэй. — Мэй? — поняв, что слишком долго молчит, Джиу решает поддержать беседу. Она не помнила, чтобы видела её имя в папке. С другой стороны, когда она судорожно дрожащей рукой эту папку открывала, она вообще мало что разглядела от волнения. Посмотрела только последний материал. И то зря. Но лучше выяснить подробности сразу, чем послушать обрывки воспоминаний, а затем гадать, накручивать себя, жалеть и снова плакать. Вчера госпожа Хан и так уже успела пустить слезу, осознав, что даже спустя полторы недели после поцелуя чувствует то же самое, видя Криса: тягу к нему, желание прикоснуться, поцеловать снова и это гадкое, ненужное, но непреодолимое чувство любви. Даже несмотря на папку. На её вес. На кучу её содержимого. И на то, что она, как любезно снова сказал Кван Сон мерзким голосом в её голове, «на порядок тяжелее папок других мемберов, некоторые из которых вовсе пусты». — Ага, — подбирая кимчхи, кивает Мива, — у нас была знакомая танцовщица из 1Million — Мэй. И у них с Чаном была вроде как интрижка. Я точно уже не знаю, сама собрала эту историю из слухов. Так вот… — девушка начинает жевать капусту и продолжает, — спустя примерно месяц она, есте-е-ественно, начала привязываться и влюбляться. А наш секси Бан Чан ещё и в целом очень дружелюбный. Вот формула и складывается, — скрещивая палочки, подводит к делу Мива, — секс + совместное времяпрепровождение + дружелюбие = возникновение влюблённости. Если бы не два последних слагаемых, ничего бы с ней не случилось. На этих словах Джиу чувствует метафорическую пощёчину в свою сторону. Именно два последних у них с Чаном и было: дружелюбие + совместное время. Именно из-за дружбы с Чаном она в него и влюбилась. Она полюбила его как человека, потому что провела с ним много времени. А Чан, видимо, в это время по привычке решил, что раз эти две вещи у них сложились, то не лишним будет добавить и секс. Да она просто новая Мэй! Но правило существует не для других. Оно существует и для неё тоже. — А что с ней случилось? — слишком обеспокоено для девушки, которая с Мэй была даже не знакома, интересуется Джиу. — Она стала хуже работать, страдать по нему, а потом кто-то из своих же коллег её и сдал. В итоге Мэй отстранили от сотрудничества с JYPE, — пожимает плечами Мива. — Бан Чан наверняка с облегчением вздохнул. Он вроде даже говорил кому-то из ребят, что собирается расставить границы и отдалиться. — Вот как, — кивает себе под нос Джиу, опуская глаза. — Это было сто лет назад, — пытается сгладить ситуацию Айя. — Сейчас Чан совсем другой. — Возможно, — поддерживает её Изуми, — но едва ли он станет рисковать всем ради девушки на постоянную основу. Никогда не поверю, что Чан заведёт постоянные отношения раньше сорока лет. Джиу с трудом проглатывает ком в горле. В глазах начинает покалывать. В голове гудят мысли, которые она всеми силами хоронила, чтобы себя не расстраивать. — Оно и к лучшему, — небрежно отмахиваясь, поддерживает Изуми Мива, — айдолам ни к чему постоянные отношения. Они лишь портят им жизнь, карьеру и репутацию. — Ага, — поддерживает её Изу, — а про то, что происходит с их партнёрами, я вообще молчу. Справиться с тем уровнем хейта, который на них выльется, если отношения откроются… — У-ф-ф-ф, — дует губы Мива, медленно кивая, — на месте девушки, я бы из уважения не стала встречаться с Чаном. Утечки есть всегда, а последствия их иногда оказываются настолько тяжёлыми, что… — Да… — с грустью подтверждает Изуми, кладя палочки на тарелку и скручивая пустой гриль на минимум. Айя смотрит на Джиу. Джиу смотрит в пустую тарелку из-под нэнмёна. И взгляд её ничего позитивного не внушает. Девушка уже достаточно давно наблюдает за Джиу, чтобы быть уверенной, что сейчас с ней далеко не всё в порядке. И причиной этому точно является происходящий за их милым обедом разговор. Позвала, называется, весело провести время. — Хватит вам, — строго, насколько она способна, прерывает подруг она. — Полно и хороших случаев, когда работник компании и айдол встречаются. Не всё заканчивается, как у Шекспира в трагедиях. Джиу поднимает на неё глаза. Айя продолжает: — Может же быть такое, что людям настолько хорошо и комфортно вместе, что не встречаться — это почти преступление? — Может, но… — хочет было добавить зерно рациональности Изуми, однако Айя не позволяет. — И может быть такое, что человек, который никогда не любил и предпочитал жить легко, влюбляется в кого-то и жить так больше не может? — Вполне, — снова кивает Изуми. — Люди взрослеют и меняются. — И смысл тогда этим двум идеально подходящим людям оставаться одинокими и вечно терпеть растущее с каждым днём влечение?! Джиу перестаёт дышать, когда слышит из розовых уст белокурой визажистки вопрос, которым задаётся последний месяц, если не больше. Она лишь во все глаза смотрит на Айю, мысленно умоляя её сказать последний аргумент, чтобы хрупкий разум снова решил, что у неё есть шанс. Иногда всё, чего ей хочется, — это жить в собственной маленькой фантазии, где Чан и она вместе. И всё хорошо. Но Айя ничего сказать не успевает, потому что на последний её вопрос Изуми даёт ответ, который Джиу не раз давала и себе: — Мы не в любовном романе. Все влюблённые не могут быть вместе. Иногда людям лучше остаться тем хорошим воспоминанием, которое они друг другу подарили, чем пытаться превратить это в отношения и в итоге разрушить вообще всё. Джиу снова опускает глаза в пустую тарелку. Изуми права: есть вещи, которые они оба не могут себе позволить, даже если хотят. Она — разрушить себе карьеру и психику, а Чану репутацию. Чан — подвести свою группу и позволить такому грязному пятну, как отношения с ней, лечь на её историю. Он никогда так не сделает. — И вообще, в нашей среде, если человек действительно дорог, ему не всегда предлагают отношения, — заканчивает со знанием дела бывшая трейни. — Иногда ему предлагают только то, что могут дать, а остальное оставляют при себе. Не потому, что чувств нет, а потому, что чувств как раз слишком много. И у Чана, с его жизнью и уровнем ответственности, это было бы самым логичным вариантом, если бы он в кого-то влюбился. — Да-а-а-а, — тянет всё это время молчавшая Мива, — и если девушка будет любить Чана, она никогда не примет от него предложения встречаться. Потому что будет понимать, что стоит на кону. Изуми кивает. Встрепенувшись, Мива предлагает оплатить счёт и, протиснувшись мимо Айи, направляется к кассе. Изу отходит в туалет. Айя и Джиу остаются вдвоём. Обе смотрят друг на друга молча, но спустя несколько секунд Айя всё же говорит: — А я верю в невозможные истории любви. Джиу грустно улыбается. Её ответ даёт визажистке понять, что урок девушка выбрала усвоить от госпожи Изу: — А я верю в безопасность. И вижу реалии, окружающие нас, а ещё правила, Айя. У нас есть правила. Последние слова юристка говорит со всем знанием дела, но с таким опечаленным выражением лица, что сердце Айи сжимается. Ей хочется сказать, что практически все на эти правила плевали. Но она себя останавливает, потому что знает, что Джиу и Чан — не все. А реалии Джиу решает разглядеть такие, в которых не каждая взаимность становится отношениями. Она видит те, где любовь становится чем-то, о чём люди предпочитают молчать до конца жизни. И решает промолчать о своих чувствах к Чану: ради группы, ради него, ради себя. Чего бы то это ни стоило.***
В этот же вечер. Студия Чана.
Он просто не может найти себе места. Едва Чан заставил себя доделать запланированные на день дела, он вскочил со стула и стал ходить взад-вперёд по комнате. И продолжает делать это уже пятнадцать минут, не меньше. Всё, что окончательно заняло последнее свободное пространство в его голове, — мысли о Джиу. — Нужно просто сказать ей, — бормочет Чан себе под нос, едва не спотыкаясь о стул. — Честно и от сердца рассказать, что я чувствую. Ну какой нормальный человек будет месяцами сходить с ума от чужой улыбки, если это «просто дружба»? Крис хмыкает от этой мысли. После поцелуя и полного принятия того, что на самом деле он испытывает к госпоже Хан, быть идиотом стало так легко. Ох эти его наивные фантазии в начале. Ведь ещё тогда нужно было заподозрить, что раз он позволяет себе даже думать о том, что эта новенькая его не зацепит, — это означало, что Джиу уже зацепила. Где-то глубоко, на уровне чего-то настоящего. А он так наивно был уверен, что «в его смену» никто не нарушит покой мемберов. А потом началось: прошло всего несколько месяцев, как Чан невольно стал искать ее в толпе стаффа глазами. Да, проиграл он гораздо раньше, чем это понял. Может, ей просто нужен кто-то, кто перестанет убегать первым? Кто наконец скажет то, что она сама не может заставить себя произнести? Кто возьмёт всё это на себя, скажет, что любит, и тогда ей больше не будет страшно. И тогда она перестанет считать их близость ошибкой. И тогда они наконец перестанут мучить друг друга. В конце концов, Джиу столько раз вытаскивала его самого. Столько раз говорила, что он не плохой. Столько раз заставляла посмотреть на ситуацию иначе. И сейчас почему-то сама упорно отказывается сделать то же самое для себя. Будто Чан должен спокойно смотреть, как она убеждает себя отказаться от того, чего хочет на самом деле, по непонятным причинам. Нет. Чем больше он думает об этом, тем меньше согласен. Правильным должно быть не то, что причиняет боль. Правильным должно быть то, что позволяет людям быть счастливыми. А если они оба любят друг друга и оба продолжают от этого отказываться, то это уже не ответственность. Это какая-то бессмысленная жестокость. Чан даже улыбается этой мысли, потому что всё ведь так просто: она любит его, он любит её. Да, страшно. Да, неправильно. Да, не ко времени и не к месту. Но разве не это они уже прошли вместе? Разве не тогда, на крыше, они оба сказали страху «хватит»? Хватит. Так Чан подумал тогда, прежде чем поцеловать её. Так Чан подумал сейчас, поднимаясь на шестой этаж.***
