Диапазон

У Кости вся домашняя футболка мокрая насквозь от слез Юрочки, но он не прекращает поглаживать его по спине, усадив на свои колени. Парочка уже переместилась на разложенный диван Татищева и Екатеринбург своими крепкими руками усадил Юру к себе на колени, и не дал ему и слова сказать – просто прижал к себе и начал поглаживать по спинке. На Челябинск это действовало как спусковой механизм. Юра тут же уткнулся носом в плечо друга и наконец открыто позволил дать выход своим эмоциям, ведь это Костя, такой родной и привычный. Перед ним можно было открыться и не думать о том, что тебя осудят за это, засмеют или будут подшучивать. Нет, Костя был абсолютно не такой. С ним рядом всегда чувствуешь себя как за каменной стеной, можно творить все, что угодно: плакать навзрыд, комкать тонкими пальцами его футболку на спине, и даже судорожно и заикаясь звать его по имени, как мантру, после прочтения которой обязательно отпустит. И Юру всегда отпускало. Челябинск наконец пришел в себя после истерики, когда Уралов ласково зарылся пальцами в короткие, жесткие волосы и поглаживал его, как какое-то раненое животное. Собственно, именно так и выл в его руках побитый жизнью столица Южного Урала. — Катюш..прости меня, — первое, что произнес на выдохе Челябинск, снова извиняясь за свою истерику. Так он делал постоянно, ведь чувствовал вину за позволение дать выход эмоциям именно в таком ключе. — Не извиняйся, я все понимаю, — Екатеринбург чуть отодвинул от себя голову Юры, чтобы было удобно посмотреть в его заплаканные глаза, — Легче стало? — Челябинск кивает, - Отлично, тогда расскажи подробнее. И Челябинск рассказывает. Рассказывает о том, как люди стремительно переезжают из города, как закрываются многие гуманитарные специальности в вузах, как здесь учащаются забастовки, о свалке в центре города, и самое главное – не молчит даже о своем здоровье. Он во всех красках рассказывает о том, что уже несколько дней не может пить, не может есть, не может встать с постели, не может встать, и еще кучу других «не может». Юра даже рассказывает, как он закашлялся настолько, что его чуть не вывернуло в магазине, и его чуть не приняли за туберкулезника. И также как он впервые увидел пятно крови на ладони, когда убрал руку от лица. — И вдобавок ко всему.. – Татищев ерзает на коленях Кости и привстает немного, перенеся вес с задницы на свои коленки и поворачивается полубоком, чтобы Уралову было видно его бедро. Он без зазрения совести опускает свои домашние штаны с правого бока и демонстрирует Косте бесформенное пятно около тазобедренной косточки черного цвета (кажется, что черного, в темноте не видно). — По-моему, я разлагаюсь нахуй. Все, добила меня работа, жизнь и все вместе взятое, —ругается Татищев, натянув штаны и присаживаясь обратно на колени Уралова, снова чувствуя, как слезы так и норовят снова появиться. Юра совсем не замечает, как дергается кадык его лучшего друга, когда Татищев вот так бесцеремонно оголяет столь интимную часть своего тела. Самому Юре, естественно, так не казалось, но Екатеринбург не мог унять волнение каждый раз, когда случайно замечал часть кожи, обычно скрытую футболкой или штанами, это казалось ему чем-то запретным. — Катюх..— снова начинает Юра, когда тот сгребает худощавое тело в охапку и обнимает так крепко-крепко, будто бы боясь, что Челябинск растворится сейчас прямо в воздухе, — раздавишь же.. — Прости, — обжигает горячим дыханием нежную кожу на шее Юры и утыкается носом куда-то в ключицу Костя, сдерживая себя из последних сил. Ему также безумно хотелось расплакаться, дать хоть какой-то выход своим эмоциям, что накопились за огромную кучу лет. Он искренне завидовал Татищеву, что тот так хотя бы может. Хотя бы с ним. В следующую секунду Юра чувствует, как ткань на плече стремительно становится мокрой. — Твою мать..