Диапазон

На электронных часах, стоящих на прикроватной тумбочке красуется «4:27» ярко-красными лампочками выжигая глаза Татищеву. Хотя, глаза у него были такие же ярко-красные и сухие, будто гору песка насыпали и лопаткой прибили. Не спится. Татищев вздыхает и переворачивается на другой бок, снова пытаясь уснуть, и у него вроде даже получается. «4:58» — Да бля, — вслух ругается Челябинск и со стоном ударяет себя ладонью по лбу, тяжело вздохнув, а вторая рука тянется к телефону, который тут же еще хуже обжигает глаза своей яркостью экрана, выкрученной еще днем на полную. «Спишь?» Юра долго мнется, но таки нажимает кнопку «Отправить», чувствуя сейчас себя самым навязчивым человеком в мире. «Конечно, спит, время видел?» — сам себе задает вопрос и тут же вздрагивает от вибрации телефона. «Нет. Что случилось?» — приходит ответ. Сухо. Лаконично. Привычно, в конце концов. Уралов всегда был прямым, как струна, это читалось даже в его сообщениях. Юре часто казалось, что Екатеринбург черствый и абсолютно толстокожий, не проймешь его никакими словами, а эмоций в нем будто бы вообще не существует. Изредка на его лице можно увидеть кроткую улыбку одними уголками губ, или же обеспокоенный взгляд, но не более. Челябинск часто окунался в воспоминания начала двадцатого века, а еще чаще - в июнь сорок первого, когда им обоим пришлось сильно измениться. Тогда, с началом войны, из Кости будто бы ушла вся жизнерадостность. Хотя, может, это началось и раньше? В детстве мальчики часто играли друг с другом, валялись на траве и смотрели на звезды, а Юра тогда впервые отметил, что его лучший друг, вообще-то, очень красивый. Особенно когда улыбается. Улыбается с глупых шуток Юры и Анечки, смеется от щекотки Челябинска, и бежит к нему навстречу, конечно же с улыбкой на лице, заключая Татищева в крепкие такие объятия, даже иногда поднимая того в воздух. В девятнадцатом веке Костя Уралов постепенно трансформируется в настоящего мужчину. Тяжелая работа в шахтах и добыча полезных природных ископаемых формирует из него настоящую гору мышц, не оставляя ни следа воспоминаний о том юнце, который сжимал пальцами рубаху Юры, увидев змею на дороге, а потом смеялся, когда смелый друг прогнал её прочь, состроив какую-то дурную рожицу и кинув в неё камень. Но только не у Юры, он-то все помнит. Помнит и тот взгляд, полный горечи в 1918 году, когда новость о расстреле царской семьи разнеслась по всей России, обозначив новый виток в истории страны. Татищев был уверен: Костя тогда плакал. Вероятно, последний раз. В 1941 году Челябинск увидел Екатеринбург спустя долгих десять лет. Две пятилетки изменили их обоих до неузнаваемости. Юра сам подкачался, стал шире в плечах, вечная работа на заводе пропитала его насквозь запахом мазута и копоти, а также украсила его речь отборным матом, от которого Татищев не смог избавиться, даже со скандалами Перми и Свердловска, которые, в итоге смирились с вредной привычкой общего друга. Костя тоже стал более мускулистым, но телосложение не так сильно волновало Юру, как его лицо. Нынешний Костя смотрел на всех фирменным стальным взглядом, холодным и пронизывающим до костей, отчего Челябинск всегда чувствовал себя будто бы раздетым, ни один секрет от такого взгляда не утаишь. Третью пятилетку прервали немцы и Юра даже от части был им благодарен – хотя бы смог увидеть Костю. Очнувшись от воспоминаний, Татищев таки открыл сообщение от друга, которое пришло уже более десяти минут назад. Оказалось, что следом пришло еще одно, такое же ёмкое и красочное. «?» Татищев усмехнулся. «Ничего, просто подумал, что хочу тебя увидеть.» Юра быстро печатает сообщение и сразу же отправляет, чтобы не передумать. На самом деле, ему уже очень давно не хотелось никого видеть