Джиу выходит из лифта. Белый свет уже не режет глаза, но остаётся таким же дискомфортным. У Чана в студии свет другой — мягкий и располагающий. Проморгавшись и мотнув головой, чтобы прогнать очередные не к месту лезущие о Крисе мысли, она ведёт плечом и снова поворачивает, выходя к их опенспейсу. Тренировка по боксу, который ей снова стало удаваться посещать во многом благодаря отсутствию Чана в жизни, закончилась позже обычного. Спортивный зал рядом с компанией, поэтому вещи можно оставить на работе, а затем поменять их на спортивную сумку. Этим Джиу удачно пользуется, три раза в неделю появляясь в JYPE после девяти вечера, чтобы сменить сумки. Удобно, тихо, никто не помешает. Никто, кроме Бан Чана, вальяжно развалившегося прямо на её стуле с телефоном в руках. Джиу замирает, рефлекторно отпуская ручку двери, и та ударяет её, когда закрывается. Чан поднимает голову на звук. Взгляд его подозрительно серьёзный. В связи с последними событиями само нахождение Кристофера Бан Чана в крыле юристов ничего хорошего не сулит. И по первой же его фразе Джиу понимает, что лёгким сегодняшний вечер после полутора часов бокса не будет. — Как дела? — блокируя телефон и аккуратно положив его на стол, спрашивает Чан. О Боже, нет. Джиу молча сглатывает, продолжая стоять в проходе. Единственное, чего ей сейчас хочется, — это сбежать. Только вот ноги не двигаются. А Чан, поднявшись со стула, медленно подходит к ней. К неровно дышащей, явно напуганной и загнанной Джиу. Не хочется видеть её такой, но если это цена взрослого поступка — Чан готов заплатить. — Ты тренировалась? — оказавшись на расстоянии вытянутой руки от девушки, предпринимает новую попытку начать диалог он. Ответ поступает не сразу. Всё ещё широко распахнутыми глазами Джиу сначала скользит по лицу Чана, плавно переходя ниже. — Я… да, — наконец собравшись с силами, она смотрит ему в лицо. Чан склоняет голову набок. Смотрит выжидающе, но глаза невольно скользят ниже. На Джиу чёрная облегающая футболка и широкие спортивные штаны. Волосы у неё заплетены в небрежную косу, пряди выбились, неровно обрамляя лицо. — Чем занималась? — Боксом, — она в волнении облизывает губы. Но парень это и так знает. Чан не отводит взгляд ни на секунду — даже не моргает. Щёки у Джиу розовые, глаза горят, а губы блестят. Такая красивая. Она тоже, как бы ни хотела, свои глаза не отводит — не может не смотреть. И это начинает притягивать к ней Чана магнитом. — Нашла силы вернуться? Он смотрит теперь только на её губы. Джиу сглатывает, немного их в конце размыкая. Что может быть привлекательнее? Только поцелуй. И хочется забить на всё, лишь бы получить его снова. — Да, появилось время в последние полторы недели, — отвечает Джиу медленно, пока глаза Чана смакуют каждое движение её губ. На первый взгляд их разговор выходит вполне обычным. Вопрос-ответ. Вполне себе классический смол-ток двух коллег. Двух коллег, в очередной раз едва удерживающихся от поцелуя. Но вот уже спустя пару секунд Джиу тянется к Чану — подсознательно, инстинктивно. Он отвечает тем же. Всего по шагу с каждой стороны оставляет между ними жалкие десять сантиметров. Чан начинает дышать тяжелее, грудь заметно поднимается и опускается. У Джиу же дыхание, наоборот, спирает. Всё происходит само собой и в полной тишине: его ладонь ложится на девичью талию, несильно надавливая, чтобы придвинуть ближе к себе. Джиу упирается руками в крепкую грудь, прикрытую чёрной футболкой. От Чана приятно пахнет. Или она просто соскучилась по его запаху? Неважно. Ведь вот он, спустя столько дней мучительного избегания, прижимает её прямо к себе и с мутными от желания глазами наклоняется, чтобы поцеловать. В этот момент трезвость берёт верх в мыслях Джиу. Она резко выдыхает и отшатывается — несильно, всего на полшага, но этого достаточно, чтобы ладонь Чана с талии соскользнула, а между ними снова протянул поток воздуха. — Не надо… — выдавливает Джиу из себя тихо и неуверенно. В эту секунду же она прекрасно понимает ещё одно: если не откажет сейчас, то потом уже не сможет. Причём независимо от того, что хочет Крис — отношений ли, интрижки или побаловаться ещё одним не обязывающим ни к чему контактом губ. Она готова принять всё, если это будет Чан. Просто катастрофа. Я в жопе, — осознаёт Джиу, когда видит смотрящее куда-то в пол явно раздосадованное лицо Чана. Но даже такой её робкий отказ останавливает его. Чан не двигается и не тянется следом за ней. Он и не сразу поднимает взгляд — физически просто не может. Его пальцы на секунду зависают в воздухе — там, где только что была её талия, прежде чем медленно сжаться в кулак. Затем он делает вдох, глубокий и рваный, и поднимает глаза. Теперь в них уже нет этой мягкости, от которой у Джиу только что сбивалось дыхание. Нет осторожности. И, самое главное, нет попытки держать себя в руках. — Конечно, — говорит он негромко и явно раздражённо. — Конечно «не надо». Всего полчаса назад он шёл сюда с абсолютной уверенностью, что их от счастья разделяет всего одно его признание. И чем же поцелуй не признание? Разве не очевидно: если парень целует девушку, причем не первый раз — это влюблённость? Почему Джиу снова убегает? Он действиями предлагает ей взять и разом выкинуть все страхи и сомнения. Чан облизывает пересохшие от волнения губы. — Какие-то полторы недели, да? — усмехается он, но без тени веселья. — Неужели ты решила, что этого достаточно? Что мы просто перестанем разговаривать, а потом однажды сделаем вид, что ничего не было? Джиу молча смотрит на него — все слова застревают в горле. Вообще-то именно так она и решила. И была уверена, что Чан сделает так же. Можно даже сказать, что госпожа Хан на опережение пошла, пожелав сделать это первее. Чтобы не чувствовать себя настолько униженной и настолько разбитой, если опередит он. — Я пытался, — говорит Чан тихо, но от этого слова в кабинете звучат, наоборот, громче. — Правда пытался. Пауза позволяет Джиу хотя бы немного обрести речь и вставить один вопрос: — Пытался? Чан кивает, заглядывая в её лицо. Неужели она правда не понимает? Неужели после всего, что между ними было, после всех его поступков Джиу не понимает, что он к ней чувствует? — Не получилось. Ни черта у меня не получилось, Джиу. Взгляд снова цепляется за девушку — её лицо, губы, руки, которые она теперь держит при себе, будто защищаясь. От него. И зелёные глаза, в которых он хотел бы разглядеть влюблённость, но не видит ничего, кроме смятения. — Не получилось что? — хмурится она. В ту же секунду, как Джиу спрашивает это, она понимает по взгляду Криса — зря. Чан, усмехаясь себе под нос, резко шагает к ней. В глазах плещется что-то безумное, когда он, наклоняясь к её лицу, цедит в ответ: — Не получилось не влюбиться в тебя по уши. Неожиданно фраза звучит слишком прямо даже для него. На мгновение Чан замирает, прислушиваясь к тому, как она ложится между ними — тяжёлая и уже необратимая. Но, безусловно, нужная. Страх окутывает и парализует всё тело и мысли Джиу. Вот чего она действительно боялась: не поцелуя, не тех моментов, которые между ними проскальзывали раньше. Больше всего Хан Джиу боялась услышать о любви. Пока Чан молчал, всегда можно было делать вид, что всё происходящее — ошибка. Что она просто влюбилась в друга, а он увлёкся, потому что был уязвим. И в итоге они оба оступились. Но любовь? Любовь превращает всё в настоящую катастрофу. Это уже разговор не об одном поцелуе, не о нескольких украденных моментах. Любовь подразумевает будущее. А будущего у них быть никак не может. Как только в голове всплывает диалог Изуми и Мивы, воздух разрезает новый всплеск эмоций от господина Бана: — Я перепробовал просто дохуя способов объяснить свои чувства чем угодно, кроме любви, — продолжает он тише. — Пытался разложить всё по полочкам. Объяснить себе, что это бред. Что это стресс, куча навалившихся проблем разом, а ты просто вовремя появившаяся рядом девушка, идеально выполняющая свою работу и разделяющая мои ценности. Это ведь не могло не подкупить, правда? Чан проводит языком по внутренней стороне щеки, мотая головой. — Но ведь, если подумать, вместе со всем этим ты ещё и максимально неподходящий вариант из всех возможных. Джиу даже не сразу понимает, почему от этих слов внутри что-то неприятно сжимается. «Неподходящий вариант». — Мы работаем в одной компании, мы оба связаны контрактом. И ты, и я — мы оба отвечаем за то, чтобы у группы не было проблем. Мы даже договорились делать для этого всё! И вот я обнаруживаю себя в один момент там, куда в здравом уме никого бы не допустил. Не просто не допустил — отношения со стаффом своей же группы — табу. Для всех, без исключений. И раньше придерживаться этого было не сложно. Уголок его губ дёргается. — Любой из ребят приди ко мне с таким — я бы даже слушать не стал, — показывает Чан указательным пальцем в пол. — Просто сказал бы «нет» и закрыл тему. Кислород в лёгких полностью кончается. Чан снова заглядывает ей в глаза — но на этот раз смотрит уже внимательнее, цепляется за детали, пытаясь найти там подтверждение своим тщетным предположениям даже в этот момент. Но не находит. Он выпрямляется. Нужно перейти к главной сути и сделать то, что он планировал изначально. — Я хотел решить это как взрослый человек, — продолжает он уже спокойнее, со второй попытки выравнивая тон голоса. — Поговорить, узнать, что ты думаешь об этом, вдруг ты тоже не жалеешь, — он сухо ухмыляется. — Но, как я заметил, ты решила проблему за нас обоих, да? Кривая улыбка растягивается на его красивом лице, заставляя Джиу нахмуриться. — Ты решила просто исчезнуть, перестать со мной разговаривать и сделать вид, что этого не было. Он снова коротко усмехается, опуская взгляд на секунду. — Удобно. Бесспорно, это очень удобно. Только вот я не могу это выключить по щелчку, — говорит Чан уже без насмешки, без раздражения, почти устало. — Не могу больше делать вид, что это ничего не значит. Он облизывает вновь пересохшие губы и на секунду замолкает, как будто в этот раз действительно взвешивает, стоит ли продолжать. И решает, что стоит. — Потому что это значит. И я, как бы ни пытался, не смог убедить себя в обратном. Короткая пауза позволяет Чану услышать неровное от волнения дыхание девушки. Он и сам снова дышит рвано, загнанно. — Я люблю тебя. Чан сглатывает, проводит языком по губам и чуть хмурится, раздражённый тем, как это прозвучало — слишком просто для того, через что он только что прошёл. — Пусть даже это… — он на секунду запинается, подбирая формулировку, но быстро продолжает, — пусть даже, если честно, это вообще не вписывается ни в какие мои планы, и я бы отдал многое, чтобы никогда не оказаться в ситуации, где люблю собственную юристку прямо в момент, когда группа начинает набирать огромную популярность и мы так близки к мечте. Но я полюбил. Джиу открывает рот. Вот они, три слова, о которых она мечтала. Наверное, с того самого дня, когда начала влюбляться. Но любовь не отменяет реальность. Любовь не отменяет контракты. Любовь не отменяет то, что она видела собственными глазами. Любовь вообще ничего не отменяет. А значит, если сейчас она скажет ему правду, они оба обречены. Чан ведёт плечом, будто пытается сбросить напряжение. Но не получается. Секунды тишины растягиваются для него в часы. Но лучше бы он действительно