Пуд плоти

        — Мне тяжело об этом говорить. – шептал дрожащим голосом Судья. Под гнетом волнения он невольно складывал руками разные позы: ставил на пояс, обдирал пальцы, ногти.   Свет, протискивающийся сквозь круглое мозаичное окно дома двадцать два, все тускнел с заходом красного солнечного диска. Комнату освещала пара свечей в канделябрах: горели ясным бело-желтым огнем. Я сидел у одной из них – мое место было в углу: между книжной полкой и стеной слева от окна, что было идеально напротив двери. Моя униформа не была настолько вычурной – черный фартук, не отличавшийся какой-либо бархатностью или качеством, серая рубашка, брюки по последнему слову моды и мое старческое лицо, украшающее эти “молодежные” греховные собрания. Поэт сидел прямо близь окна, а слева и справа от него – Судья и Дегустатор соответственно. Иногда приходил и еще один молодой человек, Мóста: вечно молчаливый, моложе всех в комнате, лет так тридцати трех, а сидел он близь входа – напротив Поэта, смотря на него через весь длинный неширокой стол. Он не понравился мне с самого начала. Из-за этого хама мне было запрещено приносить на собрания всякие книги, кроме утвержденных тремя членами этого богохульного сборища. Я не обижался, просто не привык: теперь приходилось действительно слушать лекции Поэта заново – именно он их мне и рассказывал перед каждым выступлением, считай меня этаким бета-зрителем…   — Значит вы сожалеете о содеянном… Скажите, – чуть ли не шепотом сказал с паузой Поэт, – в чем проявляется ваше сожаление?   Судья посмотрел на небольшой пуфик позади себя и так и остался разумом в нем на секунд десять, горестно глядя на обитый кусок резного дерева. Я смотрел на это все с легким прищуром, на долю секунды мне показалось, что я кого-то видел…   — Это он. Он преследует меня. Мне часто после произошедшего хотелось выколоть себе глаза, лишь бы не видеть его счастливую детскую физиономию, однако не хватало воли и сил.         — Про волю я знаю не больше вашего, Судья. – Поэт тяжело вздохнул, набрал воздуха в легкие и продолжил речь, – Мне самому было тяжело, но, что удивительно, Господа, у меня не было чувства тяжести на душе. Я словно освободился от чего-то, будто выполненное заранее дело ласкает душу фактом, что все уже окончено. Однако внутри меня поселилось нечто будоражащее мой ум – странные голоса, терзающие мозг, словно пиявки. Я знаю каждый из них по имени, но иногда их просьбы сливаются в один неразборчивый поток, который не в силах остановить ни я, ни какая-либо медицина.   В данный момент все, после короткой паузы от рассказа Мортье Сара, смотрели на Дегустатора, ожидая ответа.   — А что вы на меня так смотрите? Мои грехи, в отличие от ваших, материальны, – с ухмылкой проговорил он, открепив сзади цепочку и вытащив ее из-под рубашки: хромированная цепь, в середине кубом находился былит. А былит, в свою очередь, – драгоценный кристалл ярко-зеленого цвета, основой производства которого является алмаз. Перед смертью каждый человек выделяет энергию – необходимую душе силу, чтобы вырваться из оков плоти и отправиться в Междометие – переходной путь между связывающими вселенную мирами: Четвертым измерением, что образовалось, ввиду разрыва во времени в определенной области… В итоге после смерти человек может со всех согласий и юридических процедур поместить эту энергию в контейнер – былит. Обычно он вырезается в форме кубов с прорезью внутри, так как его можно “активировать”, получив заряженный былит, что можно использовать в качестве летального оружия в виде гранат, разбавления пороха в оружии.   Было очевидно мне и моим добродушным собеседникам, что этот былит – главное, что осталось от убитого Дегустатором человека…   Стоит подробнее рассказать о столь интересной личности как Дегустатор, ведь он являлся, по моему скромному мнению, самым грешным из всех, кто пытался в этом проклятом и пропахшим человеческим мясом доме строить из себя потерянную душу.         