вообще. В принципе. Он с трудом выезжал на собрания УрФО, стараясь по-быстренькому отчитаться и свалить домой, немного попялившись на Костю украдкой. Все-таки он не просто его начальник, а в первую очередь друг, которого Татищев не видел уже хер пойми сколько, спасибо нескончаемой работе. Юра абсолютно не понимал, что с ним происходит. Он не мог уснуть каждую ночь, спал беспокойно и постоянно просыпался то от кошмаров, то от воспоминаний из детства. Он не мог признаться себе в том, что скучал по Косте невыносимо, но не по такому, как сейчас. По тому..радостному Косте. С улыбкой на лице и ярким огонечком в глазах. Челябинск подкосило что-то в последнее время. Из обалденного (по Татищенским меркам, конечно) подкачанного и веселого парня превратился в бледную и худую тень самого себя. Он все больше кашлял, раздирая себе носоглотку, и складывался пополам везде: дома, на улице, на работе. На улице от него отбегали подальше, в магазине расступались, приговаривая: «Туберкулезников тут еще не хватало..». Татищев же ничего не отвечал. «Зато в очереди стоять не надо» - проносилось в голове раз за разом и он довольный шел с продуктами на кассу. Состояние его ухудшилось после постройки Томинского ГОКа, Челябинск побледнел, осунулся. Чтобы хоть как-то скрыть неестественную худобу Юра перелез в оверсайз футболки и спортивки, которые подогнал ему Серёга, который также страдал от кашля. Теперь они на пару с Магнитогорском хуесосили Московского, не понимая, за какие грехи им предназначены такие страдания. Благодаря митингам людей, а также ярой ругани Кости и Миши на собраниях удалось добиться запрета хотя бы на использование серной кислоты, когда Уралов указывал пальцем на бледнющего Юру и чуть ли не шипел на Москву. Юре казалось, что он точно проедется кулаком по носу, если бы его друга не успокоил Романов. Кажется, Татищев был впервые благодарен Питеру за то, что тот влез в конфликт. — Зачем полез меня защищать? Это же моя область, разве я не справлюсь? — вопрошал Челябинск, сняв маску с лица и чиркая зажигалкой у рта, которая не хотела давать искру, а потом и вовсе сигарета исчезла из его рта, перекочевав и найдя себе местечко получше – меж губ Уралова. — Вижу уже, как справляешься. Скоро сдохнешь прямо на месте, — намекнул на его внешний вид Костя и отобрал зажигалку, — Не хочу. — Чего не хочешь? — Юра даже не стал возникать за украденную сигарету, по взгляду понял, шутить с Екатеринбургом сейчас не получится. Молчит. Вздыхает с невыносимой тяжестью и прикрывает глаза, выпустив в воздух колечко плотного, серого дыма. — Глупости не спрашивай, — Юра наконец слышит ответ и все еще не понимает, что от него хочет его все еще лучший друг, — И курить бросай. Мало тебе выбросов в атмосфере? Только вчера режим «черного неба» сняли, а ты уже за сиги хватаешься. Себя побереги, курение тебя счастливее не сделает, уж мне-то поверь. Екатеринбург явно знал о чем говорит, сам ведь бросил курить только с началом XXI века, а так они с Юрой дымили на пару, как паровозы. Бычок отлетает куда-то в мусорку и ладонь Татищева обхватывает крепкая мужская рука, потянув его обратно ко входу здания. — Идем, перерыв уже закончился, — посмотрел на часы Уралов и с какой-то нечитаемой грустью взглянул Челябинску прямо в глаза. Или ему так показалось? В любом случае, Костя прав, как и всегда, (кому ж не как Челябинску это знать?); и Татищев бросает курить. Не понимает еще, для себя ли он это делает, или потому что так сказал Костя. Его лучший друг. «Буду к девяти утра. Постарайся хоть немного поспать» — гласит сообщение и Юра, кажется, впервые засыпает спокойным сном. В нос ударяет запах чего-то вкусненького, отчего желудок Татищева, прямо говоря, поет дифирамбы. Юра не понимает, проснулся