пережил часы молчания, чем ответ, который услышал от девушки. Джиу, воспалённый мозг которой пульсирует, пытаясь придумать ответ, понимает страшную вещь: если сейчас Чан протянет руку, она пойдёт за ним. Плевать куда. Плевать на всё. А значит, кто-то из них должен быть умнее. И, судя по всему, этим кем-то снова придётся стать ей. Что-то маленькое, но колючее начинает зреть в груди, прорастая прямо к горлу. — Спасибо, — то ли спрашивая, то ли просто неуверенно произнося, говорит Джиу. — Это очень смелое признание с твоей стороны. — Спасибо? — повторяет за ней Чан. — Это… всё, что ты ответишь? Да, всё-таки хуже, оказывается, быть может. Девушка выталкивает весь воздух из лёгких тяжёлым вздохом. В глазах Чана переливаются удивление, неуверенность и страх. — При всех моих, безусловно, тёплых и светлых чувствах к тебе я не могу дать никакого другого ответа. Чан отвечает отнюдь не ровно. — Что означает твой ответ? — он делает шаг навстречу. — Ты отказываешь мне? Почему? Джиу сжимает челюсть так, что зубам становится больно. Что-то маленькое и колючее в груди становится больше. И уже колется в горле, не давая нормально дышать. Но она напоминает себе, что кто-то должен сказать «нет» и провести черту. Пусть даже цена этого высока. И использовать она решает то, что больше всего на самом деле трогает её сердце: — Ты только что на протяжении пяти минут объяснял мне, почему я чуть ли не самая отвратительная кандидатура, чтобы быть твоей девушкой. Какой ещё реакции ты от меня ждёшь? Мне раздеться и прыгнуть на твой член, как, скорее всего, все девушки до меня? Расплакаться и поблагодарить, что сам Бан Кристофер Чан обратил на меня внимание и выбрал меня, несмотря на то… — она облизывает губы, вспоминая слова, которые Чан использовал, — что такие, как я, не должны тебе нравиться? Очередь стоять молча с лицом, полным недоумения, переходит к Чану. Он едва открывает рот, чтобы возразить, как Джиу новым потоком слов даёт знать, что ещё не закончила. — Если ты так сильно желаешь, чтобы моё имя оказалось в папке интрижек с тобой, то не стоит, — цедит юристка напоследок. — Я не пойду на это и не рискну своей карьерой ради ночи или пусть даже пары десятков ночей с тобой. Что-то маленькое и колючее уже вовсе не маленькое. Оно проросло к горлу, уничтожая всё хорошее внутри. Стук сердца слышен в ушах. Единственное, чего по-прежнему хочет Джиу, — сбежать. Она огибает Криса, подходя к своей сумке, и подбирает её с пола. Сухая, как выжженное поле, тишина между ними нарушается, только когда она оказывается у выхода из кабинета. И Чан понимает, что ничего из того, что он считал очевидным, для неё очевидным не было. Она не просто боялась последствий и не просто убегала. Джиу действительно верила, что для него всё это могло закончиться парой поцелуев и несколькими ночами. И от этой мысли внутри становится неожиданно пусто. — Значит, вот так ты обо мне думаешь после всего, что между нами было? — спрашивает он тихо, и в голосе нет ни раздражения, ни злости. Только усталость и что-то болезненно похожее на обиду. Джиу замирает. Крепче сжимает лямку сумки у плеча и ведёт челюстью. Если бы он только знал. — Ты достаточно постарался своим поведением показать мне, что другого от тебя лучше не ждать, — слышит Чан в ответ такой же разочарованный голос. — Я только что сказал тебе, что люблю, — тихо произносит Чан, всё ещё не сводя с неё глаз. — Я вообще никому этого не говорил, Джиу. Никогда не было человека, которому я бы хотел это сказать. Джиу поджимает губы. На секунду ей становится стыдно, а когда взгляд сталкивается с практически оленьими глазами Криса, она даже думает отбросить гордость, подойти к нему и, наконец забыв про всё, хотя бы обнять. Но Чан добавляет: — Я ведь даю нам такую возможность, а ты просто её упускаешь. И стоит словам сорваться с языка, как Чан едва не стонет вслух. — Я не это имел в виду, — тут же качает головой он. — Не то, что я делаю тебе одолжение. Я… Господи. Я просто не хочу, чтобы мы отказались от нас раньше времени. Джиу усмехается: — Возможность мне быть уволенной из JYPE за связь с айдолом? Возможность мне быть объектом ненависти ещё большего количества людей за отношения с тобой? Нет. Она слишком любит Чана для этого. И слишком хорошо знает правила, чтобы позволить себе поверить в сказку. Джиу полностью разворачивается к Чану. — Кван Сон ненавидит меня, и ты это прекрасно знаешь. Если он хотя бы заподозрит, что между нами что-то действительно есть, он уничтожит меня. Чан хмурится. Причём хмурится совершенно искренне, словно всё сказанное ставит его в тупик. Чем больше Джиу говорит о правилах, тем меньше Чан понимает. Он, казалось бы, полностью ими скованный и всегда ратующий за их соблюдение, в реальности исполнял их далеко не всегда. Для него правила всегда были способом защитить людей, инструментом в руках тех, у кого в компании есть власть. Но если люди страдают из-за этих правил, разве не означает это, что что-то пошло не так? — Он не просто добьётся моего увольнения, — голос Джиу в это время становится тише. — Он сделает так, чтобы я больше нигде не смогла работать. Он достанет всё: все слухи, все сплетни — всё, что сможет придумать. Он скажет, что я использовала своё положение, что охотилась за тобой, что специально влезла в группу. И ему поверят. Потому что это в какой-то степени даже не будет ложью. Чан открывает рот, но не находит слов. Нет, он действительно не подумал. Джиу снова разворачивается, чтобы уйти, но, ненадолго задумавшись, решает сказать последнее. Не потому, что хочет добить Чана, а потому, что хочет добить себя: — Ты так долго убеждал себя, что не должен меня любить, что так и не спросил себя, готов ли к последствиям этой любви. А ты не готов, просто находишься под влиянием эмоций и пока что не понимаешь этого. Спустя секунду Чан остаётся наедине со своим признанием, холодным светом в юридическом кабинете, спортивной сумкой Джиу на столе и, возможно, разбитым сердцем. Джиу по дороге домой понимает, что хуже быть всё-таки могло. И что самое ужасное — стало. Что-то колючее и большое внутри взрывается, выпуская слёзы наружу.***
Всю следующую неделю они не видятся. Всю неделю каждый мучается по-своему. Чан — сидит в студии каждый день почти до четырёх утра, не пуская за пульт никого. Чанбин решает его не трогать, списывая перемену настроения на волнение перед финалом шоу — у них есть реальный шанс выиграть. А значит, ставки для лидера автоматически возросли в несколько раз. Джисон же предпочитает Чана не трогать, потому что не хочет попасть под горячую руку. А ещё потому, что в компании есть другие комнаты, где он может писать музыку. Студия пустая, за исключением не вылезающего из неё лидера. Час ночи, может, больше — Чан перестал смотреть на время где-то после десяти. В наушниках играет один и тот же черновик песни на повторе уже минут двадцать. Он слушает слова, которые написал пару месяцев назад и дописал вчера, наскоро записав и сведя сегодня. Каждый новый повтор песни всё сильнее оседает внизу грудной клетки, больно надавливая. 어디 가지 말고 곁에 있어 줘* (Никуда не уходи, останься рядом) 말해 봤자 이미 너무 늦었어* (Я всё сказал, уже слишком поздно) 꿈에서도 그려왔던 너* (Ты снилась мне) 어느새 변해 버렸지 뭐* (Но вдруг всё изменилось) Он сидит у микшера. Ничего не делает. Смотрит в экран — там открыт проект трека, который он должен был доделать ещё вчера. Курсор мигает на одном месте.~
Джиу приходит домой каждый день около одиннадцати. На работе она, в отличие от Криса, задерживается теперь реже. Потому что пропадает в спортзале или библиотеках. Спорт, книги, здоровый сон — всё, что нужно, чтобы нервная система восстановилась. Только никакого здорового сна у неё нет. Каждый вечер она ложится в постель и несколько часов ворочается — думает ни о чём и обо всём. О Хёнджине и о том, как повезло его спасти. О Кван Соне, который наверняка захочет ей отомстить. О словах господина Пака про правила и про то, что они неприменимы, если причиняют вред. И о Чане — о его словах «я люблю тебя», его взгляде на неё и прикосновениях, которых больше нет. И сегодня, ложась спать, она думает о том же. Только в этот раз решает не противиться желанию, преследующему её уже почти неделю. Рука тянется к полке возле кровати, открывая её. Наощупь она находит то, рядом с чем засыпала уже последние полгода. Маленький Вульфчан выглядит по-прежнему: улыбчивый и мягкий. Левое ушко немного примялось. Она облокачивает его о прикроватную лампу. Джиу так делала раньше каждую ночь — только доставала его из сумки, а не из маленькой темницы возле кровати. Ей даже немного стыдно перед малышом за то, что ему приходиться отдуваться из-за проблем родителей. И, ловя себя на этой мысли, Джиу даже тихо прыскает от смешка. — Спокойной ночи, — желает она то ли Чану, то ли Вульфчану, то ли себе и отключает свет. В эту ночь она засыпает чуть быстрее.~
Первая их встреча случается спустя неделю. Она выходит из лифта на четвёртом — он уже там. Просто идёт навстречу с телефоном в руке, о чём-то думает, смотрит в экран, что-то записывает. Джиу успевает заметить его раньше, чем он её, и на долю секунды замедляет шаг. Сердце пропускает удар. Она успевает его выровнять и придать лицу бесстрастное выражение, прежде чем он поднимает голову. Оба останавливаются. Между ними пауза — короткая, почти незаметная. Потом Чан здоровается: — Доброе утро, Джиу-щи. Джиу моргает. Не просто Джиу. Не привычное Джи. Не — «привет, как ты?». Джиу-щи — ровно, вежливо, с лёгким кивком, как здороваются с человеком, которого знают по работе и не более. Первая мысль — что она ослышалась. Вторая — осознание, что нет. — Доброе утро, — отвечает она тихо. Он кивает. Убирает телефон в карман и направляется дальше. Джиу стоит посреди коридора и смотрит ему в спину. Широкие плечи. Чёрное худи. Кудри чуть влажные — значит, недавно принимал душ после танцевальной практики. Привычная картина, которую она видела сотни раз. Только раньше Чан бы остановился. Спросил что-нибудь — про работу, про чай, про то, поела ли она. Или просто пошёл бы рядом, не спрашивая разрешения и доставая её тупыми вопросами. Без них её жизнь стала почему-то в два раза скучнее. Сейчас он просто идёт дальше. Не оглядывается. Джиу понимает — не сразу, но понимает. Он пришёл к единственно верному выводу. Они друг в друга влюблены, но вместе быть не могут. Общаться как раньше — тоже. Потому что как можно просто общаться с человеком, которого каждый раз хочется поцеловать, обнять и провести как можно больше времени вместе? Поэтому Чан выбрал единственно верный путь — остаться в рабочих отношениях. Ей бы впору радоваться. Это ведь правильно. Именно этого она хотела — чёткая граница, рабочие отношения, никаких поводов, никаких рисков. Всё логично. Джиу смотрит на пустой коридор. Думает, что так лучше. Думает дважды — потому что с первого раза не очень верится. Потом разворачивается и идёт к себе.~