Дегустатор или же просто Иван – человек полный, но рослый, однако не выше Поякия. Его волосы немного отдают кудрявостью и густотой, как у Мортье, но мрачные, словно сама природа назначила ему в будущем роль. А лицо квадратное, глаза широкие, не прикрытые и не стесненные лишней плотью век, толщиной ресниц. Внешний вид был не настолько опрятен, как у других членов собрания, даже не так опрятен, как приходилось соответствовать дресс-коду мне: рубашка могла быть легко не поглажена, пуговицы на жакете расстегнуты, перчатки в некоторых местах даже порваны, словно он приходил в подобие игрового клуба после работы – не иначе, как досугом, назвать это язык не поворачивается.         Как в будущем узнаю я, Иван происхождением из невероятно знатного, чисто тетрахайлского, несмотря на многочисленные нападения со стороны Аланазийских и Крайских племен, рода. Благодаря нему он, собственно, и получил свою высокую должность. Понимаете, держать Дегустатора на позиции одного из тридцати трех фигур у президента просто… выгодно. Выгодно как для благополучия оного, так и для Союза Объединенных Наций ввиду того, что история его предков идеально представляет страну, что не сильно обременяет Дегустатора в плане действий на дому, а позволяет быть постановочной идеальной фигурой на представительных собраниях. Как и Судья, он получил свою должность по наследству. Таких “представительных” фигур в государстве доходит примерно до половины, где остальные двадцать – выделившиеся работники правительства, парламента, сенаторы верхней палаты… Вне всяких сомнений, чтобы стать такой важной фигурой, необходимо прожечь свои золотые юношеские годы в рвении познавать, изучать да практиковать. Однако у Дегустатора, в отличие от товарищей по столу, в юности был телефон… А дело в том, что такие умные устройства – невероятно дорогие, ввиду тяжелого и действительно затратного производства. Спрос не настолько велик на карманные умные звонилки, когда у всех есть обычные… Так что экранные побрякушки, как явление, распространено только среди «особых» элит… Работать ему приходилось меньше, чем остальным: Поэт – еле отвертевшийся от убийства человек среднего класса с абсолютно погребенной репутацией рода в Аланазии, что казалось изначально сдерживающим фактором в карьере, но за как профессиональные, так и личностные качества его не отвергли правительственные рекрутеры… Оказалось, что этот «авторитет» не стоит ни гроша за пределами скамеек бабушек и дедушек у храмов – гораздо значимей оказалась личная репутация, которую Мортье, часто практикуя красноречивые перепалки и обладая образованием столичного Аланазийского университета, имел. А Судья постоянно пытается доказать свое право на место верховного судьи, как и другие десять членов, постоянно сражающиеся с другими кандидатами на эти обитые золотом кресла. Но Иван отнюдь не тунеядец, а уж тем более не мошенник и проныра – скорее было бы честно охарактеризовать того, как “особенного” чиновника, не более. — Вы, люди, грешники потомственные. Я здесь только за тем, чтобы попробовать восстановить ощущения и вкус, что я познал давно. – он крепко сжал в руке былит и встал. Судья, закончив свою историю, сел, а над Дегустатором загорелась лампа. – Я помню, как мать водила меня на “собрания”, будто то, где я сейчас, но если вы хотя бы похожи на людей, то там были настоящие звери, не знающие морали, не скованные скромностью. Там я впервые попробовал человечину. Мы все были в масках: тусклых, разноцветных, похожих на маскарадные, театральные… Помню человека – на нем был джутовый мешок, порванный в районе рта и носа, а на лбу он обвязывал веревку, чтобы мешок не спадал во время еды, руки и плечи были обмотаны колючей проволокой, из-за чего он постоянно орал, иногда ударяясь головой о стол или стул… Позже, конечно, это собрание инвалидов арестовали, но многих так и не удалось найти из-за анонимности. Сейчас я перед вами без всякой маски, что, возможно, и рискованно, бездумно, нелогично, но иначе моей душе все ощущалось бы здесь некомфортно. – повествовал он, тупив головой в пол.         — И в чем же проявляется твое «сожаление», о котором ты всем прожужжал уши? – сказал шепотом Судья.         — Ни в чем. Я ни о чем не жалею, как и… – Дегустатор, отмахнувшись, махнул в сторону Поэта рукой, а Поякий все еще глядел на Мортье с долей скепсиса. Тот, очевидно, подметил его полный сомнений взгляд и продолжил свое повествование.         — Возможно в моей истории есть недосказанность. Я, опять же, не чувствовал никакого сожаления, лишая жизни Розелью – эта выдра разрушила честь нашей семьи, потенциально подорвала мне право наслаждаться жизнью как в детстве, так и в юношестве. Я пробыл в обстановке, полной ненависти, до моего поступления в этот клятый университет! – неожиданно для себя прокричал Мортье, разводя руками. – Эта ведьма заслужила произошедшее. Я, вспоминая это, не чувствую ни хрена, кроме ярости. – в его глазах словно забегали огоньки, он стукнул ладонью по столу.   В комнате повисла минутная тишина, все неловко встали. Я чувствовал, как на меня давил вес всех этих чувств – злобы, сожаления и мании. За окном чирикали воробьи, иногда взлетали с отчетливым карканьем сливающиеся с мраком снаружи вороны.   — Итак, мы с вами более-менее познакомились. Дам право, Судья, не говорить о своем опыте – мы вас поддерживаем во всех ваших начинаниях, вам отнюдь здесь нечего стесняться или бояться. Будет легче считать это собрание некой «группой поддержки». – сказал Поэт, после посмотрел на сидящего в углу меня хмурым взглядом – все внимание “группы” было на мне. – А вам, слуга, поручаю подготовить наше первое пиршество. Судья?..         — Дом в вашем распоряжении, слуга. Мой номер, в случае чего, у вас есть. Помните кодовые слова, пожалуйста, при разговоре по телефону. Никакого упоминания происходящего здесь… Я с Дегустатором вам поможем раздобыть контакты и, несомненно, деньги для пиршества. – в это время мне было поручено зажечь свечи.   В ответ я кивал на все просьбы. Они не забыли сказать, что сделают со мной, если я проговорюсь и раскрою их собрание: было некомфортно представлять себя на том же столе, где скоро будут останки незнакомых мне людей…. Через полчаса собрание разъехалось, а я оставался заведующим в старом фамильном доме Поякия.     Проснулся я на специально отведенной мне кровати – совесть не позволяла спать на кровати, где, возможно, однажды рекой лилась человеческая кровь. Потянувшись, посмотрев на наличие новостей и сообщений в свое подобие телефона, выданное мне Судьей, я скудно позавтракал, оделся в приличную одежду со вчерашнего дня и отправился осуществлять чужие заговоры. На улице – весенняя прохлада. Пение птиц, расцвет новой зеленой жизни после ужасной стужи. Пройдя к заднему двору дома, я отключил котел, подающий тепло: необходимо, чтобы дом замерз, превратившись в подобие большого холодильника. Для этого необходима была подача хладагента, которая, по словам Судьи, естественно, уже была в доме, поэтому мне оставалось лишь купить химикат.         Холод остается ждать указаний хозяев, а я принялся за полную уборку двухэтажного дома. Музыка помогала разбавить обстановку, особенно учитывая, что у меня аллергия на пыль – так хоть можно, будто в детстве, воображать себя вершащим кару божеством, горячей тряпкой проходясь по всем предметам мебели, убивая пылевых клещей. Когда я дошел до главного зала, то меня будто обдало божественным светом: в воздухе танцевала под теплом звезды Джодан пыль, обложки твердого переплета книг становились контрастней. По-человечески живей… Я протер стол, где на пыли вчера вырисовывались отпечатки ладоней от резких чувственных стуков по нему.         