Пуд плоти

  Одет был он в чиновничий камзол, серебряные ордена на эполете, который украшают тонкие, свисающие вниз ленты. Не скромен, однако и красив молодой человек собою: высок ростом, статная походка, где правая рука часто находилась за спиною. В отличие от Поэта, его не пресекали за близко дворянское воспитание, ведь так полагалось будущему верховному судье: с детства он отличал сюртук от бекеши и знал, что такое камербанд, однако из манер принимал Судья лишь кодекс чести, не принимая этики. Ему не нужно было простолюдинское образование потому, что и в будущем он будет работать с влиятельными людьми… Его с Мортье Де Саром объединяли лишь общие дела, совместное проживание в небольшом, даже, смущенно для чиновника, робким домом на Железной улице двадцать два. Судья – это прозвище. В их кругу из трех человек все использовали прозвища, стараясь не выдавать настоящих имен друг другу, и Поэт – прозвище, и Дегустатор – прозвище. Но так как слово “люди” пишется с большой буквы, то и имена тоже… Однако не будьте одурачены красивым, вылизанным видом, взрослым, романтично мрачным лицом. Наденьте солнечные очки, дабы вас не ослепил свет, отражающийся от его запонок, множества орденов и пряжек. Эта «особа» – самый настоящий моральный урод! Детоубийца, ростовщик и просто по-человечески гандон!   Настоящие инициалы Судьи – М. Т. Поякий – так к нему обращаются и коллеги, и товарищи, и настоящие друзья – Поякий. Звали рослого Поякия лет тридцати пяти Митрофаном или же Митро: в имени прослеживаются Аланазийские, Кинетерские корни, но сам он гордо фамилией из Союза Объединенных Наций – огромной необъятной территории, проходящей по середине материка, охватывая две больших цепи гор на севере и юге соответственно. Изначально это был политический союз между тремя государствами, который позже перерос в централизованную федерацию, захватывая под свое влияние все больше стран. Жил он в фамильном доме в пригороде (примерно в ста километрах от столицы), который, собственно, и станет пристанищем трех извращенными грехами чиновников.   На левой руке Поякия на всю жизнь закреплены тонкими, однако неуязвимыми от ударов хромированными цепями на фалангах всех пальцев, держащие металлические, покрытые матовым слоем весы. Весы эти он вынужден был всегда носить у себя в руке, либо подле ладони, свисающими с пальцев. От них невозможно было избавиться, только если не отрезать себе руку – это одновременно долг, ответственность и ноша, которую должен испытать и нести каждый верховный судья Союза. Не сказать, что рука была полностью лишена своего функционала из-за этих весов… В момент, когда ему надевали весы пара продвинутых инженеров, Митро думал об обещании, которое дал своему отцу, смотря ему в гроб, уложенный белыми цветами: он обещал исполнить свой долг, не разрушить наследие деда. Он, на пару с множеством на последнем прощании людей, не проронил ни слова, ни слезы. Большинство окружавших его людей – государственные служилы с высоким чином и эгоизмом… Отец Поякия не любил подхалимство, не принимал лицемерия, был человеком, в жизни не взявшим ни одну взятку, – по крайней мере, создавал вид… Сам Судья горестно знал, что это так…   Должность верховного судьи в Союзе по всем традициям передается по наследству. Всего судей одиннадцать человек, восседающих по делам, дошедших до последней инстанции. Если умирающий слуга закона знает, что не готов передать свое место наследнику, то семья оставляет это место, и его занимает человек, избранный парламентом советников президента (в числе которых ныне числится и Дегустатор). Так на место верховного судьи взошел и дед Митро, дав начало престижному будущему всем своим сыновьям и внукам. После него следующий по поколению был отец Поякия, умерший рано, прожив всего до пятидесяти пяти лет… Митро с достоинством принял титул и ремесло судьи, что и стало впоследствии его прозвищем…   Судья вернулся в их приевшийся ему за четыре года дом, оставив свой голос за приговор Поэта как “требующем дальнейших заседаний суда”. Неловко видеть своего друга в таком положении, однако, размышлял Поякий, эта судьба им заслужена. Проржавевшие от влаги замки открывались податливо… Отворив дверь, на Судью обрушился мороз, поселившийся в доме. Это стало следствием неуплаты ими отопления за весь их период пребывания там... Он снял камзол, уложил эполет с орденами на тумбочку у входа, легким движением руки включил электричество в доме, попутно открывая заржавевшую зажигалку: во всех комнатах загорелся тусклый свет, но в коридорах никакого освещения не было: эту роль выполняли свечи в канделябрах, что зажигались каждый раз вручную. Митро поднялся по лестнице на второй этаж, чуть