Пуд плоти

Он вновь наедине с самим собой. Холодный кафель. Голоса, грациозно танцуя внутри камеры, отскакивают от мягкого потолка, белых текстурных стен – звуки своим плясом касались лица заключенного, будто случайно. Звонкий стук каблуков по изрезанной бетонной бездне за стальной дверью сбивал Поэта с фантазий. Он был не один, зная о поддержке внутри бетонных стен тюрьмы. Больше сказать, она прямо здесь и будет находиться здесь, пока он в нее верит. Так его душа резонирует с новым голосом…  Это первый герой нашего цирка уродов, коих я за весь период этой жизни увижу не мало – старый, больной и снаружи, и внутри. Однако я по сей день продолжаю, словно клоун и умелый акробат, бегать и исполнять придуманное всей верхушкой цирка шизофазическо-абстрактно-помойное пророчество о Боге, заточенного в глубинах небес слепой верой своих послушников. Так, спросит читатель, что за Бог такой, которого могут повязать обычные смертные?! Там, скорее, ключевое слово не «Бог», а «слепой». Знаете… Сначала лучше из первых уст познакомьтесь с «особой», что придумала эту чепуху…     Поэт в какофонии стонов и голосов услышал новый, не включённый в разговор - президент собственной персоной. Поодаль звучал знакомый марш. Симфония - гимн чуждой теперь страны: стрекочут барабаны, вьется тонкой нитью вой скрипки, сотрясается под тяжестью мужского хора воздух.     Однако не на материальном будет сосредоточен Мортье Де Сар перед казнью, стоя перед святыми отцами. Думал он о семье – это был один из двух моментов в жизни, помимо поминок, когда страдающая от опиумного безумия мать и поехавшая тёща, наряду с отцом, удостоились его внимания.     Чувствовала душа Поэта, будто он, несмотря на компанию в голове, одинок. Обеспокоенность по этому поводу не покидала его и в ожидании казни, как и волнение, что напоминало ему момент, когда в детстве отец показывал ему резной лед. Дико, как нечто столь не долгосрочное творение может кого-либо заинтересовать – вспоминает Мортье – ему было страшно разбить этот лёд, поцарапать идеальную текстуру… Подобные этому спонтанные события, думается, отвлекали мальчика от тягот собственного характера, хоть в их существование он отказывался верить: человек таков, каков и должен быть... Родители позволяли и отпускали многое этому очаровательному малышу еще до переезда в провинцию: резная деревянная мебель, питающиеся черным порохом игрушки… Извращенные богатством, они глядели в будущее со свойственным всем похожим людям эгоизмом. Однако Тётка Мортье была женщиной инициативной и не могла вытерпеть того срама, что происходил в доме распущенной и одержимой деньгами семьи Де Саров: ей совершенно были чужды методы воспитания своего племянника, что позорили и ее доброе имя – ни о какой зависти не шло и речи.     Ее редкие визиты в квартиру своею суетой напоминали проверку ревизора – мать, тяжелым топотом бегая с тряпкой по квартире, раздражала соседей, что в свою очередь порождали еще больше шума, стуча по потолку всем попавшимся под руку. Филипп Павлович же, как кормилец и рука организации в доме, пытался успокоить пассию, но, к сожалению, подобная беготня в попытках “поймать” жену ни к чему не приводила, и тот, тапками шаркая по полу, часто хватаясь одной рукой за голову, причитал, проклинал, бормотал себе под нос “Боже, что ж творится то такое?.. “, тяжело вздыхая и стоная. Поэт видел подобный перфоманс каждый раз, меняется лишь хаотичное расположение пустых бутылок пьянящих напитков. Каждый раз, когда часы приближали свою короткую руку к восьми часам вечера, в момент отключался телевизор, на кухне глушилось радио, помогающее матушке отвлечься от жара плит, постоянно обнимающего ее тело. Нежно жужжал звонок – сначала Розелья Павловна светски целовала брата, кивала жене и, чуть наклонившись, обнимала племянника, позже осматривая искусственную чистоту вокруг нее. Все казалось не больше, чем нудная “пижонская” показуха. Дорогой ткани, словно паутины в паучьем жерле. Она отнюдь не любила по-аристократически романтический мрак, разбавленный бежево-белым резким светом свечей, ввиду чего ходила по дому с заметным прищуром (ввиду ее неладного зрения и плохих, на тот момент, очков, весь контраст цветов бил по глазам). Поэт провожал семью до длинного обеденного стола – в голове заключенного что-то резонирует: голос рассказывает ему о грешных пиршествах за столом из черного дерева, покрытого пластиковым чехлом и непромокаемой скатертью… – он оттолкнул эту мысль прочь. За трапезой поднимались трагичные, иногда бытовые, вызывающие ухмылку, а то и смех, провокационные и другие, разной степени популизма темы. А когда, устав от разговоров, семья решалась насладиться тихим моментом, тетя посещала Мортье, в его комнате или на кухне, облокотившись на столешницу, обсуждая с ним вопросы будущего и настоящего. Поэт вспоминает ее добросердечность, простоту. Она часто выводила мальчика к столу, говорила о его воспитании, явно не обольщая родительскую работу брата и жены: – Несамостоятельный, слабый, трусливый, ничем не увлекающийся крот, запертый в своей комнате, на уме одни лишь деньги, деньги, деньги! – громкий стук Розельи по столу прерывал главу семьи от трапезы. – Да извольте, что Вы себе такое позволяете! Разве не видите слез кристаллы на его очах, никто из нас не виноват, что вы такая бездушная! – говорила мать. Каждый раз семья удивлялась такой резкой смене обстановки, что пытались не допустить контакта Розельи с юношей и не потерять ее из дома насовсем, опасаясь репутационного ущерба.   