Раздалась серия из трех коротких вибраций в кармане, после чего последовала мелодия рояля: Судья звонил и сказал, что будет подготавливать пиршество вместе со мной, ввиду знания только им информации местонахождения «поставщиков и мясников» ... Его голос дергался, словно у нарко, как во время звонка, так и когда он пришел забрать меня. С порога вид Поякия казался более безобразным, чем вчера: вместо чиновничьего камзола было повидавшее лучшие дни пальто, отсутствовали белоснежно-серебристые погоны, непричесанные волосы и закрытое медицинской маской лицо. Большие серебристые весы почти не было заметно из-за длинной, крепящейся на плечо накидки. Спросив его о внешнем виде, Митро ответил, что мне такие приготовления совершать не имеет смысла, протягивая тряпичную балаклаву, жестами обматывая воображаемым куском ткани лицо.         В его глазах виднелось нарастающее с нашим приближением к месту волнение: стук его каблуков становился все громче, он часто хватался за свисающие ветки берез, отрывал по листику, медленно разрывая те на части. Порывистый городской прохладный летний ветерок колыхал вершины вековых деревьев, трепал волосы Судьи, будто траву, из-за чего тот постоянно свободной от весов рукой их то поправлял, то время от времени придерживал, словно парик, готовый в секунду слететь с головы и оказаться на грязной от скошенного газона земле, ввиду чего он всяческими словами ругал природу да Всесоздателя:   — Вам волнительно? – выразил я свое беспокойство о его поведении. — Даже художник дрожит перед пустым холстом после длительного перерыва. – красиво ответил Судья.   На минуту повисло небольшое молчание, мы вышли за черту деревни по проселочной дороге. Шум скотины и сельхозтехники постепенно увядал в воздухе: лес словно отвергал посторонние звуки, ножом сдирая пыльную городскую человеческую шкуру, обнажая истинный животный характер. — Дегустатор упомянул вашу возлюбленную, извините, если тема щепетильная, но тогда я заметил на вашем лице мрачную пелену. – воспользовавшись трогательным моментом сказал я. Под ногами хрустели ветки. — Я мечтаю избавиться от раны в моей душе. Нас здесь трое: он прекрасно знает кто я, кто ты, старик. «Посмотри налево…» — глубоко вздохнув сказал Судья.   Слева от меня была густая роща, заросшая крапивой, репейником, редко проскакивающими перед глазами лопухами и цветами. Он показал на березу, дереву не меньше семидесяти лет, прошептал: “Ты не видишь, но там, будто шестилетнее дитя, выглядывает мальчик… Еще и смеется так, словно задыхается” – он опирался на мое плечо, стараясь скрыть руку с цепями весов как можно сильнее.   — Она видела, стоя у двери, как я вырывал ребра из его тела. Ее не держали ноги: Снеже, поскользнувшись, упала, одним лишь локтем упираясь в пол и смотря мне прямо в глаза. Она не стала кричать, бежать – застыла, словно статуя. Кашлянула пару раз и сдержала рвотные позывы, встала, подошла ко мне, взяла тесак, пытаясь не смотреть на распотрошенное на столе тело… Я верил в то, что делаю все правильно. Ему нужно было испугаться в последний раз, и больше никогда не придется бояться. Понимаешь, его можно сравнить с избитым маленьким котенком, что с раскрытыми донельзя глазами пытается своими маленькими когтями цапнуть тебя или укусить. Он так видел всех – меня, заходящего в комнату, своих «родителей». С ним нельзя вести нормальный диалог, нельзя узнать, почему или что. Он не умел и не научился бы читать, писать, нормально, сука, говорить! Это просто необходимость. Он либо задохнулся бы рано или поздно в собственной рвоте или своем поносе в тех нескольких часах, что его тело получало отдых в обмороке. Я не мразь, я, блять, не убийца, а самый настоящий, сука, блюститель справедливости, заслуживающий медали! Еще хуже то, что его «родители» ни черта не делали, а лишь получали льготные пособия и все больше сводили пацана с ума! – Судья схватился за голову, бросился на колени в сырой чернозем.               