повернул налево и отворил большие, будто кафедральные двери: большой длинный стол посередине с разбросанными на нем всякими бумагами, монетами и изрезанной скатертью… На нем стояли мелкие таблички: посередине восседает “Поэт”, слева от него – “Судья”, а справа – “Дегустатор” ... Поякий глянул на место “Дегустатора” – там красовалась человеческая челюсть, от которой остались лишь мышцы и проглядывающие из-за тонкого слоя мяса кости... Он сел на место Поэта. Солнечный свет из огромного мозаичного круглого окна, разделенного на четверти двумя прямыми, грел ему спину, а длинная тень того растекалась по всему столу. Судья взглянул на бумаги около места Поэта:           Религия сковала души людей, а святые отцы по-прежнему отказываются мне верить, Снеже. Я обошел все монументы, все святые места, с детства, нет… До юношеского возраста я был промыт учениями семинарии! Надеюсь ты – нет. Бог умер, говорят они… Бог не умер! Я найду это пророчество и Святой больше не будет скован цепями веры! Он сможет помочь НАМ, Снеже!                 Твой М. Д. С.   Судья вновь услышал в комнате знакомый смех: это не сходилось с голосами у помешанного Поэта в голове. В углу комнаты стоял мальчик, неловко шаркая по полу ножкой…   — Что тебе нужно от меня, заблудшая душа...? Разве моих слез тебе недостаточно, демон?! —  Поякий сначала пытался сдерживать эмоции, но после неожиданно для себя же закричал. Его вспыльчивый характер вновь обнажает колья.   — Бессмысленно бежать от совершенного. —  спокойно отвечает ему мальчик, пока Судья смотрит на него сквозь пальцы… —  Я пусть и не простил тебя, но я услышал у тебя в голове шум. Похож на белый…   — Твой любимый звук, знаю, не надо вновь сыпать соль на рану…   — Извини, я снова забыл…   В комнате повисла мертвая тишина. Гул сквозняка из щелей в дверях разрывал ее пелену. Мальчик вспрыгнул на комод и стал болтать ногами, любопытно рассматривая издалека жженые на столе бумаги. Судья пытался не обращать на него внимания, как и во все прошлые разы. Ему впоследствии стало скучно… Его вздохи, усмешки и шорохи перестали быть слышны в помещении. Он исчез. Снова исчез. Яркий солнечный свет сменился холодным ветром, моросящим окно.   Вся сознательная жизнь Поякия была посвящена работе, сожалению и горю. Они втроем все еще ищут пророчество… Судья, как и Поэт, ужасно грешен. Как грехи Мортье предстают перед ним в виде шума в голове – голоса, сковывающие его, управляющие им, – так и Митро не мог избавиться от своей мании, главный грех которой все еще предстает перед ним в виде мальчика лет четырнадцати. Несмотря на свой возраст, понимает все он на уровне пятилетнего дитя… Он был его бременем и тем, кого обязался оберегать… Сейчас он исчез. Снова исчез…   — Господина Поякия приветствую. Поклонись, юноша. «Как тебя отец с людьми учил общаться?» — армейским тоном говорил отец того семейства.   — Отнюдь не нужен сейчас этот срам, особенно молодому то поколению, Вов, все свои, смотри. Ты знаешь зачем мы здесь, юноша. Как там наш мальчик? – женщина, стоя с мужем на пороге, говорила спокойно, даже чересчур расслабленно, находясь будто у себя дома, а не у апартаментов юниора-судьи.   Они пришли сюда за сыном, за племянником. Судья не мог понять методы их воспитания, но семья была вынуждена присматривать за этим мальчиком еще когда Поякий был в четвертом классе, когда в образовательной системе Союза их всего девять… Он стал родным для отца за все это время, а Судье приходилось присматривать за этим ребенком: хотя вся опека оного заключалась в периодическом заглядывании к нему в комнату и в попытках не навредить ему. В студенчестве и после смерти кормильца обязанности в отношении этого крошечного инвалида расширились: он вынужден был содержать этого попаданца. Не на свои деньги, естественно, однако пакеты из магазинов стали на пару килограммов тяжелее. Сказать больше – Митро даже стали платить неудавшиеся родители за содержание дитя…   — Это недоразумение, надеюсь, где у вас кофе? Что за студент из тебя… – грозно проговорил беззаботный отец семейства, по совместительству просто “дядя”.   — Да что же мы тут топчемся у порога, Вова, Нои ради. Где он? – подхватила жена. Матушка зашла в самую дальнюю по коридору комнату и открыла дверь. Мрак, повисший так давно в этой комнате, навис над родителями мальчика, который лежал на кровати, смотря в потолок. Он не замечал их первые секунд двадцать, после чего резко повернул голову и с радостной улыбкой приоткрыл рот, словно желая что-то сказать. Дальше по комнате – мелкая тумба высотой с кофейный столик, на которой гордо стоял телевизор тридцатилетней давности. На нем не было каких-либо каналов, игр или развлечений. По всей квартире громко играет белый шум из комнаты мальчика – эта ублюдская коробка, на которой коммерческий экран “ПОЖАЛУЙСТА ОСТАВАЙТЕСЬ С НАМИ” – единственное развлечение, и именно оно пришлось по душе мальчику, которого звали предки просто Володей.   