У финансовой службы были вопросы насчет средств семьи, а точнее о размытых источниках дохода ее кормильца... Об этом вспоминал и Поэт, слушая пререкания голосов на этот счёт… Последние крики отца – несвязный поток слов, рьяно пытавшийся протиснуться сквозь зажатый стальной перчаткой правоохранителя рот. Видел того перед тем, как его затолкают в багажник – смотрел безумными дергающимися глазами в окно, откуда, платком вытирая слезы, горестно кричала мать, не пытаясь выйти наружу: “ Береги себя “ – узнал об этих словах отца Поэт из короткого свидания с ним через шесть лет после задержания. Он был человеком хилым, может даже, сказал бы заключенный, слабым, зажатым и чересчур робким, но предприимчивым и находчивым, чей язык подвязан на сладостные речи.     Та ночь давалась избалованному отродку отнюдь не сладко: повешенное матушкой над кроватью дубовое распятие напрягало Мортье – его и без того безумная фантазия дорисовывала поражающие молодой ум ветвистые черные образы. И так на протяжении долгих лет, ввиду собственного суеверия, он будет относить все странности в жизни к паранормальному, ведь отец исчез для него в момент отъезда милиции, пока не узнает о нем от матери в том же коротком свидании…. Таким образом, каждый сон Поэта на тот месяц представлял из себя подобие кошмара – темные образы за спиной мешали сну. Случайная искра мысли о чудище, нависающем у него за спиной, заводило механизм больной фантазии ребенка, что порождала, несмотря на сопротивление, еще больше страхов. Один безумней другого, сменяясь быстро и резко, словно посменно. Больше всего его пугали высокие костлявые фигуры, что, не смыкая очей, глядели за каждым его движением во сне. Мортье ночами не спал, виной тому не только кошмары, ведь так переполняло еще белоснежную, нетронутую испытаниями жизни душу ребенка неестественной яростью, аккурат сравнимой с безумием. Около его кровати часто лежали клочья волос, что он, не сдерживаясь, вырывал, также срезанные с тела клочки кожи, которые он сначала обдирал, а остатки – обрезал, чтобы не допускать большого количества истекшей крови – ему было слишком лень держать салфетку около ненавистно долго кровоточащей изрезанной раны, но и страх перед матерью сковывал самоуничтожающие порывы Поэта, не давая тому зайти дальше. Всю боль он заслужил… Он искал выражение гнева в подобных поступках, искал в книгах, учениях философов и религиозных догмах. Ему не хватало способов, чтобы отразить всю боль от потери столь близкого ему человека, потери достойного образования из-за сгнившего под порогом дождевого червя, выбившегося в подобие человека, возомнившем себя указывать, вмешиваться в чужую жизнь…Так, ввиду геометрически прогрессирующего бедства, Поэта приговорили к жизни под крылом посадившего его папу и матушку человека – надменной тети.   Она ничем особо не выделялась среди народа, несмотря на ее состояние в Аланазии и даже в других странах, куда простиралась рука влиятельной простолюдинки. На ее ушах не было золотых серег, на пальцах не красовались бриллиантовые кольца, а шея не блестела от злата колье. Будучи детской дворовой девчонкой с невинным, потертым от легкого труда лицом, она пыталась изменить окружение вокруг, начиная с двора, который можно украсить, заканчивая своим будущим, ведь ее амбиции простирались куда дальше в юности. Детские забавы сменялись необычно взрослым желанием выбиться в положение, где можно было исполнять любую свою прихоть просто потому, что “могу”, потому что “хочу” – своеобразная мечта каждого мальчишки и девчонки, но Роза начала понимать путь к ней гораздо раньше остальных... С возрастом длинные волосы постепенно состригались, а все внимание доставалось практичности. Кожа на гладких щеках быстро огрубела… Вечно сияющие на солнце глаза потускнели под тяжестью уставших век, мраком теней от прищура. Строгий образ подчеркивал высокий рост, даже в сравнении с мальчиками, которые были явно старше. Ее неестественное влечение к статусу “мастера” в каждом ремесле разъединило их с братом: Розелья полностью отдалась виолончели, живописи, пению, фортепиано, профессиональной готовке, всему, чего желала ее душа. Ведь зачем жить, если ты не можешь исполнить свое “хочу” в любой пригодный тебе момент?.. Но сейчас… Пусть семья и старается не замечать происходящего вокруг балагана – их везде встречают недобрыми, осуждающими взглядами. Розелью отвратил брат, взявший в жены опиумную сумасшедшую, задев ее честь слякотью и грязью от своих ошибок, обесценивая ее многолетние труды. Оберегать юного племянника было бременем тети – она несла его до конца жизни. Жизни, сопровождавшейся вечной борьбой и без хождения “по головам” – никто никогда от нее говна не видел. Стресс, нарастающая тревога и, самое главное, ответственность сломили Розелью, подкосив ее здоровье и, соответственно, задев деятельность. Поэт в последний раз вспомнит ее слабость в коридоре, где он и познакомится со своим первым голосом.    В тяжелые времена набожная Розелья взяла себе в привычку посещать святыни и храмы, тяжба ходить куда пришлась и на Мортье, где он поистине приобщился к религиозным текстам.   