Внутри меня орали сирены зарытой в колледже паранойи: «Беги, беги скорее!», – кричали они. Он смотрел на меня, ожидая хоть каплю слезы, стопку жалости, но я ничего не чувствовал – я не моральный инвалид и уж тем более не психопат. Мне, в какой-то мере, было его жалко. Жалко будущее страны, в которой такие, как этот гандон, могут служить. Если бы он читал мои мысли тогда, то на обеденном столе красовались бы мои усы с бородой. Возможно, читателю покажется то, что он сделал, правильным, однако судить не мне, а Богу, когда я освобожу его из клетки.               — Я лишь в последний раз узнал ее тощее тело в метро – студенческая форма с сорванными погонами, чемодан в руке и сумка за плечом. Снеже посмотрела на меня тогда – узнала. Я больше не видел тех невообразимой красоты глаз – на меня из темноты вагона смотрела из-под перекрашенной театральной маски пустота. Венецианская, украшенная красными лентами маска с загнутыми вверх глазами, отсутствием рта, видимого носа. По всей маске виден кровавый отпечаток ладони. Глаза были сломаны: в них будто выдрелили вертикальные вниз линии, похожие на слезы. Я как истукан стоял и под белыми огнями вагона смотрел… Она подошла ко мне чуть ли не в упор, осмотрела снизу вверх и дрожащим голосом, взявшись за плечо, прошептала:       

Ты тоже его видишь?..

      Не знаю был ли это вопрос или утверждение: тогда я ущипнул себя и присел на первое попавшееся сиденье, рядом с какой-то бабушкой… Хотелось в тот момент лишь проснуться и забыть обо всем.         А мне приходилось медленным шагом идти и выслушивать одну из самых поражающих душу историй. Тогда Судья остановился, присел на корягу и посмотрел на меня, опирающегося о дерево, ожидая реакции. Оставались вопросы, однако тогда я будто не чувствовал языка: мне ничего не оставалось, кроме как неподвижно стоять, крутить в руке палочку и поддакивать. Почему он рассказал это мне, а не своим собратьям по проблеме? – я задал ему этот вопрос, на что Поякий пожал плечами и ответил:         — Наверное, я знаю, что ты промолчишь. – Этот ответ тогда звучал тепло, будто я нахожусь в правильном месте в правильное время, хоть и сейчас я понимаю, что уже на этом моменте должен был собрать чемодан, попрощаться с остатками умирающей семьи и улететь в Харттейм...   Он два раза хлопнул руками по коленям и встал. В тот момент мы уже шли по поляне, виднелась небольшая деревушка, а нас нагнали телохранители. Меня убеждали, что знают человека, с которым придется “вести дела”: действительно, дверь открыл пожилой мужчина возрастом, как я, лет сорока-пятидесяти, и пригласил войти. Судья остался ждать перед входом во двор, а я с командой охранников подошел к холодильнику, которому лет будто не меньше, чем мне. Мужчина открыл холодильник и с небольшой ухмылкой посмотрел на нас, отчего мне стало немного не по себе. Морозилка была полна человеческой плоти: мясо с бедер, плеч, рук, ребер, филе с шеи, пара легких в нижнем ящике и мозг, видимо, для тех, кто желает умереть от коровьего бешенства…   — Это все добровольцы. В мире есть люди, кто из-за каких-либо сексуальных фетишей или, я не знаю из-за чего еще, мечтают, чтобы их съели. То не зависит от пола, здесь всего пятьдесят на пятьдесят – мужского и женского. Дико, не правда ли… – сказал он, по-старчески посмеиваясь на протяжении всего диалога, – Люди живут по двадцать лет и соглашаются стать мясом в морозилке. Все на верхней полке – по десять кило, посередине – одиннадцать, а ниже – штук пятнадцать стандарт, но я могу сбросить цену до ваших возможностей: не наглейте только. Не переживайте насчет финансов, частично ничего незаконного в этом нет. – сказал продавец.   