У него особое расстройство аутистического спектра, близкое к какому-то воображаемому диагнозу фантаста или писателя ужастиков: он не способен к сложному обучению, действия лишены всякой логики, да и видит мир он не как все… По его рассказам можно понять, что он видит весь мир в черно-белых тонах, однако цвета экрана телевизора воспринимать тот способен… Психиатры качают головами, периодически приходят на дом и расследуют столь интересный психологический феномен, ведь держать его в клинике нельзя – эксперименту будет более полезна домашняя обстановка. — Вы делаете, однако, большое одолжение нам, позволяя нашим причудам беспокоить вас. Поверьте, обычный человек бы не выдержал такого вторжения, – пробормотал врач, показательно сняв перед Судьей очки.   Безусловно, одолжение, ведь полного покоя Митро не видал уж сколько лет: не способен был он и привести свою пассию домой ввиду того, что боялся этого мальчика – она не оценила жеста. Судья не мог рассказать кому-либо об этом: звучало это все абсолютно абсурдно… Какой-то пацан-аутист живет у верховного судьи в доме, потому что… Что?.. Он не мог объяснить и одновременно не мог его бросить на произвол судьбы таким родителям.   Шум детского смеха вновь заставил Судью погрузиться в дело, чтобы найти какие-либо прямые доказательства вины Поэта – дело было отнюдь не бытовое, ведь приговаривают самого делегата Аланазии. На кону – смертная казнь, которую Мортье Де Сар уже во всю ожидает… Судье не хотелось ему такой судьбы: он взглянул на Володю, стоящего у него над душой.      —     Я, Снеже, объездил много стран, посетил множество святынь, повидал священников и даже святого отца Союза. Они ничего мне не рассказали, не поведали, не наставили, как положено священническому сану, напротив! Садисты выгоняли меня из святых мест. Над нами – проклятие. Проклятие, расположенное в середине благословенных островов – вампиры, Снеже! Упыри! Ты сама видишь это каждый день. Это вера людей заставила Бога прогневаться на нас: он и обрушил на нас этот кошмар в виде кровопийц, обитающих в чернокаменном бастионе посреди… Да ничего! Похотливые лилим атакуют поселки, мешают процветать Союзу минотавры с гор (а они, Снеже – разумная раса, похожи на граждан Санктайда с их религией. Поклонение сонному параличу! Экая жуть!). И это все послал на нас скованный цепями людской веры Бог. Он не только на нас прогневался, Снеже, на тебя! Глянь, что стало с тобой: искупление в крови нежити – каждый день переживаю, надеясь, что ты дожила до рассвета. А теперь посмотри, что стало с твоим любовником: он хочет мне голову отрубить, сжечь, собакам скормить – варвар, не более! – с драматическим оттенком в голосе прочитал первую попавшуюся на столе бумагу Володя, сделав яркий акцент на последнем предложении. Не было сомнений, что весь сей бардак был написан Мортье якобы в ночь перед арестом. А может он просто бросил свои старые черновики и очерки, будто деревенский поехавший, на стол! Повернувший и разрушивший жизнь троих людей своим пророчеством дурак, расчленивший собственную тетку, называет исполняющего свой долг слугу закона варваром… Все мысли Судьи соответственно отображались и в хрупкой голове мальчика: он чувствовал его переживания, но не мог того покинуть – так же, как не смог и Судья… Он опять погрузился в поиски каких-либо улик, разглядывая ящики комода, книжные полки…   Снеже не просто знакома с Судьей: она была его ангелом любви, оплотом спасения от человеческой жестокости. Студентами одного и то же юридического течения они познакомились с самого первого шага на порог Верховной Юридической Академии. Изначально отношения складывались в профессиональной стезе: принеси это, подай то...   Снеже знала, что Митро являлся будущим верховным судьей – в практике ей предстояло помогать студенту, будучи советницей: Судья в первые заседания не мог принимать решения без утверждения их двумя советниками. Девушка, не обделенная красотой – светло-карие волосы, прядями красиво развевающиеся на ветру, обнажая небольшой, усеянный черными точками лоб. У Снеже не было такой элегантной одежды, как у спутника – скромная черная по колено юбка, персиковая рубашка и темно-синий, покрытый мрачными узорами фрак.          