Репетиция идёт плохо. Причём из-за человека, на которого никто бы и подумать не мог. Чан постоянно отвлекается и витает где-то в облаках. Хореографы дважды сделали перерыв. Это первые прогоны финального номера, но даже пусть так — Чан всегда отрабатывал хорошо. Сейчас у него огромная роль в интро песни, а он путается. Путается, когда выходить, какую руку подавать первой, в какую точку становиться после. Все в молчаливом шоке, но вида стараются не подавать. Они повторяют снова и снова. Это продолжается сорок минут. Чан не кричит. Не злится — по крайней мере внешне. Говорит тихо, чётко, по делу. Это для всех ощущается гораздо хуже крика. Когда он ругается — понятно, что это эмоции, это живой Бан Чан. Когда вот так — непонятно вообще ничего. Минхо и Сынмин переглядываются. На перерыве они вместе выходят в коридор. — Он такой уже примерно неделю, — констатирует факт танцор. Сынмин кивает. — Джиу тоже загружена. И ни разу за всё время с поцелуя не упоминала Чана ни в переписке, ни в разговорах. Они, кажется, уже две с половиной недели и не общаются, — озвучивает он свои выводы. Минхо громко вздыхает и смотрит в потолок. — Нам срочно надо что-то делать. — Давай я поговорю с Джиу, — предлагает Сынмин, — до неё достучаться будет проще. Минхо кивает. На том они и расходятся. Сынмин уверен, что сейчас всё сможет решить. Джиу — девушка умная и понимающая. Она точно к нему прислушается. Ведь они с Чаном друг друга любят, а для счастливого финала осталось только признаться в этом. Всё просто, правда?~
Единственное, что продолжает поднимать Джиу настроение — это её лучший друг. Сынмин, как и всегда, пришёл раньше. На столе уже стоят два бумажных стаканчика с кофе и бутылка воды. Крепкий американо для Джиу и что-то более мягкое для него самого. За почти полгода их еженедельных совместных обедов они смогли выстроить целую систему маленьких привычек, о которых никогда не договаривались вслух. Если первым приходил он — покупал кофе. Если первой освобождалась Джиу — занимала их столик у окна. Если кто-то задерживался хотя бы на пять минут, второй уже начинал писать возмущённые сообщения с угрозами съесть обед в одиночку. Неизменной оставалась только сама встреча. Хотя бы раз в неделю. Один час. Это их обязательная планёрка, которую Сынмин с совершенно серьёзным лицом называет сбором стратегически важной информации, а Джиу — высокоинтеллектуальным обменом корпоративными сплетнями. Подойдя ближе, девушка привычным движением опускается на стул напротив него. — Ты опять пришёл раньше, — замечает она, стягивая с плеча сумку. — Конечно, — невозмутимо отвечает Сынмин. — Если доверить покупку кофе тебе, ты опять возьмёшь что-нибудь настолько крепкое, что это можно будет использовать в качестве дисциплинарного взыскания. Джиу фыркает. — Это называется вкус кофе. — Это называется добровольное причинение себе вреда. Она только качает головой, обхватывая ладонями тёплый стаканчик. Впервые за весь день мысли перестают метаться. Рядом с Сынмином всегда легко. По крайней мере, обычно. — У нас ровно час, — сообщает парень, бросая быстрый взгляд на экран телефона. — И накопилось слишком много сплетен, чтобы тратить его на что-нибудь полезное. Джиу улыбается уже совершенно искренне. — Тогда начинай. Именно в этот момент ей кажется, что этот обед будет таким же, как десятки предыдущих. Она ещё не знает, что через сорок минут ей захочется уйти, хлопнув дверью, и не разговаривать с человеком, которого она привыкла считать самым безопасным собеседником в этой компании. — Ты сходила в спа? Джиу сразу фыркает и отмахивается. — Нет. — Серьёзно?! Почти месяц прошёл! — разводит руки возмущённый парень. — Сынмин, — Джиу наклоняет стакан, слушая, как внутри плещется недопитый кофе, — у меня нет времени на спа как минимум до конца шоу. — Ты говорила и до Кингдома, что у тебя ни на что нет времени, — сухо замечает он. — И до ночных съёмок. И вообще всю жизнь, наверное, — Минни дует губы в обиде. Джиу лишь пожимает плечами. — Я человек постоянства. Парень недовольно цокает языком, но улыбка всё-таки мелькает — короткая, почти незаметная. Потом лицо снова становится серьёзным. — Как дела в общежитии? — сбивает Сынмина с настроя девушка. — Хёнджину лучше? А Чонину? Парень недолго думает, прежде чем кивнуть. Отвечает он гораздо тише: — Да, лучше. Вообще, — он снова делает паузу, позволяя воспоминаниям заполнить голову, — всё стало лучше: Джинни общается с нами, выходит на ужин, если его зовёт кто-то из ребят, о своих танцевальных практиках отзывается гораздо приятнее и даже строит какие-то планы на соло-видео. — Соло-видео? — хмурится Джиу. — Точно, господин Пак что-то упоминал на собрании. — Да-а-а… — Сынмин хмыкает. — Я так понимаю, что наш самый-справедливый-на-планете-отец-и-директор ДжейВайПи настолько смилостивился над покаявшимся и прошедшим эмоциональный ад Джинни, что обеспечил ему соло-перформанс. И даже песню выбрать дал сам. Джиу усмехается, закатывая глаза. — Хватит тебе, господин Пак не такой ужасный, как многим кажется. — Говоришь как Чан, — щебечет друг, скрывая ехидную ухмылку за глотком воды. Девушка не теряется и ногой ударяет Сынмина куда-то ниже колена. Шутка смешная, но слышать о Чане каждый раз всё больнее. Хотя и кажется, что время должно лечить. — Ай! — вскрикивает он. — Что я могу поделать, если его так безмерно любите только ты и Бан Чан?! — Не любим, а уважаем, — бубнит Джиу в ответ, поднося стаканчик кофе к губам. Она ненадолго останавливается: — И вообще, вам бы почаще к нему прислушиваться, он только выглядит придурковатым — Джиу, уж мне ли не знать, что только выглядит, — выдыхает Сынмин. — Я прошёл шоу на выживание под его руководством. Я видел, как он сделал из Чана нынешнего Чана. Я видел, как Минхо навсегда перестал плакать. Я видел, как Джисон в панике с крупной дрожью по телу ждёт результатов. И всё это было, потому что так захотел господин Пак. Одно его желание может превратить жизнь любого здесь в ад или осуществить райскую мечту. Девушка молчит. Сынмин замолкает следом, снова невольно погружаясь в воспоминания. — Я хочу сказать, что господин Пак не зря директор. Вы в итоге, — склоняет голову она, — охренеть какая крутая группа, которая вот-вот выиграет Кингдом. Сынмин улыбается, глядя вниз. Но эта улыбка выглядит так, будто победа в шоу не стоит того, что он пережил перед дебютом. — В общем, ДжейВайПи выделил Хёнджину соло-перформанс, — выдыхает парень, поднимая наконец глаза. — Он усиленно его репетирует. А ещё что-то пишет с Чаном в студии. — Отлично, — кивает Джиу, пропуская мимо ушей намеренно выделенное Сынмином имя лидера. В студию к нему она больше не заходит. — Теперь к десерту, — ёрзая на стуле, почти пропевает он. — Я так давно хотел с тобой это обсудить! — Та-а-а-ак, — предвосхищая тему беседы, Джиу тоже начинает ёрзать, пододвигаясь к столу так же близко, как сам Сынмин, — я слушаю. — Чанбин и Айя, — шёпотом тарабанит парень. — Ты тоже заметил?! — округляет глаза Джиу. Они хватают друг друга за руки и недолго радостно трясут ими в воздухе, ощущая полное внутреннее удовольствие от того, что оба увидели одно и то же. — Конечно заметил, — Сынмин наклоняется ещё ближе, почти сталкиваясь с ней лбами. — Я что, по-твоему, слепой? — заговорщическая ухмылка всезнайки выползает на его почти невинном лице в это же мгновение. Джиу выпускает его руки только затем, чтобы снова вцепиться — уже крепче. Наконец-то у них появилась стоящая и приятная сплетня. Сынмин с охотой отвечает ей таким же крепким пожатием. — Он на неё смотрит, — начинает она горячим шёпотом, — не как обычно. Не как на «ой, привет, давно не виделись». А… — Джиу морщит нос, подбирая слово, — он постоянно задерживает взгляд. — И всегда первым находит её в любой толпе, — добавляет Сынмин. — Абсолютно всегда. В кафетерии снова звякает посуда. Где-то хлопает дверь. Но их стол продолжает быть отдельной маленькой лабораторией наблюдений. — А ещё, — Сынмин понижает голос, — он один раз убрал её кружку здесь. — Что? — Она поставила её на край стола. И ушла отвечать на звонок. Он сидел, разговаривал с Чаном и всё равно заметил. Молча придвинул кружку ближе. Даже не посмотрел по сторонам. Джиу медленно расплывается в улыбке. — Господи… — шепчет она. — Он пропал. И смотрит на друга с неожиданной мягкостью. — Ты тоже хочешь, чтобы у них получилось? — Конечно, — без тени шутки отвечает он. — Он заслужил что-то… спокойное. А то очередную пачку душещипательных черновиков о несчастной любви я могу не пережить. Девушка улыбается и щурится, затем усмехается. — Но если он будет тянуть так же, как сейчас, — она растягивает губы, подпирая подбородок ладонью, звуча как-то слишком грустно, — он протянет целую вечность. Но вместо усмешки или хотя бы согласной ухмылки Сынмин пристально смотрит на неё. Слишком долго для обычной шутки. Затем улыбка на его лице всё-таки медленно появляется, но она… другая. Тоньше. Скептичнее. — Вечность, — повторяет он медленно. — Интересно. — Что? — Джиу хмурится. — Ничего, — он вдруг откидывается на спинку стула, сплетая руки в замок на груди. — Просто забавно слышать это от тебя. — От меня? — она моргает. Сынмин кивает. — И что это должно значить? — вскидывает брови девушка. Она накрывает одну ладонь другой и начинает большим пальцем поглаживать, успокаивая себя. — Джиу, ты сама-то хороша. Девушка замирает. Большой палец останавливает движение. — В каком смысле? — В прямом. Она делает лицо абсолютно невинным. Даже слишком. Хотя внутри готовится к обороне. Но маска полного непонимания садится на лицо быстро и привычно плотно, чтобы было трудно разглядеть что-то за ней. — Я вообще не понимаю, о чём ты. Сынмин усмехается. — Конечно, — он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол. — Между тобой и Чаном явно что-то есть. И давненько. Между ними повисает пауза — плотная, неуютная. Джиу чувствует, как стук сердца начинает отдаваться в ушах. Чувствует, как леденеют кончики пальцев, как в горле становится сухо. А вдруг Сынмин знает? Вдруг он догадался, что они целовались? Что он ей признался? И вдруг сам Чан ему рассказал? Неважно. Самый верный способ сейчас — это продолжать гнуть линию невинной и ничего не понимающей маленькой девочки. — Что? — Джиу морщит лоб. Сынмин опускает взгляд в пол. Улыбка на его лице расцветает