Я набрал в пакеты пуд плоти различного вида и глянул на его условия: все было оформлено так, будто мы купили обычную говяжью разделку редкого вида. Дедушка не казался нищим, чтобы разделывать людей ради денег… Ему, кажется, доставлял удовольствие сам процесс – мою теорию подтверждает огромный кухонный арсенал у него в шкафах. У Поякия словно загорелись глаза, когда я нес красный пакет с мясом в облаченных в перчатки руках.   При открытии дверей на нас сразу лавиной обрушились десять градусов холода, моментально обморожая наши лица после полуторачасового похода по июльской жаре – дом окончательно превратился в холодильник дабы тухлый запах остатков человеческого мяса не перебивал вкус. Судья наконец мог снять с себя влажную от конденсата медицинскую маску.   Через несколько часов я услышал медленно открывающуюся дверь, в прихожей послышались шаги нескольких человек. Из любопытства я выглянул из кухни – на пороге стояли Поэт и Дегустатор, что заметил меня, подпирающего телом дверь, и поздоровался. Глаз Поэта в темноте свечей было не разглядеть, а на плече тот носил тубус, из которого выглядывали странные свитки. За ними двумя с одной рукой за спиной и приподнятой головой шел товарищ Мóста, так, к сожалению, почтивший меня своим присутствием.   Господ Моста был наименее грешным из всех: его не ожидаешь увидеть за столом, полным различных людских внутренностей. Несмотря на пижонские наклонности Мосты, он был ужасно нервным, из-за чего, по его словам, и появилась склонность к самобичеванию. И если другие участники греховного концерта «провинились» за поедание других, то товарищ Моста жрал сам себя, чуть ли не до мяса от волнения отрывая кожу от ступней до щек, закусывая ею. Часто он появлялся на встречи забинтованным и хромым на одну ногу. Он не был, однако, важным государственным служащим, как Поэт, Судья или Дегустатор – отнюдь, обычный финансовый работник, перекладывающий бумажки из одного места в другое.   Судья, медленно спускавшись со второго этажа, пожал каждому руки, подал стакан воды, а после, стремясь разбавить обстановку, начал бытовой диалог, который поддержали все, кроме нервного Мосты. После того, как все уселись и успокоились, я вытащил из фольги приготовленную плоть и разложил вырезку на поднос: ребра по центру, а тонко нарезанное мясо с бедер уложено по краям, словно ассорти. На отдельных серебристых блюдцах каждому участнику дьявольского пира – филе с шеи, что является наилучшим образцом человеческого мяса как незадействованная мышца.     Когда двери в кафедру отворились, Поэт, резко встав, быстро постучал по столу и, приложив указательный палец ко рту, громко зашипел: все поняли знак и резко замолчали. Казалось, они смотрели больше не на меня, а на богатый ассортимент еды в моих руках – у Судьи невольно от изумления приоткрылся рот. Весь красный пакет находился на столе, от напитков господа отказались. Мортье вновь стукнул кулаком три раза – все, как по команде встали, а я занял свое скромное место в углу, изолированный в темноте. Луна просочилась сквозь ночные плотные облака, белым светом озаряя через огромное круглое за Поэтом окно весь стол. В нос ударил запах свинины и тухлой курицы. Лицо Мосты отличалось от безумной мании троицы: он был потерян, скован, словно трусливый заяц, сглатывая слюну, но глаза бегали по еде, как у голодного льва. Поэт достал из тубуса сверток размером с тетрадный лист, быстро прочел, кивнул головой, небрежно скомкал и спрятал в карман. Дегустатор подвинул блюдо поближе к себе, а Судья продолжал хвататься за голову и смотреть на кого-то рядом с ним…     — Не давайте скромности за содеянное в прошлом сковать себя, друзья. Наслаждайтесь моментом, но не спешите уходить. У меня есть, что сказать каждому из вас. – сказал, поправив кудрявые волосы, Мортье.   