Поэт вспоминает торопливый, искрящий энергией день: это было двенадцатое число первого месяца лета – крупное святое торжество для Аланазии, когда скопище прихожан собираются со своими соседями, близкими друзьями и родственниками группой в храме, благословляя и давая друг другу быть полноценно счастливыми и необременёнными целый день: возможность, что подарил им Архангел, когда оный переродился в пустыне из воспоминаний, предавших святого. В сей день объединяются люди всех возрастов, политических позиций, отбрасывая свои разногласия. Однако те же, кто предастся ненависти, раздору в сей день, повянут в горе и зависти до следующего прощения. Для Розельи и Мортье праздник был одним из немногих дней, когда тетка обняла своего приемного отпрыска. Родственное тепло заполнило комнату, заживляя искалеченные ножницами руки подростка, придавая сил стремящейся к вечному идеалу тетке – в душе Поэта что-то резонирует, когда он это вспоминает. Какое-то родное, успокаивающее чувство, которого он не испытывал столько лет... Посторонний голос продолжал напевать знакомую раненой душе мелодию, скупая слеза невольно сошла с глаза, прорвавшись через эмоциональные оковы... После объятий – тревожно вспоминает Поэт – Розелья посмотрела на него с улыбкой, улыбкой искренней. Момент, когда ее измотанные, тяжелые от испытаний жизни веки радостно обнажили изумрудные глаза. Тогда она в очередной раз призналась ему в любви. Сказала – любит всей душой… Но в этот раз оно ощущалось разительно иначе – хотелось верить каждому ее слову. Он, завороженный грацией ее растрепанных волос, тихого, рваного голоса, видел, словно сама судья чистилища, Ноя, стояла позади нее, сложив меч. И, когда, воспарив в небо, та покинула комнату, Розелья поднялась с колен, гордо поставив руки на поясе, с лучезарной улыбкой смотря в окно, вдаль.   В спешке Мортье нашел свой фрак, надел бархатные черные брюки и, не успев даже разгладить одежду, взял расческу и под звуки беготни в комнате тети, глядел на себя в зеркало: кудрявые, пышные волосы, невысокий среди сверстников рост. Плечистость юноши подчеркивал темный цвет одежды, что он привык носить, худые руки и длинные костлявые пальцы облачены в митенки. Разглядывал он свое круглое лицо, ярко-серые глаза, тонкие, но выразительно острые брови, нос с горбинкой. По-театральному закрыв глаза перед отводом взгляда от зеркала, перед ним предстала тетя в бархатном камзоле, идеально сверкающими запонками и таких же, как у него, брюках. Выходит горделивой походкой, все как положено: одна рука за спиной, во второй – шкатулка, которую она, по-дворянски учтиво поклонившись, открывает… В Аланазии, даже в современную эпоху, влияние рода на успех не упал, а личная репутация ценится дороже всякого золота, поэтому на тающей в руках красной ткани лежат два значка: серебряные, украшенные вкраплениями изумруда гербы их семьи. Подправив красующиеся на сердце значки, семья Де Саров открывает дверь подъезда и, сквозь пыльные улицы, летний жар, сжигающий облаченные в черные тона тела, отправляется с корзинкой пиршеств в руках Розельи в церковь до заката солнца.   Машины вокруг разгоняли еще тлеющий от дождей пышный пух тополя, звенели в воздухе ребяческие крики на улицах, редко визжали сирены машин правоохранителей, и за крупным торговым центром, далеко во дворах, располагался храм – белокаменное архитектурное совершенство столицы: увековеченные в камне монахи хрома на уровне головы прихожанина, параллельно основному зданию – высокие колонны с судьей чистилища – Ноей – беловолосой женщиной, держащей в руках сияющий белым пламенем меч, раня умерших за каждый грех в чистилище. Тетка, неровно дышащая из-за зноя, нервно бегала глазами из одного края огороженной забором территории святыни в другой... Никого, кроме мирно прогуливающихся учеников семинарии, она не могла найти… Опоздали… Святые отцы уже начали отпевать грехи, изрезать ссоры в душах людей бойким словом… Мортье решается открыть тяжелые двери храма… Волной на него обрушивается пение хора, тьма с вкраплениями чисто золотого мерцания свечей в канделябрах, прохлада – в глубине души Поэта вновь что-то резонирует. Он вспомнил, что в будущем запечатлеет это чувство в своем поместье в Союзе на всю оставшуюся жизнь... Розелья взяла за руку юношу и повела к свободному месту посередине… Тяжелый людской взгляд пронзал двоих, пока те проходили мимо горожан. Они слышали шепот, сплетни, возникавшие то ли у них в головах от страха, то ли общественное порицание, распространявшееся, словно болезнь, поразило людей – не было в них и крупицы жалости, на лицах не виделось стеснение порочить доброе имя семьи Де Саров даже во время такого праздника…   “Это мальчишка, у которого мать от нарко голову потеряла” “Мхм, а у этой напудрившейся морды брат аферист?”   “А в какие тряпки дорогие вырядилась, проститутка небось” “Богатый, а ходит в школу для бедных. Трудные времена всех ломят”   “Деньги всех портят, Цифа, смотри, что может с тобой стать…” ...   Герб семьи Де Саров был запятнан, опозорен. О чести семьи не шло никакой речи, когда на вашем имени лежит бремя общественных сплетен, несмотря на самое мирное и добродушное событие, забыв о страхе перед судом Нои за посеянный раздор… Это немыслимо. Шепот прекратился, когда двое сели, но каждого из членов семьи терзали смутные сомнения насчет будущего. Мортье чувствовал, как пение хора проникает ему под кожу, пронзает кости, мозг. Чувствовал давление со стороны богов, словно храм сужает свои стенки, давя на юношу. Поэт рефлекторно схватился за голову. Розелья положила руку юноше на плечо… Грехи сдавливали его, сдавливал мрак заговоров против него, мрак собственных размышлений и планов. Размытым зрением он взглянул на свои руки. Черны. Черны от мрака святыни. На руках – чья-то кровь, но он не может вспомнить… В душе Поэта в очередной раз что-то раздается. Что-то, гложущее его существо… Вспоминает пророк, как глядел то на свои руки, то на тетку и так несколько раз… Ладони невольно сжимались в кулаки с попыткой подавить ярость. С каждой минутой пение становилось все звонче и звонче… Благодаря кому жизнь его превратилась в подобие ада?.. Что случилось с детским вдохновением и благодаря кому он видит эти беспощадные образы за своей спиной?.. Дрожащими глазами, не моргая, смотрел он сквозь пальцы рук на Розелью… Это была не та, кого он видел утром, а истерзанная черными линиями позора пустая оболочка. Ей было