ещё шире. И выглядит она недобро. Он так улыбается перед тем, как отпустить о ком-то совершенно ужасную шутку. И он никогда так не улыбался ей. До этого момента. — Да-да, нуна. И ты делаешь вид, что этого нет. Глаза девушки замирают на одном месте, она пытается сквозь накатывающую медленно панику сфокусировать взгляд на бутылке с водой на столе. Надо что-то ответить. Что-то внятное и однозначное. Но перед глазами только Чан, стоящий в юридическом кабинете, его попытка снова поцеловать, признание, а затем её отказ. — Сынмин… — Он за тобой бегает, — перебивает друг спокойно. — А ты только и делаешь, что убегаешь. И это становится спусковым крючком. Издевательская ухмылка показывается на ошеломлённом до этого лице девушки. Убегает? Нет, она только и делает, что принимает взрослые решения. Те, которые позволяют им сохранить всё как есть. — Ты всё накручиваешь, — холодно говорит она после заминки. — Я? — Сынмин приподнимает брови. — Правда? — Да, — челюсть девушки напряжена, ответ выходит излишне сдержанным. — Ты видишь то, чего нет. Ей хочется добавить — «больше нет». Сынмин облизывает губы, ухмыляясь. Джиу это совершенно не нравится. К своему несчастью, девушка знает, что красиво Ким Сынмин умеет не только петь, но и приводить аргументы. Аргументы, которые добывает кропотливыми многомесячными наблюдениями, складывает в своей светлой голове, а затем делает выводы. Слишком острые и правдивые: — Тогда объясни мне, — он начинает загибать пальцы, наклоняясь ближе к Джиу, — почему он каждый раз ищет тебя глазами в любой комнате? Девушка озирается по сторонам, проверяя, не слушает ли кто-то их беседу. Нет, все в кафетерии заняты своими делами, спешными обедами и короткими необременяющими разговорами. Возвращая взгляд к Сынмину, Джиу отвечает: — Он лидер. Он всех ищет глазами. — Не так, как ищет тебя, — склоняет голову парень. — Это субъективно, — тут же отрезает Джиу. — Не выдавай желаемые тобой факты за действительность путём трактовки человеческих эмоций с заранее придуманной тобой точки зрения. Он уже открывает рот, чтобы продолжить спор, но вдруг останавливается. Странно. Обычно в такие моменты Джиу сначала смеётся над ним, а уже после начинает разбирать его аргументы по кирпичикам. Сейчас она словно отбивается. Причём слишком быстро. Будто ей важно не выиграть спор, а закончить его. И выглядит она очень, прямо-таки очень злой. Сынмин смыкает губы. Спорить с юристкой — действительно ад. И удовольствие от него получает действительно только Чан. А сам парень решает, что настало время переходить к более… личным доводам: — Он ревнует тебя к другим парням. Джиу качает головой. — Ты романтизируешь, — тяжело вздыхая, в итоге отвечает она. — Он ревнует и пытается контролировать всех друзей вокруг себя. Это не аргумент, — её пальцы сжимаются вокруг почти пустого стаканчика так, что бумага начинает тихо хрустеть. Джиу уже решила, что любовь не отменяет правил. А если она сама начнёт выбирать, какие правила соблюдать, а какие нет, то чем тогда будет отличаться от людей, которых осуждает за то же самое? — Нет, это ты трусишь, — прилетает в это время ей в ответ. Слова падают резко. Она замирает и медленно поднимает глаза. Сынмин смотрит уже совершенно серьёзно. Во взгляде, где-то совсем на дне, плещется раздражение. Он явно хочет добиться от неё правды, которую Джиу не готова сейчас рассказать. Рана слишком глубокая, и с каждым днём, кажется, становится лишь хуже. — Что? — не веря своим ушам, переспрашивает она. — Ты всё прекрасно понимаешь, — говорит Сынмин совсем уже без мягкости. — И делаешь шаг назад каждый раз, когда он делает один навстречу. Боже, если бы он только знал. — Нет! — Джиу вскидывает голову, переходя на повышенный тон. — Я просто не могу жить так, будто правила существуют для кого угодно, кроме меня! Не могу! Между мной и Чаном больше ничего не происходит. — Больше? — он наклоняется ближе. Джиу резко отодвигается, спинка стула тихо скрипит. — Ты сейчас лезешь туда, куда не нужно, — цедит она, вставая с места, чтобы уйти. — Прекрати это немедленно и никогда больше не возвращайся к этой теме. Сынмин обходит столик, вставая напротив подруги. — Джи, ты отлично умеешь бороться за других. За Хёнджина, за Чонина, за меня. За кого угодно. Но когда дело касается тебя — ты включаешь режим «ничего не происходит». Глаза Джиу темнеют. Хватит с неё аргументов. Хватит с неё Сынмина, невольно ковыряющего кровоточащую рану. — Это не твоё дело. Повторяю тебе в последний раз: прекрати. — Моё, — отрезает Сынмин. — Потому что ты — мой человек. И я вижу, как он к тебе относится. И как ты делаешь вид, что этого нет. Между ними повисает напряжение, совсем не похожее на недавнее игривое обсуждение Чанбина и Айи. Джиу выпрямляет спину и смотрит другу в глаза. — Мы не подростки, — продолжает она. — Это не дорама. И я не собираюсь рушить ни его карьеру, ни свою, потому что кому-то показалось, что… что можно легко позволить себе делать неположенное. — Интересно, насколько положенным был ваш жаркий поцелуй на крыше? — спрашивает Сынмин с нотой стали в голосе. Вокруг замирает всё: шум кафетерия проваливается в вакуум вместе с его посетителями и любыми другими звуками. Джиу не моргает. Стука своего сердца тоже не слышит. Про дыхание она забыла ещё на слове «поцелуй». Джиу шумно вбирает носом воздух от нехватки кислорода. Грудь вздымается, взгляд мечется по полу. Вокруг только вакуум и глухая тишина. — На выход, — приказывает она. — Быстро. Спустя пару десятков шагов прямо по коридору, она останавливается. Туда-сюда активно ходят люди, но возле перил с видом на Олимпийский парк вполне можно провести профилактическую беседу. Джиу останавливается и сначала обхватывает руками холодный металл, недолго смотрит на зелёные деревья, затем поворачивается к другу. Сынмин выглядит совсем не виновато. Скорее, заинтересованно. — Кто это видел? Сынмин тяжело выдыхает. — Джисон. Он случайно вышел на крышу, увидел, как вы целуетесь, и сразу ушёл. Джиу с тихим выдохом закрывает глаза. Затем открывает и хмурится. Во взгляде смесь гнева и испуга. — И давно ты знаешь? — Он сказал мне это секунд через тридцать после того, как увидел. — Кто ещё? — она резко поднимает голову. — Кто ещё знает? — Никто. Джиу смотрит пристально и пытливо. Он медлит. И этого достаточно, чтобы она прочла от и до своего друга. — Сынмин. Он тихо чертыхается. — Минхо тоже знает. Юристка снова разворачивается к окну и мотает головой. — Прекрасно. — Это же не сплетни по этажам, — пытается оправдаться он. — Никто не обсуждает это в коридорах. Знают только свои. — Просто, блять, чудесно, — резко отталкиваясь от перил, чеканит Джиу. — Стоило мне один раз ошибиться, и об этом сразу же знают все. Сынмину хочется обнять подругу. Неужели после всего, через что она прошла, после того, сколько скрывала свои чувства к Чану, она может считать это ошибкой? Поэтому она не общается с Крисом? Поэтому бегает от него как от чумы? Несправедливо. — Это не ошибка, Джи. — Ошибка! И не я одна так считаю! — её глаза вспыхивают. Дыхание снова сбивается от волнения. — Между мной и Чаном ничего нет, — произносит она тихо, но твёрдо. — И не будет. Я не могу жить по принципу «если очень хочется, значит, можно». Не могу, Сынмин. Если я сама начну решать, что правила существуют не для меня, то я потом не смогу смотреть на себя как на честного человека. Сынмин смотрит на неё пристально. — Ты можешь запретить себе чувства, — говорит он холодно. — Но ты не можешь переписать то, что уже случилось. И не можешь отрицать очевидного: ты и Чан влюблены друг в друга. Она тянется к Сынмину ближе. Зелёные глаза пылают гневом. Но голос остаётся тихим. — Слушай меня внимательно. Это — не твоё дело, не Джисона и не Минхо. И уж точно не повод читать мне лекции. Я и Чан — это сказка, которую вы себе придумали. И ничего подобного не будет. Джиу смотрит на Сынмина так, будто между ними только что провели тонкую, но очень отчётливую линию. Её пальцы скользят по холодным перилам и тут же сжимаются. Металл не даёт опоры — лишь ярче подчёркивает, насколько она напряжена. Внутри уже не просто злость. Внутри — ощущение, что у неё отобрали что-то интимное. Даже если это была ошибка. Даже если это был всего один вечер. Но он был её и Чана. А теперь уже точно известно, что нет. — Это была ошибка, — повторяет она. — Потому что я знала, что этого не должно быть. И всё равно позволила. И мне достаточно тяжело жить с этим самой, чтобы ещё слушать чужие комментарии. — Я не комментатор. — Тогда веди себя как близкий человек, — резко отвечает она, — а не как сраный фанат сраной дорамы, которому побыстрее хочется продолжения. Сынмин замирает. Терпение, практически растаявшее под слоем всех озвученных ей за последние десять минут матерных слов, даёт о себе знать. — Ты серьёзно сейчас сравнила меня с фанатами? — Сынмин сжимает челюсть. Джиу видит, что он на грани, но кипящие внутри гнев, боль, страх и неопределённость не позволяют успокоиться. — Мне неинтересно, это не ёбаная дорама, — из последних сил стараясь держаться, отвечает Сынмин. — Но мне просто больно смотреть, как ты снова… — Замолчи уже, — перебивает Джиу, мотая головой. — И передай своим друзьям, что между мной и Чаном нет ничего. И не будет. И не подходи ко мне ближайшую неделю, будь так добр. Хочется пожить без чувства, что за мной ходит постоянно анализирующий все мои поступки научный работник. Она резким движением разворачивается, намереваясь уйти, но именно в этот момент из-за поворота коридора раздаётся знакомый, слишком живой и весёлый голос: — О, вы тут! Джиу замирает. Как обычно: тот, кто вечно не вовремя, объявился не вовремя и здесь. К ним почти вприпрыжку идёт Джисон, за ним — Минхо, спокойный и внимательный, с привычно выжидающим выражением лица. — Джи-нуна! — улыбается Джисон. — Мы как раз шли в кафетерий, думали… — Думать — не твоя сильная сторона, — отрезает она. — Так что лучше не используй это определение в отношении себя. — Я просто хотел поздороваться… — сглатывая радость, мямлит он. Минхо переводит взгляд с неё на Сынмина — слишком быстрый, слишком хорошо понимающий, что что-то произошло. — Всё нормально? — спрашивает он спокойно после этого девушку. — Да, — отвечает Джиу тоном, будто в случае другого ответа последует конец света. — Нет, — почти одновременно с ней говорит Сынмин. Она обходит их, почти задевая плечом Джисона, и уходит по коридору быстрым чётким шагом. Джисон провожает её растерянным взглядом. — Что с ней? Сынмин смотрит туда, где исчезла её фигура. Несколько секунд он молчит. В итоге отвечает: — Я сказал ей, что мы