Царящее в комнате спокойство в миг растворилось – ее наполнил питаемый аппетитом животный гнев. Четыре зверя зубами вцепились в недавно срезанную с костей плоть, обнажая окровавленные клыки, голыми руками отрывая куски, с жадным блеском в глазах чавкая, кашляя, давясь плотью – целый пуд плоти на столе. Кафедра пропахла запахом железа из крови, копченной свинины. Некоторые из животных иногда рычали: от переполняющей естество ярости, сдавливающего горя, пытающей сознание мании и неисполненных фантазий. Я вжался в угол еще сильнее: казалось, будто это безумие охватит и меня, а если не поглотит, то я стану одной из закусок. Дегустатор прервался от трапезы и, обернувшись, посмотрел на меня и улыбнулся, словно кошмар наяву: кровавые ошметки мяса на его щеках, приоткрытый рот, дикий собачий оскал. Мой страх смешался с остальными чувствами в этой проклятой комнате, пусть я и знал, что мне не навредят. На одном дыхании все закончили тарелки и принялись за блюдо, зверски двумя руками отрывая по ребру и обгладывая его, как голодные гиены. Стук зубов оглушал – стало тяжело слышать свои же мысли… Они закончили пиршество через полчаса – тарелки были пусты.     Между бытовыми разговорами, Дегустатор, приподняв голову, смотрел на Мосту, прищурив глаза, будто что-то выглядывая:   — Моста любезный, что у вас на коленях? Не знал, что вы читающий человек, в наше время это редкое явление – сказал он, успокоив свое любопытство.   — Это… Мортье встал и ударил по столу, и прервал товарища Мосту:   — Покажи! Нам очень интересно, что вы вздумали читать в такое время?   С испуганной физиономией банкир, чуть отодвинувшись, положил на центр стола небольшую книгу в мягком переплете – Окропление. Окропление – святой завет культа сонного паралича. Религия говорит, что мир создан в голодном порыве непостижимым человеческим разумом существом. Оно обитает в дебрях космической темноты, питаясь ужасом и агонией всех живых существ. Фанатики верят, что страх – самая сильная и яркая человеческая эмоция, позволяющая менять человека “с основания и под частую”. Каждый человек развивается, ввиду страха за будущее, животное охотится, боясь смерти, дает потомство, страшась одиночества.   — И вам не стыдно приносить эту бог восхваляющую чушь сюда! – Поэт взял книгу в руки и начал рассматривать обложку – Это то, о чем я и хотел вам сказать, друзья! Я знаю от чего все наши душевные страдания. Знаю, от чего ваша заячья трусость, друг мой Моста. Знаю, почему вы все время оглядываетесь, Судья, любезный!   — Прерву ваши сладостные вскрики – сказал, сглотнув слюну и резко поправив свою осанку на стуле, Дегустатор – отдайте господину Мосте книгу и скажите, что вы имеете против Всесоздателя? Если человек хочет верить в черный глаз в космическом небе – пусть верит! Будто дикари!   — Все мы здесь грешны: мы зависимы от вкуса плоти, от ее текстуры, одержимы нашим прошлым. Ты, Дегустатор, можешь не увидеть момента, как сам начнешь цеплять на себя лезвия, калеча себя для дополнительного экстаза. А ты, Моста, не заметишь, как будешь тесаком отрезать себе бедра. Это не наша вина, а проклятие! Воздаяние и гнев Господне! Не важно, в кого вы верите, все это не имеет значения! Вера – это всего лишь концепция. Вы — Поэт показывает пальцами на Судью и Дегустатора — верите, что Хром умер за грехи наши? Не отвечайте, я вижу на вас обитые серебром диски.

  Нам нужно искать – я покажу вам как… Все, кто здесь сидит, связаны с этим пророчеством!