не легче. Роза ожидала, что сможет избавиться от грязи в роду, изолировав преступника-брата и его поехавшую жену… Все взгляды были не на хоре, а на ней и ее безответственном поведении. Все помнили, кто учредил срам внутри семьи… Розелья провалилась во всем: как опекун, как хозяйка, как наследница… Она вспомнит об этом напряжении в последнем коридоре, сражаясь за свою жизнь…   Оркестр закончил свою трель, хор стих, тогда и тучи над безумной головой Поэта утратили свою серость, отгремев тревогами и пролив ливнем волнения. Однако весь оставшийся вечер он не мог погасить искру замысла… Те десять минут в тающих объятьях прохлады, мрака и шепота слухов дали рождению чему-то для этого мира неестественному, пугающему в сознании Мортье Де Сара. Остаток праздника нельзя было провожать в подобной обстановке: под гнетом осуждения сотен пар глаз. Семья единогласно ретировалась, где, несмотря на потуги Розельи установить мир в доме, они провели остаток дня, разъединенные мечом божественного судьи.     Для юноши была уготована великая судьба. Уготовлены силы, воля изменить мир, вновь вписать уже бесчестное имя Де Сара в страницы истории. Он не сомневался, что в столичный университет поступить возможно либо по блату, либо, сквозь пот, кровь и слезы участвовать в государственном экзамене. Но, зная, что ректор предположительно вместо него возьмет более влиятельного сына чиновника, Поэту ничего не оставалось кроме как под надзором тетки учить один материал за другим. Розелья уверяла, будто место, где учился будущий абитуриент, ни на что не влияет, поэтому в нем важно воспитать решимость и тяготы жизни бедного человека, что должны быть присущи каждому члену семьи, желающего провести жизнь не как тунеядец и нахлебник. Неведомо было и ей, верит ли она сама в эти слова… Выросши старшей сестрой, обделенной вниманием родителей, о ее будущем не так сильно заботились, как о амбициях младшего брата, который сейчас терпит побои и унижения от заключенных… Но она искренне верна своей позиции, будучи уверенной, что Мортье будет ей благодарен в будущем и в недалеком настоящем. Юноша, несмотря на ответственность перед собой и семьей, не бросил изучение курсов и лекций столичной семинарии, духовно связав себя с нравственными учениями пророков, и, в будущем, перед казнью, Поэт вспомнит свое последнее учение о мироздании… Мортье Сар глубоко погрузился в изучение гуманитарных наук, а в частности истории, экономики всех видов, всех ее теорий, изучая рыночные стратегии и манипуляции. С новой искрой детского любопытства в нем играли и сменяли друг друга множество желаний: открыть прибыльную, не зависящую ни от кого лавку, или, будучи историческим аналитиком, советовать несведущих о событиях режиссеров истинно достоверных документальных фильмов. Это были симпатии, которые погасали через неделю-две. Перспектива учиться в большом, совершенном в ампирном стиле университете: большое протяженное вдоль улицы, считай около площади не столько здание… Дворец. Дворец знаний. Парируя все эпитеты и метафоры, не мог Поэт выразить большей симпатии к простому Аланазийскому университету. Не было сомнений, его привлекал престиж, манила амбиция повторить успех отца, чьи красноречивые речи за столом он всегда вспоминал с широкой улыбкой, реализовать заботу, данную ему от матери…   Вспомнит он и день, когда в нем вновь зажглась искра вдохновения… Весь день, словно тигр в клетке, метался юноша из одного угла узкой комнаты в другой, пытаясь упорядочить вихрь идей. Розелья пыталась успокоить взбудораженный ум подростка, но все ее попытки оборачивались в никуда. Ему приходилось воображать жизнь, наполненную богатствами, влиянием. Заместо своего окружения видел героев и мир, образ которого даже у заядлого фантаста вызвал бы невольный смех. И вот, сидя в кресле с книгой истории Аланазийского герцогства в период разрыва завесы, глаза невольно сверкали. Сверкали замыслами, блаженными мечтами, хотелось хоть как-то выразить все… Но не в крике, не в воодушевленном кличе, позыве, а в порыве… пера. Его первый и последний рассказ был о несправедливости, о подлинном счастье и власти – вспоминая это, в душе Поэта вновь что-то откликнулось… Земля, истерзанная войной. Огонь, горящий в сердце человека – воля. Юноша глубоко вздохнул и отложил перо, ощутив прилив сил. Безусловно, он на одном дыхании не исписал даже четырех страниц учебной тетради в линейку, но это помогло ему погрузиться в темени своего отвратно темного разума. Он был готов осуществить замысел, который возник на празднике. Так, нуждавшаяся в молотке, всегда находившийся у семьи в инструментарии, Розелья, однажды, не смогла его найти…   Тремя неделями позже. Глубокий вечер. Мортье, несмотря на наставления тетки, не появился дома к ужину. Связи не было, и Розелья послала на поиски зазнавшегося юноши лакеев. Поэт, держа под мышкой очередной экономический томик, негромко за километр-два от дома и школы аккуратным бруском затачивал обратную сторону тыла молотка – гвоздодер. Он уже не помнил, когда начал это дело, но знал, что, во-первых, это необходимо для блага и утоления собственного желания творить, а, во-вторых, это необходимо закончить… Вернулся он домой потрепанный, со скоплением неаккуратных порезов на руках и лице, полностью измотанный, в его глазах горел огонь счастья. Отговоркой в такие моменты выступали выдуманные игры с “товарищем”, которых у него, ввиду чрезмерного эго в отношении к другим ученикам школы, которую он ненавидел всеми фибрами своей души, не было, не считая одного единственного верного товарища. А не считая как раз ввиду того, что из-за смущения – чувства, которое идеально понимал Поэт, тот не мог вступиться за друга, постоянно