знаем. — Про… крышу? — тихо уточняет Джисон. Выражение его лица становится мертвенно-бледным, а осознание того, насколько только что Джиу была злой, заставляет колени практически дрожать. На его судорожный тихий вопрос Сынмин отвечает утвердительным кивком. Они стоят втроём у перил ещё минуты три после того, как Джиу скрывается за поворотом. Джисон первым нарушает тишину. — Она очень злая. — Да, — соглашается Сынмин. Минхо всё это время молчит. Смотрит в конец коридора — туда, куда ушла Джиу, — и о чём-то думает. Сынмин знает это его лицо. Это лицо человека, который уже принял решение и теперь просто ждёт подходящего момента его озвучить. — Она не сделает первый шаг, — говорит Минхо наконец. — Никогда не сделает. — Я знаю, — отвечает Сынмин. — Значит, должен Чан. — Он тоже тянет, — вздыхает Джисон. — Уже сколько времени. Минхо разворачивается к ним. — Именно поэтому с ним надо поговорить. Объяснить, что она не убегает от него — она боится. Это разные вещи. Если он поймёт разницу — может, наконец решится. Сынмин молчит секунду. Думает о том, что Джиу сказала ему сегодня — про правила, про то, что всё это слишком большая цена. И что-то смутно подсказывает ему, что подо всем этим было что-то другое. Что-то, что она так и не произнесла вслух. Какого-то куска информации явно не достаёт. — Где сейчас Чан? — спрашивает Минхо. Сынмин достаёт телефон. Пишет Чану одно сообщение. Сынмин, [14:11] Обедал? Ответ приходит почти сразу. Бан Чан, [14:11] Нет. Сынмин показывает экран Минхо. Тот кивает. — Зовём. И Чанбина прихватите с собой, он наверняка с ним. — А Чанбин нам зачем? — вскидывает брови Джисон. — Затем, что он будет вместо тебя. А ты, — ухмыляется Минхо, — иди поиграй во что-нибудь. У нас будет обед с разговором людей, вовлечённых в проблему уже давно. Джисон фыркает, но обиженным совершенно не выглядит. Помахав напоследок ребятам рукой, он уходит в сторону столовой. Сынмин и Минхо, каждый подавленный своими мыслями, медленным шагом направляются к выходу.***
Зато госпожа Ким, в отличие от большинства, всю неделю пребывает в прекрасном настроении — её анализы хорошие, беременность протекает плавно и без страшных симптомов. Довольная своим положением, она всё чаще стала болтать с Джиу во время перерывов. Ведь сама Джиу всё чаще во время этих перерывов стала оставаться на рабочем месте. — Милая, как ты думаешь, — выходя из своего кабинета в опен-спейс, интересуется она, — стоит ли мне говорить директору Паку, что беременность проходит легко или притвориться, что токсикоз мешает мне жить, нагрузив господина Кима и Квана работой? Джиу улыбается, поворачиваясь на стуле к начальнице. — Думаю, что если вы хотите больше времени уделять формированию маленькой жизни внутри себя — стоит сказать о токсикозе. Яну улыбается такой поддержке со стороны девушки. Облокотившись о дверной проём, она задаёт следующий вопрос: — Ты бы хотела получить повышение? Джиу замирает. — Вы имеете в виду повышение заработной платы или должности? — уточняет она. — И того, и другого, — уже совершенно серьёзно говорит госпожа Ким. — Да, — кивает девушка, почти не раздумывая. — Но я не уверена, что набралась достаточного количества опыта за год работы здесь. Хоть его и было немало. Яну снова улыбается, склоняя голову. Медленными движениями она гладит уже немного выпирающий животик по кругу. — После собрания по Хёнджину мы говорили с Чинёном о тебе, — начинает она. — На восьмом месяце я уйду в декретный отпуск на год. И моё место займет господин Ким. Однако, — она делает паузу, — он по уши завален делами, связанными с судебными процессами. Так как ты в суде выступать не имеешь права, а господин Кван специализируется на делах другого рода и… — Яну заминается, — я вообще сомневаюсь, что он останется с нами надолго, нам нужен кто-то, на кого можно взвалить больше внутренних задач по группе. Джиу кивает, показывая, что слушает. Фраза, так невзначай брошенная госпожой Ким про Кван Сона, неожиданно слишком сильно радует её. Надо будет сказать об этом Сынмину и***
— Ты сказал ей что?! — голос Чанбина оказывается слишком громким для ресторанчика господина Кима. Сынмин на него шикает. Напротив них сидит понурый Чан. Он вообще не хотел говорить об этом. Он вообще говорить не хотел. Идти сюда с ребятами тоже не хотел, это просто как-то само получилось. Как-то само получилось и то, что он во всех подробностях только что закончил рассказывать детали своего признания в любви Джиу неделю назад. — Вы целовались?! — голос Чанбина разносится громом над их столом. И не только над их, потому что сидящий в углу кафе стафф группы поворачивает на парней головы. Минхо бьёт его ногой под столом. — Если ты ещё хоть слово скажешь — я тебя вырублю, — тут же осекает друга Бан Чан. Чанбин поджимает губы. Но обидеться сейчас он времени не находит. Слишком много интересного он услышал за последние полчаса своей жизни, чтобы перестать слушать. Чан вздыхает: — В общем, я сказал всё неправильно, но не знаю, что с этим теперь делать. Когда мы ругались, в итоге всё будто решалось как-то само, — почесывает затылок лидер. — Я пытался вспомнить, что именно делал я или Джи, но… — Но в итоге вы просто встречались и общались как ни в чём не бывало, — заканчивает за него Минхо. Чан кивает. — Погоди, — выпрямляется на стуле Сынмин, — а как же тот раз, когда был ваш эфир и вы рассорились в пух и прах? Вы же потом помирились очень даже… хорошо, — почти нараспев заканчивает он, вспоминая сцену в студии Чана. Сам Бан Чан поджимает губы. — В тот раз я пришёл и обнаружил её немного… — он вздыхает, — пьяненькой. Джи сама начала разговор, а я просто поддерживал. Потом уже я извинился и… — Получается, что тебе надо просто извиниться, — делает логичное умозаключение впервые за долгое молчание Со Чанбин. — Извиниться за что? — с раздражением спрашивает у него Чан. — За признание в любви? Но я не жалею о нём. И это она меня в итоге отвергла. — Тебе надо извиниться за то, как ты ей это признание вывалил, — спокойно отвечает друг. — Чан, ты, конечно, молодец, что решился и всё такое, но сказать девушке: «Ты мне нравишься, несмотря на то, что ты мне не ровня» — это слишком. — Я так не говорил, — выталкивает из себя слова Чан, попутно почти швыряя палочки на металлическую тарелку. — Но общий смысл твоего признания принял именно эту форму, — защищает Чанбина Сынмин. — Потому что из того, что ты нам рассказал, подытожить можно всё именно этим. Чан снова закрывает глаза. В памяти одна за другой всплывают фразы, которые Джиу возвращала ему. И ведь тогда, в кабинете, он искренне не понимал, почему она так злится. Искренне считал, что говорит о любви. А сейчас вдруг слышит самого себя со стороны. Чан давит пальцами на переносицу. — Да, — устало признаёт Чан в итоге, открывая глаза. — Кажется, я действительно умудрился превратить признание в любви в презентацию под названием «Почему встречаться со мной — ужасная идея». Чанбин, запихивая лист салата себе в рот, пытается скрыть улыбку. Сынмин сдержанно кивает. — Надо поговорить с ней ещё раз. — Не надо, — неожиданно говорит Минхо. Чан поднимает голову. — В смысле? — Не сейчас. Минхо крутит стакан в пальцах. Несмотря на разумность аргументов ребят о том, что их лидер слегка перегнул палку и Джиу обиделась, он прекрасно понимает, что дело не только в этом. Дело в том, что внутри головы Джиу сейчас, скорее всего, творится настоящий ад. И, вспоминая все её прошлые заверения о том, как важны регламенты и правила, он примерно понимает, что за ад. И в чём кроется его причина. Он поднимает взгляд на Чана. — Ты хочешь всё исправить? Тогда сначала пойми, что именно сломал. — И Джиу всё ещё явно не в настроении ни для кого из нас, — отвечает Минни. — Она смотрела на меня так… — по спине парня пробегают мурашки. — Не могу подобрать слова, но её взгляд… он такой… Сынмин морщится, подбирая определение. — Будто она уже всё решила, — тихо заканчивает он. — И не собирается менять решение. От этих слов у Чана неприятно сжимается грудь. Действительно, именно так Джиу обычно и поступала. Если госпожа Хан что-то для себя решила — спорить с ней можно. Переубедить — уже значительно сложнее. А если в дело вступала её любимая логика и желание всех спасти, то проще было убедить Чанбина добровольно сесть на диету и бросить спорт. — Да, Джиу умеет так смотреть, — усмехается Крис. — Slavic stare*(Славянский взгляд — отстранённое, серьёзное и пристальное выражение лица, часто без улыбки и эмоций). Она часто так делает. — Со мной — никогда, — фыркает Сынмин. И чуть тише добавляет: — Никогда раньше. И тут же испытывает корейское подобие славянского взгляда от лидера в свою сторону. Выглядит не так страшно, как у Джиу, но удовольствием из приятных тоже не является. — Сейчас было очень похоже на неё, — тихо замечает Чанбин. — Не смотри на меня так, — тут же выставляет ладони Сынмин. — Я и так чувствую себя достаточно виноватым. — И правильно, — бурчит Чан, палочками ёрзая по пустой металлической тарелке. — Сам-то тоже не сильно расслабляйся, — не упускает возможности уколоть его макнэ. — Ты в соревновании «Кто сильнее расстроит Хан Джиу» пока уверенно лидируешь. Чанбин прыскает. — О, это как музыкальное шоу? — он своими палочками делает барабанную дробь по столу. — С первым местом поздравляем Бан Чана, набравшего рекордное количество баллов? — Спасибо, — сухо отвечает лидер. — Всегда пожалуйста. Минхо закатывает глаза. — Вы оба раздражаете. Чанбин показывает на себя пальцем и возмущённо замечает: — Я хотя бы не признавался девушке в любви через презентацию «Почему нам нельзя встречаться». — Чанби-и-и-ин, — предупреждающе тихо тянет Чан. — Нет, ну правда! — не сдаётся тот. — Ты бы ещё слайды подготовил. Первый: «Ты прекрасна». Второй: «Но это ужасная идея». Третий: «Поэтому я тебя люблю». Четвёртый: «Спасибо за внимание». Чан поджимает губы. Сынмин неожиданно выпрямляется. — Вообще-то, я могу помочь. Три пары глаз тут же поворачиваются к нему. — С чем? — осторожно спрашивает Чан. — С Джиу. — Ты уже помог, — бурчит лидер. — Нет, серьёзно, — отмахивается Сынмин. — Я знаю её лучше всех из вас. И, между прочим, именно поэтому она сейчас со мной не разговаривает. Так что я тоже заинтересован исправить ситуацию. — Не уверен, что Джиу оценит союз двух главных идиотов своей жизни, — замечает Минхо. — Трёх, — тут же поднимает палец Чанбин. — Хотя я не идиот. Но из-за дружбы с Чаном готов им быть, как и обычно. Бан Чан хмурится. Чанбин, явно увеселённый своей же шуткой, продолжает: — Я не позволю тебе второй раз создать очередную трагедию века. С первого раза ты уже выдал девушке