— вырывается у Челябинска и тот тут же отстраняется на пару сантиметров от Кости, обхватив его лицо руками. Костя, его, родной, такой стойкий и спокойный, который, блять, даже под хатико не ревел, сейчас плакал. По-настоящему, плакал, только бесшумно и без истерики, как у Юры. Солёные слёзы дорожками бежали по щекам и Уралов как специально прикрыл глаза, чтобы Татищев не смог установить зрительный контакт. — Посмотри на меня, — просит Юра, но в ответ его друг лишь мотает головой. — Кать, ну пожалуйста! — просьба звучит так отчаянно, что на последних нотках у Челябинска даже голос срывается, и он впервые, сам, льнет поближе к Екатеринбургу. Татищев, словно в бреду сцеловывает драгоценные слезы, которые были сейчас дороже любого сокровища Малахитовой шкатулки, он покрывает все лицо Кости мелкими поцелуями и абсолютно не знает, что ему делать. Ведь Костя никогда не плакал вот так. Не плакал тогда, когда его в детстве укусила соседская собака, когда он играл в догонялки и упал на мелкую гальку, а потом Юра заботливо протирал его разодранные до крови ладони соком подорожника и приговаривал, что все у него заживет. Не плакал от горя, когда наступила война, и не плакал от радости, когда она закончилась. А вот сейчас, ни с того ни с сего, в Татищевских руках позволил себе эту роскошь. После усиленной терапии отчаянными поцелуями Уралов наконец открывает глаза и с неимоверной благодарностью смотрит на Юру, наконец, почувствовав себя легче. Он наконец дал выход эмоциям, которые так давно копились в нем, а еще..любовь всей его жизни по своей воле зацеловала его так, что Костя успокоился скорее от шока, ведь это происходит на самом деле. Он даже ущипнул себя украдкой, чтобы проверить, что это не сон. Ведь жизнь уже подбрасывала ему подлянки в виде снов, где он находил в себе силы и признавался Юре в своих чувствах без утаения, и самое главное, без сожалений, а Татищев, в свою очередь тянулся к нему с поцелуем, и как назло, Костя всегда просыпался в этот момент с бешеным сердцебиением. — Я так скучал, — Татищев прижимается своим лбом к чужому и тихо-тихо всхлипывает, - я скучал по твоим эмоциям. Каждую ночь вспоминаю, как мы в детстве игрались, ты смеялся и был таким счастливым..а сейчас я ..я просто не понимаю, что ты чувствуешь. Я привык к тебе такому, да, но я не понимаю, куда ты спрятал того Костю Уралова, который не только всегда был рядом, а еще и заставлял радоваться. «Куда ты дел моего Костю» И Уралов наконец понимает истинную причину состояния Юры. Костя настолько тщательно пытается скрыть свою любовь к этому черноволосому парнишке, что не оставляет ему никаких других эмоций, запечатав их под тяжелым замком в своей груди. Костя не мог себе позволить даже задуматься о том, чтоб рассказать о своих чувствах: слишком боялся за их дружбу, дорожил проведенным временем и дорожил самим Юрой. Нельзя было его спугнуть своей влюбленностью навсегда, ведь Татищев точно убежит куда подальше. Хотя, Костя был уверен, это не влюбленность. Влюбленность прошла бы за двести с лишним лет, а здесь..самая настоящая любовь. Безответная, к тому же. Поэтому Екатеринбург принял решение похоронить свою любовь глубоко внутри себя, заодно вместе с остальными чувствами. На все раздумья у «Катюши» ушло куда больше времени, чем ожидалось и Челябинск заметно занервничал, поняв, что может не добиться ответа от Уралова вовсе. Он сейчас скажет «Не лезь не в свое дело» фирменным холодным тоном и закроется навсегда, но этого, вопреки всем ожиданиям, не происходит. Татищев так и сидит на коленях друга, разве что опустил свои руки вниз, внаглую залезая под футболку Екатеринбурга, и щекоча кожу на боках, а когда Уралов вздрагивает, то Юра начинает поглаживать, как бы извинясь за шалость. Юра был тактильным и Костя знал это лучше всех, поэтому у него был карт-бланш на касания любой части тела старшего. — Юр, я такой идиот..