мотаясь в панике, смотря в разные стороны, словно ища кого-то, на кого он мог бы положиться. Товарищ этот, которого Мортье Де Сар предпочел бы оставить безымянным, ценил его подлинный интерес к гуманитарным наукам, ценил его по-дворянски недурной слог, не обращал внимания на сплетни соседей и, когда Мортье был рядом с ним, делал, принимал поступки словно те же, как и его друг. Это немного раздражало второго, но с другой стороны – тешило самолюбие… Не стоит говорить, что Поэт – бездушный человек, отнюдь, тот часто заботился о своем единственном товарище, не давая того в обиду. Был он человек хоть и избалованного воспитания, но мог дать отпор и бедным, приученным к физическому труду лбам. Не раз из-за его безманерного и откровенного поведения Мортье попадал в ссоры, откуда, не помарав своего честолюбия, часто выходил победителем, красноречиво и своевременно разбрасывая едкие замечания. Те, кто духом и волей сильней, нередко заряжали ему по пижонской морде на драках, где зевакам иногда казалось, будто он совсем не чувствовал боли, после утирая кровь от удара. Не могло идти речи и о какой-либо любви, симпатии от дам, а Мортье в свои золотые юношеские годы оказался погружен в изучение истории развития своей страны, как маленького скопища племен, периода герцогства и, несомненно, настоящего, изредка в голове заглядывая в будущее. Положения и законы в экономике и религиозные догмы интересовали того больше, чем межличностные отношения… А тетка, так часто предававшаяся чувствам ностальгии о детских временах, крепости ее старой с соседской девчонкой дружбы, прощала Поэту многое, заметно снижая в подобные моменты бдительность и всячески расспрашивая о приключениях, сидя на его украшенной резьбой кровати с побледневшим от болезни радостным лицом. И пусть юноша повествовал о прогулках у озер, небольших пакостях, которые он будто бы без доли душевных терзаний совершал – ему они были противны.   Со временем тетке становилось все хуже, пришедший на дом врач велел ей оставаться дома, несмотря на огромные завалы на работе – стресс губил Розелью: все чаще она стала внезапно облокачиваться на стены, придерживая падающую от душевных невзгод голову. Былая энергия в ее движениях, резких подъемах с дивана, эмоциональности в словах… Даже в готовке она была проворна, ловко нарезая продукты, одним взмахом руки сметая их тарелку... Так ей в очередной раз ночью приходилось слышать легкий лязг, скрип металла, шорохи, явно доносящиеся из комнаты Мортье, посмотрела на часы… Пять часов утра. Она с несвойственной ее состоянию резкостью открыла дверь… Юноша сидел на полу с подобием точила, ковер был смят, а вокруг него валялись изрезанные, словно швейцарским ножом, клочки бумаги, заметки, тетради. Лицо оного было красным, будто от часовой тренировки, а глаза – полны знакомого каждому чувства усталости, сам он ерзал по полу странным образом, что-то вороша за спиной. На улице – абсолютная тишина, необычная для буднего дня. В ушах Розельи невольно раздался звон, который она сразу же попыталась подавить, закрыв ухо кухонным полотенцем. Чутким слухом она улавливала тяжелое неровное дыхание Поэта, его учащенное сердцебиение. Включив свет в освещенной лишь утренним рассветом комнате, он сразу же встал с колен. За его спиной ей краем глаза удалось увидеть нечто металлическое, острое, не похожее ни на нож, ни на топор. Резко бросив взгляд на точило, лежащее на ковре… Это не нож, ни топор… Подобие острия кирки, тыла ледоруба… Дерганным от нарастающего волнения голосом спросила:       “Все в порядке?..”          Для нее было странен такой нежный тон. Это… страх?.. Глаза отказывали фокусироваться на окружении, глядя прямо в душу, в сердце того кошмара, чем будто стал Поэт. Ей хотелось лечь спать настолько, что она невольно ущипнула себя в желании доказать абсурдность всего происходящего. Юноша неловко закивал головой… “Да” – раздалось эхом по комнате. Она пыталась оглядеть его всего, со всех сторон, но ни следа металлического предмета найдено не было. Заглянула за кровать, потрепала Мортье в поисках чего-то, что может попортить ее имущество       “А что, что-то не так здесь?..” Она не знала, что ответить на это. Чувствовала себя… глупо? Но однако, разве хоть что-то в этой ситуации имеет смысл? Чем… Чем он вообще занят? Розелья отошла, стояла, правой рукой облокотившись на дверной проем. Косились ноги, она не могла держать себя в руках. Звон. Нарастающий звон… Расплывавшимся зрением она осмотрела с ног до головы: руки чуть ли не по швам, словно по-офицерски, тяжелый его взгляд, растрепанные густые волосы, чуть влажные от пота. Племянник подошел к ней чуть ли не в упор, глядя в ее глаза, пальцами трогая и дергая огрубевшую от точила кожу. Иногда рука того сжималась в кулак… Она отошла от племянника на пару шагов, чуть не упав.     “Я думаю, пойду спать. Извини за бардак. Днем все будет хорошо.” – аккуратным шепотом сказал он, поддерживая падающую от истощения тетку.   Что же… здесь… хорошего?.. Розелья, стоя с приоткрытым ртом, ничего не ответила и направилась в постель, постоянно тревожно оборачиваясь.         