лекцию на тему «Почему любить тебя было моей худшей ошибкой». Второй такой шедевр индустрия не переживёт. — Да не это я ей сказал, — несдержанность Чана вырывается рядом с другом гораздо быстрее, чем с кем-либо другим. — А услышала она именно это, — пожимает плечами Сынмин. — И я, кстати, тоже. Чан устало закрывает глаза. Всё вернулось в ту же точку. — Прекрасно. — Да не переживай ты так, — Чанбин машет палочками, дожевывая золотистое мясо. — У тебя есть я! — От этого мне становится только страшнее, — фыркает Бан Чан. Чанбин вдыхает через нос, выпячивая грудь колесом, и со всей свойственной ему бравадой произносит: — Кто, по-твоему, написал половину плаксивых песен, под которые наши Stay расстаются, сходятся и рыдают в три часа ночи? — Под эту же половину ты сам рыдал, — подаёт голос Минхо. — Художник обязан чувствовать материал, — причмокивая, отвечает рэпер. — Художник обязан жевать молча, — поправляет его Минхо. Чанбин усмехается, но всё же немедленно засовывает в рот кусок мяса и продолжает уже с набитым ртом: — Ммфм… в общем, я в деле! — Я тоже, — кивает Сынмин, в этот раз тон его голоса серьёзен. — Потому что половину этого кошмара устроил я. И потому что знаю Джиу лучше вас всех. Чан невольно усмехается, осматривая друзей. И когда Чанбин успел так привыкнуть к его характеру, перестав вступать с ним в спор чуть что? С каких пор Ким Сынмин стал таким взрослым и оказался настолько любящим другом? И в какой момент Ли Минхо решил, что его усилия стоит направить на решение проблем других людей? Почему он, вместо привычного фатализма и оставления всего на волю судьбы, решил помогать им с Джиу? Неужели ребята в группе его так любят? Или они любят Джиу? Насколько же хороша эта девушка, если все бросились ей на помощь. И каким образом он этих людей в свою жизнь заслужил? Ответов нет. Зато чувство благодарности его начинает переполнять через край так быстро, что Чан не скрывает улыбки. Ещё не всё потеряно. — Спасибо за поддержку. — Не благодари, — бурчит макнэ. — Я делаю это не ради тебя. Минхо всё это время почти не участвует в разговоре. Только лениво крутит в пальцах стакан с водой, слушая вполуха то, как Чанбин с Сынмином уже с каким-то нездоровым энтузиазмом обсуждают второе признание Бан Чана. И меньше всего жалко ему сейчас именно лидера. Он хотя бы признался. Накосячил, перегнул, наговорил ерунды, но признался. А Джиу после этого признания осталась один на один со всеми своими страхами. Если Минхо хоть что-то понимает в людях, то их юристка точно сейчас сидит где-нибудь одна и убеждает себя, что всё правильно, что так и должно быть, что любить — ещё не значит быть вместе. Он поджимает губы и отпивает воду. — Так вы, получается, втроём будете учить его признаваться в любви? — спрашивает Минхо, наблюдая, как Сынмин уже что-то объясняет Чану с таким серьёзным видом, будто проводит стратегическое совещание. — Именно, — гордо кивает головой Чанбин. — Повторюсь, с таким экспертом в любовной лирике, как Со Чанбин, мы сотворим из Чана первоклассного влюблённого. Сынмин закатывает глаза. — Хён, ты пишешь песни про расставания, а не про признания. — Любовь многогранна, щенок. Минхо только качает головой, пряча улыбку в стакане. Пусть возятся. Пусть помогают Чану. А кто-то должен подумать и о Джиу. Ведь кто-то должен достучаться до неё.***
На следующий день. Вечер.
— Эй, — голос тихий, мягкий. Джиу даже не пугается. Ну… почти. — Что?! — всё же слишком испуганно вырывается у неё из груди. Она оборачивается. С тех пор как Чан поцеловал её здесь, Джиу не поднималась на крышу JYPE. Но в последние дни казалось, что укрыться больше негде. Хоть и опасность встретить Чана снова и снова останавливала её. Правда, встречать его приходилось гораздо чаще в коридорах компании и кафетерии. Как назло, он оказывался там как раз в то же время, что и она. И каждый раз они либо молчали, либо только формально здоровались. Зато на крыше есть одно местечко. Прямо за электрической будкой. Там никого не бывает. И никто о нём не знает кроме Чана. И Минхо. Он в общем-то сюда забрёл почти случайно. Вернее, сперва поразмыслив о том, где может быть госпожа Хан, он пришёл к выводу, что явно не в столовой. Ведь Чанбин утром в танцевальном зале лепетал об Айе и о том, что та сказала ему: «Вау, какая классная футболка у тебя из новой коллекции Balenciaga», а потом вскользь добавила, что снова идёт обедать с Джиу. И как он рад, что они сдружились и у Джиу появился хоть кто-то, кроме тестостероновой бомбы в виде их группы. Совершенно точно её не было бы и в студии Чана — по очевидным причинам. К юристам он заглянуть успел — там её тоже не обнаружил. Зато там была изрядно под вечер уже нервная госпожа Ким, с раздражением почти нарычавшая на него о том, что «Джиу пошла провериться». Собственно, вот и оно, единственное место, где в JYP Entertainment можно проветриться — новенькая отремонтированная крыша. В одном секретном на ней месте. — Привет, Минхо, — не пытаясь скрыть усталости, говорит юристка. Всего секунду назад Джиу стояла, прислонившись к будке боком, и смотрела на салатовые ветки клёна. Кажется, канадского. Кажется, заказанного лично по просьбе господина Пака. Что-то такое ей однажды лепетал Чан почти на ухо, когда они здесь гуляли. Теперь она полностью повернулась к Минхо, сразу сплетя руки на груди. — Прячешься? — таким же бархатным голосом спрашивает её парень. Джиу отвечает не сразу — сперва пытается понять по лицу Минхо, чего он от неё хочет. Но, как и обычно, толком она ничего понять не может. Кажется, что этот парень в любой ситуации одинаковый: дружелюбно-холодный и незыблемо спокойный. Ничего другого она в нём не нашла. — Пытаюсь, — решая не быть злой заранее, дружелюбно отвечает Джиу. — Но я тебя нашё-ё-ё-ёл, — тихо напевает Минхо, подходя к ней ближе. Он становится напротив девушки, всего в полуметре. Джиу смотрит на лицо Минхо и медленно, но верно начинает чувствовать страх от неизвестности. По парню так и не ясно, чего же он от неё хочет. А ожидание утомляет. — Надеюсь, что ты нашёл меня, не чтобы прижать к стенке и истязать допросами. Снова этого я не вынесу, — устремив взгляд в пустоту, вытягивает из себя Джиу. Минхо вздыхает. Делает шаг в сторону и боком прислоняется к электрической будке, сплетая руки в замок. Джиу повторяет вслед за ним. — Я пришёл поговорить. Девушка закатывает глаза. — Был у меня один знакомый, тоже любил поговорить, — смыкает губы она. — Только обычно это у нас с ним заканчивалось скандалами. — Я не Чан, — медовым голосом отвечает Минхо. И снова выглядит поразительно спокойным. Ни капли бахвальства, лишь констатация факта. — Надеюсь, — на выдохе шепчет Джиу. — Сначала я хотел поговорить о том, как ты упомянула имя… — Минхо облизывает губы, прежде чем произнести, — Сонми. Джиу поднимает на него глаза. — Но затем, как я понял, появилась более насущная тема. — Нет, — отрезает девушка сразу. — Сначала это. Она тяжело вздыхает и опирается о будку спиной. Прикрывает глаза, собираясь с мыслями, и, спустя несколько секунд, говорит: — Я получила её разрешение использовать всё, что я сказала. Получила лично. — А? — выпрямляется Минхо. — Мы встречались, — Джиу открывает глаза и косится на парня. — Я, Айя, Сонми и ещё одна девушка. Они помогли мне раздобыть почти всю информацию о Кване, которую я озвучила. И Пак Сонми лично разрешила мне при необходимости использовать её в плане. На крыше воцаряется тишина. Джиу, снова прикрыв глаза, ждёт, пока Минхо переварит всё, что она сказала. И снова ей приходится приоткрыть глаза, когда с его места доносится тихий смешок. — Получается, пока у нас всех был план, — склоняет голову он, — у тебя был твой план. — Да. И так будет всегда, — без тени стеснения отвечает Джиу. И ей кажется, что на лице парня появляется лёгкая улыбка. — Ты не сказала мне о встрече. — Во-первых, я не была обязана, — девушка наконец тоже отрывает спину от стены, делая шаг к Минхо, — во-вторых, я не знала, как ты отреагируешь. Рисковать не стала. — Разумно, — кивает парень. — Но теперь я ещё больше убеждён в том, что ты можешь быть не менее опасна, чем наш господин Кван Сон. И впервые Джиу проявляет эмоции. На её лице мелькает тень разочарования и досады. — По-моему, я не заслужила такого сравнения, — опуская руки в карманы штанов, говорит она. Минхо смотрит на это с холодным любопытством. Всё, что ему было надо — это убедиться в том, что каждая его догадка о Хан Джиу — правда. С удовлетворённой улыбкой он отвечает: — Прости, я не имел ввиду ничего плохого. — Я пойду на многое ради вас, — честно отвечает Джиу, поднимая глаза на Минхо. И он видит в них решительность, с которой даже не хочется спорить. — Если бы понадобилось, я бы поступилась всеми личными интересами в вашу пользу. Не надо сравнивать меня с ним. Минхо снова по-кошачьи склоняет голову. На секунду Джиу задаётся вопросом, почему же это так пугает её. — И когда ты успела так к нам прикипеть, — улыбаясь, спрашивает парень. — Уж не кто-то ли конкретный заразил тебя такой любовью к группе? Джиу сводит брови. Смотрит на Минхо молча, грозно. Но его этот Чановский взгляд совсем не пугает. И не пугал никогда. Стойко его вынеся, он получает в награду ответ. — Нет, сама так решила. Минхо фыркает. — Отказаться от всех своих близких ты тоже сама решила? Способность сохранять это холодное дружелюбие и ласковый тон голоса практически в любой ситуации ещё обязательно будет изучена госпожой Хан. После того, как она к этому хотя бы привыкнет. Решив, что ответить ему грубо, пусть очень и хочется, будет глупо — она будет выглядеть маленькой обиженной девочкой на фоне спокойного Минхо, Джиу отвечает холодно, но достаточно вежливо: — Что тебе нужно от меня? — почувствовав себя слишком уставшей, чтобы ходить вокруг да около, прямо интересуется она. Минхо за долю секунды опять превращается в абсолютно серьёзно-человеческую свою версию. — Джиу, Бан Чан влюблён в тебя. И она хлопает глазами, будто впервые слышит об этом. Слова в предложения не формируются. И Минхо этим пользуется, продолжая: — Сынмин хотел подтолкнуть вас к этому разговору, потому что ему тяжело было смотреть, как два человека, которых он любит, мучаются. — Уже не мучаются, — отрезает Джиу. — Чан признался. Мы решили следовать правилам. Вопрос решён. Минхо усмехается. Кажется, он полностью понимает, почему их лидер всегда так бесится во время стычек с ней, причитая о том, какая она упёртая. Без особой подготовки тяжело выносить не только самого Чана, но и его будущую девушку. Пара друг другу явно под стать. — Прости, но вопрос не решён. — Не тебе судить. — Тебе ли не