он от запаха или от того, насколько громко заурчал его живот, сдавая хозяина с потрохами, что он уже несколько дней не ел практически ничего. — Катюш, ты чего не разбудил? — Юра спрашивает еще в коридоре, продвигаясь на кухню только с помощью стен. Как-то они поддерживали и морально и физически. Юра наверняка знает, кто это мог приехать. Только у Кости были ключи от его квартиры, ведь он частенько приезжал к Челябинску домой, когда тот прекращал выходить на связь и вовремя не отправлял отчеты по области. Значит, что-то случилось. Юра Татищев сам по себе был очень эмоциональным, прям очень. Это прекрасно знали все, видели их ругань с Красноярском, перепалки с Курганом и недовольное лицо Юры, когда Питер снова разгонял свою любимую песню о манерах, называя Челябинск грубым и невоспитанным. Черноволосый лишь закатывал глаза и цокал языком, подшучивая над Сашей, что он хоть и гопник, но хотя бы не на солях. Саша еще долго жаловался Косте и Мише на Челябинск по очереди, не представляя, как можно такое сказать безукоризненной культурной столице страны. Ну да, было такое, но и 90е уже давно закончились. Теперь постоянно нужно напоминать о них? Но только Уралов знал, насколько Юра еще и тактильный. — Подумал, что ты всю ночь не спал, хотел дать тебе выспаться хотя бы сейчас, немного, — привычный бархатный голос ласкал слух и Юра, не задумавшись, растянул губы в улыбке. — А ты? Сам не выспался нихуя, да? – он складывает руки накрест на груди и взглядом осматривает крепкие плечи и руки, которые вообще-то сейчас готовят завтрак персонально для него, - чёб ты мне в пять утра-то ответил. Опять с отчетами возился, небось. Сейчас поедим и спать! Татищев командует, а Костя лишь кивает и ставит на стол две тарелки, две вилки и также два чая, который он привез с собой. Костя искренне ненавидит сраную «Принцессу Нури», которую Юра покупает за три копейки в магазине и искренне считает, что у чая нет различий во вкусе и что ему, вообще-то похуй, что пить. «Это для вас, неженок, чуть передержал и все – пить невозможно», — всегда говорил Татищев и с удовольствием пил какое-то подобие чифира, а Костя морщился. И пусть Юра не знает, что громкость уведомлений на телефоне Кости стоит на максимум только из-за таких сообщений от Челябинска, ради которого он уже не первый раз вылезал из постели, шел до машины и потом около трех часов ехал в соседний город. К нему. — Может, расскажешь, что случилось? — Костя не выдерживает первым. Он смотрит на сухие поджатые губы напротив, на такие же сухие и мозолистые руки, которые нервно ковыряют упаковку из-под обалденного китайского чая, обращая внимание на кровоподтеки вокруг ногтей. Когда Челябинск переживает, то всегда кусает кутикулу, так было с самого детства. Взрослые говорили, что это пройдет с возрастом, но вот..не прошло. Такие привычки Челябинска тоже знал только Костя. И что нужно взять Юру за руку, чтобы услышать хоть какую-то информацию – тоже. — Я не знаю, что мне сказать, — Челябинск поджимает губы и сводит брови к переносице, замечая, что янтарные глаза смотрят так пронзительно из-под двуцветной челки и будто сканируют с ног до головы, пытаясь узнать все его секреты и тайны Юрочки, как тогда, - мне кажется.. Юра затыкается и тут же судорожно хватает ртом воздух, чуть не плача, ведь предательский комок встает в горле в тот момент, когда его пальцы начинают мелко подрагивать и их накрывают чужие родные пальцы лучшего друга, поглаживая и, таким образом успокаивая пред истеричное состояние Челябинска. — Мне кажется, что я умираю, — наконец собирается с мыслями Юра и смотрит бесцветными глазами в глаза напротив, замечая, что изображение размазывается – это подступившие слезы помешали рассмотреть получше Костю.