На утро ей мало чего удавалось вспомнить: голова раскалывалась. Несмотря на все беды, та ломанулась в комнату Мортье Сара, глазами перебегая по предметам. А он… просто сидит, подперев рукой голову, что-то с унылым взглядом читает – невозможно разглядеть обложку, как и того безумия в его очах. Зрение вновь покрылось плотной пеленой тумана – уже невозможно было отличить реальность ото сна?.. Поэт взглянул на ошарашенную тетку и, опять погрузившись в книгу, вопросительно кивнул ей в сторону. Она прошла мимо него, быстрым размашистым движением распахнув настежь окно в жажде свежего летнего воздуха. Ввиду геометрически нарастающего в помещении ощущения неловких чувств, он спросил:     “А вы знаете, чем эта книга интересна?” – сказал он, указав на объемную книгу в твердом переплете. Обложка была исцарапана и истерзана чем-то похожим на лезвие настолько, что названия было не разобрать… Диалог на столь отчужденные и интересовавшие любопытную тетю вещи помог ей отвлечься от волнений, но скованность и страх витали в коридоре весь оставшийся день…   Отнюдь не пропали эти чувства и после двух лет. Семнадцатилетний Мортье Де Сар стал разительно взрослей, красив собою: отличительная нежность в волосах пропала – стали настолько неаккуратными и толстыми, что о них словно можно было порезаться. Понятное дело, никакой ветер отныне не мог испортить кудрявую прическу. Подобно тетке, кожа на его лице огрубела, а горб на носу стал сильнее выделяться на фоне большого лба. В росте Поэт, однако дело, не столь изменился, ведь никому не удалось прыгнуть выше головы…  Поступивший в столичный университет, на отлично сдав государственные экзамены по истории, экономике и родному языку, юноша, к великому сожалению, погряз в студенческих долгах по непрофильным предметам, сохранив еще со школьной скамьи свой нарциссизм и рвение лезть “вперед батьки в пекло”. Учился он прилежно, не утратив прежнего запала к гуманитарным наукам, но угаснув в изучении религии… Профессора любили Мортье, любили кровную дворянскую строгость, прямолинейность того, которую не совсем не всегда одобряли деканат и староста группы. Любили и усердство, иногда неразумную твердолобость, хоть она и не всегда помогала ему в сдаче зачетов. Отношения с семьей – хуже, чем до похорон. Погибшая от побоев в тюрьме матушка не могла остаться без должного внимания сына, который глядел на ее измученное тело в гробу. Из уголков его глазниц не шло слез: скорее он был разочарован, обезнадежен, не проронив во время погребальной процессии мало слов, да на ней и не присутствовало много народу, дабы не тратить лишних средств на, несомненно, лишних людей. Розельи не удалось присутствовать на отпевании, хотя она и являлась спонсором всего тождества… Совесть за поступки ее ни капли не мучила, отнюдь, ей все еще верилось в собственную подлинную безошибочность, с гордостью глядя на выросшего племянника. Возможно, ее методы не были лишены совсем смысла, видя похожий, как у нее, грозный прищур у Поэта, что у нее прямо ассоциировалось с зрелостью, и видя закрепившееся с детства, словно святое, рвение всеми правдами и неправдами воплощать задуманное, что было известно лишь его безумной голове. Поэт возненавидел тетку еще больше, глядя на погубленного члена семьи в гроб, обложенный белыми цветами. Гнал сильный ветер, густые облака закрывали по-осеннему прохладный свет солнца, контрастно затемняя холодную позолоту окружающей загородное кладбище рощи. От прошедшего прошлой ночью дождя асфальт, полный мелких дыр и пробоин, был усеян лужицами, чистой водой идеально отражающие белоснежное небо Аланазии. Он был одет в тот же фрак, в котором впервые два года назад испытал тяжесть своих грехов на церковном празднестве, но разум оного был чист – прохлада очищала его, а небольшая серизна на небе умиротворяла, из-за чего он не раз замечал на себе недовольные взгляды народа, пытавшегося выдавить лишние пару слез. Мортье знал – настоящее горе проявляется не в громких словах и выразительном сочувствии в один вечер… Ему уже приходилось в детстве бывать на похоронах, по словам матери, он тогда еще не очень понимал смерть, глядел на нее, как на очередное неизведанное и не затронутое младенческим любопытством и находчивостью явлением. Тогда отпевали бабушку – мать его родительницы... Навсегда простившись с матерью, по приезде домой Поэта встретила тетя, одетая в мрачно-темный камзол, с собранными в пучок волосами ее глаза были обнажены, а в темной квартире сияли они блестели зеленым цветом. Мортье, смотря чуть выше пола, держа в одной руке пальто, а другой – придерживая дверь, не мог проронить ни слова в то время, как Розелья, смотря не на племянника, а в свет, исходящий из подъезда, могла лишь стыдливо молчать: оба понимали чувства друг друга, но никто не мог смириться, каждый раз пытаясь путем осточертевших разговоров поменять один другого… С минуту продолжалась неловкая встреча, после чего Поэт аккуратно закрыл входную дверь, избавив помещение от всякого искусственного света: теперь квартиру освещал лишь пытающийся пробиться сквозь густые грозовые тучи солнечный свет – тогда потускнели огоньки, бегающие в ее глазах. Бросил пальто на обувной ящик при гардеробе и прошел мимо тети. Та не стала его останавливать, не посмотрев ему в спину, лишь глубоко вздохнув… И пусть ее болезнь до конца не отступила, все еще продолжая истощать ее бренное тело, Розелья уже была способна выходить, как и прежде, на работу, пусть в ее голове отголосками и возникают воспоминания того утра…  Всякое празднование в доме Де Саров перманентно остановилось: дни рождения каждый из двух членов семьи праздновал в одиночестве, сидя по разным комнатам, словно чужие. Сменялись года, менялись и они сами, будто не обращая на процесс внимания. Казалось, что объединяло сейчас их только совместное проживание. Никому из них не хотелось оставаться в провинции: звуки стрельбы, потревожившие город месяц назад, мешали спать – это инициатива государства по истреблению диких бродячих псов. Хоть до столицы им, а точнее уже получившему водительское удостоверение студенту ехать было отнюдь не долго – час езды и полчаса на предполагаемые пробки, ведь был он человеком пунктуальным: так сильно его волновала мысль об опоздании ввиду того, что не любил