знать, что молчание не является согласием? — парирует он. — Это ты Чану отказала, а он просто из уважения к тебе послушался. Но страдаем все мы. — Класс, он ещё и наябедничал, — закатывает глаза Джиу. — Он последние полторы недели просто существует, — вдруг с нотой наезда отвечает Минхо. — Он едва улавливает информацию на репетициях и собраниях, а потом до утра сидит на студии, ничего не делая. Просто потому что пытается прожить то, что между вами произошло. Джиу замирает. В глазах блестят стремящиеся наружу слёзы. Этого достаточно, чтобы Минхо смягчился, но недостаточно, чтобы Минхо замолчал. — Я знаю, как он тебе признался, — решает уточнить парень сразу. Джиу ухмыляется. — Но он сделал это искренне и как сумел. Ведь ты первая, кому он по-настоящему признался в любви. Джиу фыркает, сплетая руки на груди в замок. Это жалкая попытка скрыть боль, которая с каждым новым предложением Минхо рвётся наружу всё сильнее. Между ними воцаряется тишина. Такие простые и очевидные слова неожиданно пробивают в мозге Джиу огромную трещину. Чан ведь тоже боялся. Тоже боялся, причём тех же чувств, которых сейчас боится она. Но он хоть как-то о них рассказал. — То есть я просто первая, кто ему по-настоящему нравится, — решает уточнить Джиу, — и поэтому он так страдает. Минхо ухмыляется. — Нравятся Чану куриная грудка и рис моего приготовления. А тебя, Джиу, Чан любит. Ком в горле у девушки образовывается слишком резко, чтобы Минхо это упустил. Но времени прерываться нет. Джиу опускает голову. Молчит. — Что бы ты там себе ни надумала, — он делает шаг ближе, — советую подумать ещё раз. Если Бан Чан сказал тебе настолько сильные слова — это значит, что он готов нести за них ответственность. Джиу выпускает воздух из лёгких. Глаза поднять сил не находится. Она может лишь повторить то, в чём ещё совсем недавно была свято уверена: — На мне тоже есть ответственность — я должна соблюдать правила нашей компании. Минхо фыркает, запрокидывая голову. — Какие ещё правила? — вскидывает брови он. — Работник, связанный трудовым договором с JYP Entertainment, не имеет права вступать в романтическую и/или физическую близость с артистами компании, — чеканит она уже наизусть вызубренный подпункт. Парень пару раз хлопает глазами, пытаясь понять, серьёзно ли вообще она это говорит. По всё ещё опущенной голове он решает, что да. И это его искренне забавляет. — Айгу-у-у, — протягивает он, почёсывая затылок. — Никогда бы не подумал, что из всех правил, которые можно выбрать как нерушимые, ты выберешь то, которое нарушает каждый второй. Джиу начинает сердиться. Наконец её голова поднимается, и Минхо ловит на себе очень пронзительный взгляд с нахмуренными бровями. — Все правила существуют, чтобы их соблюдать. И я обязана это делать как минимум в силу своей профессии. Минхо и сам не знает, почему его так веселят слова юристки. Но он снова смеётся. — Да ты издеваешься надо мной, — он ухмыляется. — Мне это сейчас сказал человек, который пару недель назад шантажировал своего коллегу незаконно добытой информацией на крыше этой самой компании? А я слушал это здесь, стоя на твоём месте. Джиу начинает тяжело дышать. Минхо точно не понимает, злость это или волнение. Однако ответ девушки проясняет ситуацию лучше. — Не сравнивай то, что я делаю ради вас, с тем, что вам навредит. — То есть ты готова нарушить правило, если оно принесёт пользу нам? — вскидывает брови парень. Джиу смыкает губы. Она понимает, что попала в ловушку. Любой ответ сейчас будет не в её пользу. Но мозг находит лазейку и здесь. — Только если цена настолько высока, как в случае с Хёнджином, — слышит ответ Минхо. — А с чего ты решила, что Чан того не стоит? Ты говоришь, что защищаешь нашу группу, но каким образом ты тогда защитила Чана? И, самое главное, — парень делает паузу, — кто тебе сказал, что нам нужна такая защита? Джиу хочет просто исчезнуть. Ну почему все, кто находит её, непременно начинают морально пытать? Что за недели такие? У ребят что, конкурс «Кто лучше добьёт Василису»? — Я не собираюсь это слушать, — Джиу делает шаг в сторону, чтобы обойти парня, но тот её останавливает, касаясь плеча. — Постой, — уже совсем мягко говорит Минхо, — прости меня. И послушай, пожалуйста. Джиу останавливается. Поворачивается к нему лицом. Руки теряются где-то в карманах синих джинс. Она молчит. — Я понимаю, что ты хочешь защитить Чана и нас. Но в итоге все только страдают. Правила не работают, когда от них становится хуже. Они буквально теряют свою функцию. И вот опять. Госпожа Ким была права — здесь все помешаны на людях. Про правила никто будто и не слышал. — Пусть сейчас всем плохо, но позже станет лучше, — тихо отвечает Джиу уже без прежней уверенности. — Правила играют вдолгую. — Прости, но ты не защитила Чана, — говорит Минхо как можно нежнее, — ты лишила его права выбора. Всю жизнь за него решала компания, затем он не мог принять ни одного решения, не подумав о нас и о своей ответственности. А теперь ты, — он усмехается, прежде чем спросить: — Может ли один человек принимать решение за другого дееспособного взрослого человека только потому, что считает своё решение правильным? Джиу хмурится. Почему это звучит разумно? — Почему ты решила, что потерять тебя для него легче, чем рискнуть? Вопрос остаётся без ответа. Но его девушка уже прекрасно знает. Потому что так легче мне. — Ты постоянно говоришь о последствиях, — продолжает Минхо, — хорошо, давай. Что произойдёт, если вы будете вместе? Для ответа на этот вопрос девушке думать не надо. Она начинает чеканить то, о чём сама думала бесчисленное множество раз: — Отношения повлекут за собой возможность их раскрытия. В этом случае начнутся масштабнейшие репутационные издержки: хейт на меня, на группу и на самого Чана. Это уничтожит его. Моя карьера тоже будет закончена. Помимо этого, существует Кван Сон и какое-то количество его приближённых. Если им станет известно о нас — мне точно конец. Про постоянные страх и тревогу, которые будут преследовать и меня, и его, я вообще молчу. Минхо слушает молча. Кивает. — А что происходит сейчас? Сейчас ты разве не продолжишь бояться, что кого-то из нас восьмерых поймают на отношениях? Ты думаешь, что Чан один тут с девочками встречается? Или ты больше не будешь переживать о том, что после того, что натворила на крыше, Кван захочет тебе отомстить? Постоянные страх и тревога — это разве не вечные спутники ваших с Чаном жизней и так? На это Джиу невольно хмыкает. Но в итоге мотает головой: — Это всё пройдет. А последствия в случае, если мы станем встречаться, будут долгоиграющими. — Ты просчитала все эти риски, — склоняет голову Минхо, — молодец. А риски того, что ты больше никогда не поговоришь с Чаном и не найдёшь ничего подобного в жизни, ты учла? Джиу молчит. Взгляд её вдруг меняется — она отводит глаза в сторону и о чём-то задумывается. Нет, об этом она не подумала. Она действительно ни разу не подумала о том, что больше никогда не поговорит с Чаном как прежде. Что больше никогда не посидит с ним в студии. Что никогда он больше не довезет её до дома и не будет доканывать сообщениями в Kakao. Не будет этого больше. Потому что она сказала ему «нет». Грудную клетку что-то больно стискивает. — Скажи мне, Джиу, — Минхо подходит ближе и кладёт горячую ладонь ей на плечо, — учитывая то, во что превратились ваши отношения, и тот факт, что цена твоего решения может быть не оправдана, ты всё ещё в нём уверена? Джиу молчит. Минхо чуть крепче сжимает её плечо, возвращая к реальности. — Ты знаешь, почему мне страшно смотреть на вас? Потому что всю жизнь я видел, как Чан отказывается от себя. Ты считаешь себя тем, кто уважает чужую свободу, но именно сейчас ты не уважаешь свободу самого дорогого для тебя человека, — он видит, как в потемневших глазах девушки появляются слёзы. — Ты настолько уверена, что знаешь, как ему будет лучше, что даже не спросила его, согласен ли он с тобой. А он ведь думает, что просто не так признался, что облажался и что ты не относишься к нему так же, как он к тебе. Минхо больше ничего не говорит. Он уже давно понял одну простую вещь: Хан Джиу невозможно переубедить. Если человек, стоящий напротив неё, оказывается прав, она не соглашается с ним. Она просто уходит думать. Иногда на несколько часов. Иногда — на несколько дней. Но, найдя в своих действиях ошибку, — найдет и силу признать её. Поэтому он молчит. И впервые за весь разговор Джиу не чувствует необходимости немедленно возразить. Она продолжает смотреть куда-то мимо Минхо, на стеклянные фасады соседних зданий, в которых отражается пасмурное небо. Ветер едва заметно шевелит выбившуюся из хвоста прядь волос, но девушка даже не пытается убрать её за ухо. Она вообще будто перестаёт замечать всё вокруг. Перед глазами один за другим всплывают лица. ДжейВайПи, сказавший, что человек важнее правила. Потому что правило создаётся ради человека, а не наоборот. Затем госпожа Ким, которая напомнила о том, что дух закона может быть выше буквы, ведь любой закон придумывается ради какой-то цели, а не ради того, чтобы быть записанным на бумаге и бездумно соблюдаться. И вот теперь Минхо, от и до раскусивший её. Как и тот факт, что она не оставила Чану права выбрать. Три разных человека. Три разных разговора. И одна мысль, которую она с каким-то упрямством продолжала отталкивать. Джиу медленно выдыхает. Она ведь всё это время была уверена, что защищает Чана, защищает группу, защищает их будущее. Но насколько можно назвать защитой решение, которое принимают вместо человека? Пальцы незаметно сжимаются. Всю жизнь она спорила с теми, кто считал, что знает лучше. С теми, кто лишал других права выбирать под предлогом заботы. Теперь этим человеком оказалась она сама. Мысль ударяет неожиданно сильно. Она впервые ясно видит собственную ошибку. Джиу так отчаянно пыталась уберечь Чана от последствий его выбора, что даже не позволила ему этот выбор сделать. Просто потому что есть правила. И именно в этот момент внутри что-то тихо, почти неслышно ломается. Не её принципы. Наоборот — их привычное понимание. Ведь если правило действительно существует ради человека… то какое право она имела поставить его выше самого Чана? Джиу переводит взгляд на Минхо, и он видит: она поняла. Первые слова за долгое время молчания с её стороны это подтверждают. — Где сейчас Чан? Минхо улыбается.
Примечания:
Ну че, узницы, дождались? А кто вам обещал, что все будет просто?! Правильно - не я точно. Получить признание - это не значит начать встречаться. Особенно для таких, как эти двое да. В итоге, как вам такое?! И как думаете, побежала ли Джиу к Чану?