— наконец шепотом произносит прямо возле уха Татищева и льнет ближе, мазнув губами по его левой щеке, отчего Юру торкает, — т-ты из-за меня так, верно? Я совсем не подумал о тебе, о том, как ты себя чувствуешь. Думал, что если я закроюсь, то всем будет легче, и мне и тебе. —Но ведь я все вижу, — вторит Челябинск и также опаляет своим дыханием мочку чужого уха, не замечая, как атмосфера в комнате начала стремительно накаляться. —Верно, все видишь.. —«Кроме самого главного» - проносится в голове и там же Костя матерится, ведь Юра видел все, кроме слона в комнате, поэтому придется действовать вот так, прямо в лоб. — Дело в том, что я тебя уже двести лет как люблю, — зажмурившись и приготовившись к возможному удару, произносит Екатеринбург. Но ничего не происходит. — Тема. Я тебя так-то тоже люблю, Кать, — Юра напротив поднял голову и устремил свой угольно-черный взгляд прямо на Костю, подняв бровь, мол «тоже мне, открыл Америку». — Ты не понял, не так, как друга, — с величайшим терпением, словно маленькому ребенку, объясняет Екатеринбург. Юру будто обухом по голове ударяют и заботливо укладывают на мягкую подушку, ведь после осознания истинного смысла слов Кости он не слышит ничего. Ни дальнейших объяснений, ни рассказа с самого начала, как же так вышло, просто белый шум. Он понимает, что Екатеринбург здесь, разговаривает с ним, на русском, мать его, языке, но не понимает ни одного слова. В душе бунтует весь доступный ему спектр эмоций, а доступно ему простым, гоповатым языком – дохуя и больше. Он мысленно перебирает в голове все возможные варианты, как можно вырулить из этой ситуации, но сердце приказывает отбросить все эти варианты в топку, чтоб сгорели до тла и не всплывали в голове вовсе. Тут, в его руках, сидит самый близкий на свете человек, которым он дорожит больше всего на свете. Они, в прямом смысле, прошли вместе и огонь и воду, и сейчас этот дорогой человек признается ему, Татищеву, в любви. Татищеву, который считал, что никто и никогда его не сможет полюбить, если у этого человека не будет кинка на некрофилию (Юра и правда считал, что он настолько плохо выглядит). Именно поэтому он подается порыву нахлынувших эмоций и чувств и тут же затыкает поток речи Уралова своими губами, заставив того замереть на месте. Юра хоть и полез с поцелуем, но целовался он откровенно плохо – не практиковался, да и не с кем было особо. Поэтому он смог лишь накрыть своими губами губы Екатеринбурга и не решился углубить этот «недо-поцелуй», понадеявшись на Костю. Казалось, Уралова пробило несколькими разрядами тока одновременно, с увеличением мощности каждый. Неужели это сон, где у него, наконец, получилось поцеловать Юру? Потому что в то, что это реальность – верилось меньше всего. Даже вероятное падение второго метеорита снова на Челябинск казалось более реальным, чем то, что происходило сейчас. Любовь всей его жизни сейчас не оттолкнула, не обматерила и не ударила Костю, а просто-напросто потянулась к нему и самостоятельно поцеловала Уралова. «Городу бесов» такие вещи несколько раз повторять не нужно, он и с первого раза понимает. Глубоко забытые чувства вновь накрыли с головой подобно цунами, и он углубил поцелуй, нагло влезая меж губ, оказавшихся на удивление мягкими. Костя крепко держит Татищева за талию и прижимает к себе ближе, резким движением потянув на себя. Юра что-то мычит в поцелуй, но таки сплетает их языки вместе, позволяя уже бывшему лучшему другу ласкать каждый миллиметр его нёба и чувствуя себя впервые за год просто..хорошо. И спокойно. С души свалился просто огроменный булыжник, даже не камень, который все это время лежал не только на плечах Кости, но и Юры, заставляя одного страдать от неразделенной любви, а второго сначала от внутренних переживаний за себя, а после - за напускной холод от его Уралова. — Московскому лично навтыкаю за игнорирование проблем с экологией, - разозлился не на шутку Уралов, когда их с Юрой разговор плавно съехал с чувств и перетек в уже повседневное русло. Татищев уже съехал полностью на диван и расположился пластом, положив только голову на колени Кости, который все не мог успокоиться и перебирал угольно-чёрные волосы Челябинска. Им еще многое предстоит обсудить и про чувства, и про прошлое, и конечно же, перебрать все счастливые моменты. Но самое главное – Костя Уралов сейчас улыбался. По-настоящему. P.S "Черным" пятном оказался взявшийся откуда не пойми синяк, который Костя рассмотрел уже при свете и со смехом зацеловал его. Ну так, чтобы побыстрее прошел.

***

— Назови меня так еще раз, — прошептал в поцелуй Костя, утопая во взгляде напротив. — Катюш.. — протянул довольный Татищев и получил заслуженную ласку, которой, как оказалось, абсолютно не хватало. Слишком уж любил он свое прозвище.