доставлять людям много неудобств, предпочитая излишнюю скромность в действиях, однако выразительность в красочных словах и речах. В этот период жизни он часто предавался ностальгии, смотря в старые, потрепанные пылью и временем дневники в мягком переплете и с обложками, по текстуре напоминавшими кожу. Лишенный всяких детских счастий и радостей Поэт записывал свои мысли в подобные тетрадочки, заменяя таким образом общение с настоящими друзьями. Единственному своему товарищу он не мог высказать всех своих переживаний: боялся то ли недоверия, то ли осуждения, то ли других надуманных из-за волнения причин…         Спустя пару недель после похорон, в доме впервые заиграла виолончель. Глубокий громкий звук инструмента успокаивал Розелью: она вновь взялась за смычок в надежде полностью исцелить болезнь, избавиться от гнета слабости, ввиду которой она все еще иногда из-за резких помутнений в глазах облокачивалась, чуть ли не падая. Сей аккомпанемент помогал студенту учиться, хоть он и не приходил смотреть на игру вживую, в своей комнате слушая эхо, распространяющееся по всей квартире: Мортье перестал надевать наушники и громко слушать музыку, избавившись от постоянного звона в правом ухе.   Цепи сжимали кисти. Было тяжело вспоминать момент, когда Поэт познакомился со своим первым голосом… Тогда в обед за окном – ни облачка, ни ветра – все напоминало раннюю весеннюю пору, когда летние облака еще не созрели, а солнце все светит “холодным теплом”. Лишь аккуратный штиль загонял воздух в душное помещение в рабочий день, где оставалась Розелья, – ввиду ее постоянно больного состояния, работодатель был вынужден отпустить единственную кормилицу семьи, из-за чего она получала пенсию, на которую, совместно со стипендией Мортье, сводила концы с концами семья. Поэт не ел неделю, но не из-за бедности – холодильник пышил различного рода кушаньями: куриный суп, овощи, фрукты и ягоды всех цветов радуги… Другие причины… И пусть тетя находилась в постоянном поиске работы, ей удалось, будто в юности, вернуться к старым увлечениям. Вместе с вдохновением пришло и присущее многим безработным безделье: чистоплотность невольно перестала соблюдаться, а всякая позитивная аура исчезла из дому, ввиду поселившейся в доме энергии безнадежности, легкого страха, который стала наблюдать Розелья за звуком открывающейся двери: первый стук замка – сначала открывается первая защелка, громко разнося пронзительный стук. Защелки медленно отворяются, со скрипом позволяя входной двери открыться. Каждый день одно и то же: на пороге стоит всегда уставший студент с нелегким портфелем наперевес. На его груди с недавних пор перестал красоваться значок с фамильным гербом, который она подарила ему еще три года назад… Она не привыкла обижаться по всякой чепухе, но сейчас было исключением. В терньях ее разума продолжал всплывать случай в церкви и раннее утро в комнате, однако, попытавшись излить племяннику по этому поводу душу, она не нашла покоя в этом действии. Тяжко было понять, взаправду ли все это: изрезанная на полу бумага, безумные глаза и металлический блеск... Он не пытался ей навредить, а предмет загадочно исчез, да и воспоминания слишком размыты… Мортье понимающе кивнул… Трудно представить, что всего неделю спустя после этого разговора, Поэт завершит свой трехлетний долгострой, что из себя и представлял план… Скорее заговор… Он понимал, что мог завершить это два года назад, однако у него не хватило сил, воли, что он привык восхвалять в себе…         Было утро. Ничем не отличающееся от других утро. Обычный день. Еще один похожий на все другие день – завтрак в компании любящей тети, небольшой перерыв на обсуждение новостей, рев и визг спешащих по делам машин. Через пелену мороза пробилось первое тепло солнца, появились первые лужи на тротуарах, закапали первые дождички. Ужасно тяжелый вздох Поэта эхом моментально зазвенел в ушах… Он еще раз сходил на кухню, украдкой глянув на тетю – сидит… Открыл холодильник и сразу же закрыл – пошел в ванную. Волнение сжимало сердце, давило на грудную клетку чуть ли не до рвоты. Он выпил воды, вновь глубоко вздохнул… Граненый стакан крепко сжал в руках, посмотрел на свое искаженное в воде отражение и со звоном вертикально резко швырнул на пол. Осколки долетели до самого коридора… Поэт слышал громкий крик Розельи, проходя мимо ее комнаты в свою, но игнорировал его… Рвота опять подступала к горлу – старался успокоиться, но не мог: что-то словно вновь разрывало дыхание. Ему оставалось сидеть на кровати, закрыв голову руками, и слушать… Шаги раздаются из гостиной, тяжелый в тапках топот идет в противоположную от его комнаты сторону. Он с трудом сглотнул слюну. Заглянул под кровать, после – за нее в сливающийся с темной от мебели тени ящичек. Взял в руки предмет и пошел к тете сбивающимся шагом. Он слышал ее причитания за стеной, вздохи и стоны... Редкий солнечный луч подсвечивал витающую в воздухе недельную пыль, украшал поседевшие волосы… Дверь с кухни открылась, а шорохи тряпки и постукивания швабры доходили все ближе до него… Он стремительно выходит из-за угла и со всей силы пинает Розу каблуком в живот: ее, сильно ударившуюся плечом о дверной косяк, откидывает о стол головой. Она пытается встать – все потуги тщетны, силы покинули разбитую голову. Смотрит в коридор с ужасом в потемневших от удара глазах, видя кудрявые волосы своего племянника. Он, стоя на месте, ожидая, пока она достаточно поднимет голову, разгоняется, переворачивая молоток другой стороной, обнажая, словно акулий клык, острый гвоздодер. Розелья визжит, пытаясь отмахиваться истощенными от болезни руками, пока ей в горло вонзается холодный пыльный металл – она издает серию невольных