В будущем она заочно примет участие в божественном поиске, ведя с Поэтом активную переписку... Тогда девушка просто знала о тяготах жизни Судьи, и пыталась ему помочь, не обращая внимания на Володю. С ним, однако, она нашла четверть часа на разговор, запершись в темной комнате, поддаваясь яркому свету и шипению телевизора... Казалось, весь мир и для нее стал бесцветным, глядя на исхудавшего мальчика с растрепанными волосами. Судья все это время смотрел на их контакт, оперевшись на дверь: для него не было нечто удивительного в аутизме, скорее существовало много отвратительного, чему, в его представлении, не будет конца.                 Снеже – единственная, кто понимал Судью и тяжесть ответственности на плечах юниора, и часто они, когда ехали в метро, смотрели в быстро пропадающие из поля зрения дома, людей и машин, говоря о своем будущем. Девушке было не стыдно и не тягостно посещать Митрофана в моменты истощенности того. Но также студентка не стеснялась проявлять и свою сильную сторону, чему в будущем посвятит всю свою жизнь, ища искупление в порохе и зеленом свете с благословенных островов...   Звуки белого шума вновь пронзили квартиру, они постепенно сменялись однотонным писком и этот голос мужчины и девушки одновременно:“ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВАЙТЕСЬ С НАМИ”. Судья не против был бы выкинуть телевизор, но как психиатры, так и родители Володи запретили лишать его права пялиться в серебристый экран. В сей момент Митро был на кухне, мыл посуду, выкидывал объедки – аппетит мальчика был также непредсказуем: когда добавки просит, а когда миски орешков не съест. После выполнения простейших бытовых обязанностей, он сел, обхватив лицо ладонью правой руки – его сковывали жизненные обязательства перед всеми господами: сейчас он учит все юридические кодексы, указы, зубрит прецеденты, ведь скоро будет первый настоящий суд с делом, в которое вовлечена целая адвокатская контора – дел меньше этого в верховный суд не поступает, необходимо доказать и защитить свой наследственный статус судьи-юниора… А так ему хочется играть на фортепиано, может каком-то струнном инструменте, но больше привлекал звук клавишных. Но, вне всяких сомнений, в будущем он научится играть на нем, сыграет двум своим друзьям в фамильном доме симфонию безымянного автора – свою симфонию. Безусловно, некоторые звуки не будут сходиться, да никто и не поймет истинного замысла проекта маэстро, но он будет рад с чего-либо начать. У него сейчас немного денег, так как он всего лишь юниор, а не верховный судья, которым то и платят, будем откровенны, как обычным чиновникам (но Судья отнюдь не жалуется)        Так он будет учиться одним вечером на кухне, подробно изучая прецеденты в уголовном праве, гражданском праве, глядя на кодекс экономических государственных преступлений, всячески избегая шума телевизора, и услышит громкий крик из дальней комнаты…   — СКОТИНА! – после этого – громкий удар, напоминающий стук по стеклу. Резко прекращаются помехи зомбоящика.   Вечность Судья после будет гадать, что нашло на эту спокойную хрупкую душу, когда увидел его: сидящего за тумбой и закрывавшего голову нервно трясущимися руками мальчика. Судья резко вошел в комнату. Он закричал, сторонясь Поякия, вжавшись в стену, словно хотел пробить в ней вмятину. Через его нестриженные полгода лохматые волосы можно было разглядеть ужас в зрачках, что отражали белый свет сломанного телевизора… У него в руках была пластиковая серая палка – кусок от сломанной им швабры.   — Пошел вон, пошел вон, ПОШЕЛ ВОН. ПРОЧЬ! – орал мальчик, двумя трясущимися руками держа свое импровизированное оружие.   В его глазах Судья предстал, как нечто, имеющее черное слизистое тело, кожа на голове была полностью обнажена до черепа, что представлял из себя набор параллельных друг другу вертикальных тонких разноцветных линий. Глаза посередине были настолько реалистичны для ненормальной фантазии ребенка, что Володя мог чувствовать, будто они вот-вот выпадут из орбит. Вместо хромированных весов на его руке виднелся топор…         Судья решил резко выбежать из комнаты, плотно закрыв за собой дверь – ему пришлось держать ее ручку, чтобы юноша случайно не выбежал из комнаты, начав спасаться от воображаемого монстра. Мальчик пытался пробить ее осколком швабры, но не вышло. Подставив под ручку лестницу, что упиралась в шкаф, создавая идеальный засов, Судья пошел за телефоном, звоня психиатрам и родителям мальчика…   — Очень увлекательно, родной, но что же было дальше? В чем, собственно, ваш грех? – проговорил, прервав Судью, Дегустатор, смотря ему пустыми карими глазами прямо в душу. – Ваша пассия, собрав вещи, уехала в Твердзу, как всем нам известно, став “красным билетом”, если верить вам, первым…

  И все это я видел…. Слушал каждую их историю, смотрел над отправлением их правосудия. Я – не зритель, я – прямой участник…