рвотных рефлексов, пытаясь кричать, но вместо этого издавая истошные хрипы, пытаясь кашлять, но вместо этого из ее горла вытекает струя густой крови, а изо рта течет ручьем слюна и рвота. Поэт завязывает жгутом горло. Розелья чувствует, что ее покидают силы: она повернула окровавленные глаза от кухонной плитки на племянника – мрачный образ, сковавший ее любимого, подававшего надежды члена семьи, которого она спасла… Дала ему воспитание, волю и целеустремленность бедного, однако одежду дворянина и свою материнскую любовь, которую не могла реализовать где-либо еще... Мороз от порезов, вонь плоти и жгучая боль сопровождали последние мгновения жизни Розы… Поэт убедился, что она умерла – бездыханная оболочка лишена воздуха… Быстро пошел в ванную – его неожиданно вырвало. Он быстро встал и вышел, а перед глазами предстало изуродованное тело тетки… Он не сразу понял, что натворил, глядя на свое потенциально потерянное будущее… От этого надо избавиться. Мортье перевернул тело Розельи башкой и горлом вниз, проделав гвоздодером на теле еще пару глубоких ран. Процесс разделки тела очень напоминал потрошение свиньи: голова была покрыта синяками, кожей, разбухшей от притекшей крови – эти пузыри он сдавливал руками, лопая их, а вытекшую кровь, словно в мешки, впитывая в клеенки – вся глотка была распорота вдоль, а нижняя челюсть чуть ли не полностью оторвана, свисая, будто сопля. Во второй руке Поэт держал горелку, которой выжигал волосы и румянил скальп – после того, как кожа была достаточно податлива от тепла, он сдирал ее, помогая ногтям острыми концами гвоздодера, обнажая окровавленное мясо. Целый пуд плоти, что он весь день разделывал и пожирал. Вкусы человеческого мяса перебивались во рту у Поэта – ассоциации с жаренной свининой и курицей сменяли друг друга. Насыщенное кровью мясо, которое он срезал с тела своей кормилицы, обгладывая кости, а лишний жир с прослоек бросал на сковороду, используя, словно масло, поджаривая мясо. Несъедобные мышцы на растопленном жире испепелял на отдельной конфорке до состояния мрачного, сыплющегося угля – его заплесканные кровью руки смешались с черной угольной пылью. Он смотрел на жарящиеся порции и тело Розельи (на то, что от него осталось), чувствовал прогрессирующий гнев. Ломал ей пальцы, конечности, пытался сдавить хилыми руками череп. Переломанные кисти, ступни, позвоночник Поэт перемалывал на мелкие части молотком в миске, а те, что прочней, выбивал подручными средствами: пилил, дробил – всеми способами превращал в мелкую щепку… И все, пытаясь не шуметь… Ел Мортье, запивая минеральной водой… Сердце он ел сырым. Человеческий мозг состоит на восемьдесят процентов из воды, так что избавиться от похожее на выжатый лимон образование не составит труда.         Мортье Де Сар убрал с кафеля следы крови, выжал из тела тетки всю возможную кровь, словно губку, а перемолотую в ступке пыль от костей он выкинул вместе с остальным мусором. Куски надломанного черепа он пустил далеко в канализационную систему четырехквартирного двухэтажного дома, выдернув все зубы – так невозможно будет определить жертву: это тоже самое, как собрать целый выпуск газеты из разорванных по страницам кускам.   В голове раздался неестественный звон, будто звенел колокол. Что-то заговорило с Поэтом… Он пытался сопротивляться чужому повелению: женский голос рассказывал о своей жизни, сожалел и извинялся. Эмоции, с которыми она говорила, менялись с интервалом в секунды три, мешая Мортье сосредоточиться на жратве. Он пытался говорить с женщиной, но она не слушала его, намеренно игнорировала: говорил о том, что любит ее, ведь этот акт – танец жизни и смерти, знак настоящей любви. Поэт пообещал, что никогда не бросит голос: он любил ее вне зависимости от ее крови на его рубашке или вкуса ржавого мяса на языке… Это больше, чем любовь. Это ритуал. Он понимал, что говорит ему женский голос, бросил вилку на запятнанную скатерть и искренне заплакал, пытаясь оправдаться. Они, словно разъяренная молодая парочка, говорили друг с другом параллельно, только один еле успевал оправдываться под градом аргументов женщины. В конце концов, Поэт просто сдался, по сей день не веря в свое раскаяние   Следствие начало проверку никому не нужной личности Розельи лишь через месяц, когда настал период уплаты налогов, она пропала. Пропала бесследно. Невозможно найти и места преступления, ввиду отсутствия каких-либо данных. Проверка деятельности, городских камер показала, что она, на момент последнего появления на них, выезжала в магазин… Неделю назад… Поэту удалось укрыться от следствия, ввиду наличия идеально отточенного алиби – все было совершенно, все было наконец идеально! Небольшая новость о пропаже тетки все же дошла до матери и отца Мортье… Что уж говорить об их реакции, если Поэт даже не получил от них никакого письма с ответом на ситуацию – Розелья и ее труды были в очередной раз проигнорированы…   Поэта отвлек громкий звук открывания стальной двери одиночной камеры. Его запястья все еще стесали прочные толстые цепи. Он поднял голову, обратив внимание на дверной проем: два вооруженных солдата по бокам со слитными черно-металлическими армейскими винтовками означавших, что оружия способны на стрельбу черным порохом. Посередине, освечиваемый тюремной лампой сбоку, стоял Судья, смотря на Поэта, оскалив зубы. Он громко цокнул сапогами, и солдаты принялись освобождать пророка от оков, немедленно же взяв того под руки, сковав их и ноги. Поэт находился чуть ли не в упоре от Судьи, смотря на его строгое прищуренное лицо, быстрым взглядом окинув весы, к которым он навсегда оказался прикован…  

Судья? Судья – это прозвище. Настоящий суд происходил у того в голове…