Цветок в иле

      Фестиваль в этот раз удался. В смысле, как удаются все эти школьные мероприятия — с предсказуемыми перебоями в аппаратуре, ватными ногами у младших, которые вышли на сцену впервые, и обязательной очередью к автомату с кофе, потому что кто-то всегда сносит кулер с водой. Но Гоун — Гоун была хороша. Вокал, осанка, эта её фирменная профессиональность, сдобренная каплей милейшего стеснения, которого хватало, чтобы все вокруг чувствовали себя чуть-чуть провинциалами, даже если просто стояли у гардероба.       — Гоун, ты просто… — начала Лиён, но не закончила, потому что Гоун, усмехнувшись, просто потянула её за руку, заключая в это «ну я же знаю» — и в объятие.       — Бомба, честно! — Джугён хлопнула её по плечу, как будто они только что отработали совместный выход на ринг. — Я аж подумала, что вот, ещё чуть-чуть, и ты на 'Show Me the Money' подашься!       — Или хотя бы в мюзикл про несчастную любовь, — заохала Лиён не без театрального подначивания, — где героиня убегает, а ты поёшь финальную арию с коронной ноткой.       Гоун рассмеялась — не из тех, кто легко срывается на смех, поэтому у Лиён каждый такой момент отмечался внутренней галочкой: «ещё одно очко в нашу пользу». Хан отшутилась:       — Я чуть не грохнулась с подиума во втором куплете.       — Никто не заметил. Все были слишком ослеплены твоей гениальностью, — вмешалась Джугён, изобразив поклон. — Мы твои самые преданные фанатки.       — Всё отрепетировано, как в Корейском национальном! — вставила Лиён, чуть смягчив интонацию, чтобы от неё не веяло той колючестью, которая порой включалась на автомате. — Ты уверена, что не подрабатываешь у них тайно?       — Ага, ещё скажи — под гитару в подземке!       Гоун улыбнулась шире, но в её глазах промелькнуло что-то большее — усталость, облегчение, крошечная гордость, которую она не всегда позволяла себе показывать. Лиён это заметила и чуть сильнее сжала девичью руку в своей.       — Ты правда была потрясающая, — тихо добавила Им, заглядывая в подведённые блестящие глаза. — Ты это знаешь?       Хан не ответила сразу, словно переваривала слова, опасаясь признаться, что ей это важно. Потом коротко и наотмашь кивнула.       — Спасибо. Правда. Я… рада, что вы здесь.       Джугён уже разглядывала её наряд:       — Где ты вообще нашла этот балахон?       — Это препод притащила, — рассмеялась Гоун. — Я чувствовала себя монашкой, если честно. Издержки хора…       Лиён даже расслабилась — до той секунды, пока не заметила, как справа мелькнул знакомый затылок. Идиотски идеальная линия челюсти, кожаная куртка нараспашку — Хан Соджун. Старшая Им инстинктивно шагнула чуть ближе к Джугён, как в своё время от дыма, пока кто-то курил траву в тесной комнате. В горле запершило, хотя, казалось бы, воздух был чистый. Соджун тормознул на секунду, заметив их. Не подошёл сразу. Постоял, как будто думал, надо ли оно ему вообще. Потом всё-таки двинулся вперёд, но уже чуть боком, как те, кто хочет скрыться, но поздно — их уже заметили.       — Умыла всех, — негромко отвесил он Гоун. Та развернулась к нему, улыбнулась так, как улыбаются только близким.       — Спасибо, оппа!       Хан заулыбалась, но чуть скосила глаза — то ли она уже успела почувствовать напряжение, то ли просто знала брата лучше всех на свете и понимала, что это был один из его самых показательных по градусу стыда заход.       Соджун же что-то коротко пробормотал, но Лиён уже не слушала. Она смотрела в сторону, чуть выше голов, якобы изучала конструкцию сцены. Джугён, наоборот, замерла с выражением тихого ошеломления, просчитывая в уме связи, которые внезапно всплыли. Лиён отступила ещё на полшага. Подсознательно. Глупо. Глядела мимо. На афишу. На чью-то юбку. На соринку у себя на кроссовке. Его тоже перекосило. Как будто всё тело вдруг стало чужим, движения обратились чуть отрывистыми. Лиён бы нагло соврала, если бы сказала, что не увидела, как Соджун избегает её взгляда с таким усердием, что это уже само по себе выглядело палевно. Чем больше они старались притвориться, что ничего не было, тем громче это «что-то» стучало между ними. Как сосед с дрелью за стенкой, когда тебе нужно сдавать экзамен.       — Вы знакомы, да? — Гоун повернулась к ним, улыбаясь. — Вы же учитесь вместе?       Блять.       Лиён натянула дежурную улыбку.       — Да? Конечно? — отозвался Соджун вопросительно и на полсекунды быстрее, чем было нужно.       Им кивнула, как-то очень медленно, ощущая, как у неё покалывает кожа на спине. Как будто под лопатками растут глаза, которые видят, как нелепо они вдвоём стоят. Соджун заложил руки за спину, потом вернул, потёр шею. Лиён скрестила руки на груди, потом быстро опустила, поняв, что выглядит оборонительно. Осторожно переступила с ноги на ногу. Всё это было до боли очевидно. И тупо, Будда, как же это было тупо!..       Джугён выдала какой-то междометный звук, растянув улыбку до ушей, но не поддержала разговор. И вот это «да?» повисло как знак вопроса, к которому никто не хотел прикасаться. Соджун дернул уголком губ — хотел усмехнуться, но передумал.       — Ну да, — вновь процедил он с немой опаской, точно эти две буквы могли взорваться в любой момент. — Одноклассники же.       Гоун замялась. Теперь уже точно. Она не могла не заметить — она вообще всё замечала, когда дело казалось изменений в поведении её непутёвого братца.       — А… вы же как-то… вместе тусили? — рискнула закинуть удочку она, переводя взгляд с брата на Лиён. — Ты мне фотографию показывал. Там Лиён на твоём мотоцикле. У неё ещё волосы так смешно торчали и…       Соджун одёрнул рукав куртки так резко, будто там под ним загорелась кожа.       — Я показывал фото? — он посмотрел на сестру и её подставу с искренней озадаченностью: выпучив глаза да раскрыв секундно рот. С лицом человека, которого минутой ранее показательно били током, отчего теперь воспоминания перемешались.       — Ты показывал, — подтвердила Гоун, не понимая, что разносит гранату по кругу.       Старшая Им поперхнулась воздухом. Ей не хотелось выглядеть ещё более нелепо, вскидывая брови и бросаясь в подначивающую Гоун ошарашенным: «Соджун показывал фото со мной?!». О, нет, извольте, это бы звучало как: «я вползла к нему в те самые пустые часы, когда он просто листал галерею».       — А… — протянула Джугён, которая была хороша в двух вещах: понимать, когда напряжение достигло критической точки, и делать вид, что всё прекрасно. — Я хочу картошку фри.       — Я тоже, — тут же поддержала Лиён без задней мысли.       — А я не хочу, — вставил Соджун, но так, чтобы все поняли: он просто что-то сказал, чтобы не молчать.       — А вот я бы присоединилась…       Соджун поднял глаза на младшую сестру, как никогда располагающую стремлением к компанейским посиделкам. В них читалось отчаянное «не надо». И старшая Им его поймала, и Джугён. И все трое вдруг соединились на секунду в этом безмолвном консилиуме — все понимали, но никто не произносил.       Лиён кивала, но уже не слушала. Джугён же между делом провела наманикюренным пальцем в воздухе, указывая с одной Хан, на другого.       — А вы…       — Он мой брат, — как бы опомнившись, оповестила Гоун, спрятав чёрную прядь за ухо.       …Пауза. Пространство вдруг сместилось. Как если бы кто-то щёлкнул пальцами, и реальность дала сбой.       — Что?.. — выдохнула Джугён. Неверующе хлопнула ресницами. Загнанно отсмеялась.       Лиён ничего не сказала. Она смотрела вперёд, но мир вдруг развернулся внутрь. Брат с сестрой. Она была у них дома. В его комнате. И они трахались. Не как в кино. Как люди, которые ещё не до конца понимают, что и как делать, но делают. Громко. Смешно. Странно. И теперь она вспоминала: за стенкой кто-то проходил. Раз. Другой. Она даже тогда мельком подумала — хоть бы, блин, не мама! Но потом Соджун цапнул её за бедро, и мысль ушла. Теперь стало ясно — это была Гоун. Она поняла всё сразу. Не так, чтобы в деталях — а как удар по затылку, после которого всё проясняется. И от этого откровения её чуть не вывернуло. Не от того, что там что-то криминальное. Просто сама нелепость. Комичность. Она представляла, как тогда, может быть, Гоун зашла за чаем, пока она задыхалась в соседней комнате. Как школьники, которые уверены, что родители не в курсе, как они курят на балконе.       Она почувствовала, как краска прилила к ушам, хотя снаружи, надеялась, выглядела нормально. Но в висках вдруг застучало. Соджун тоже понял. Это читалось по его лицу. Лёгкое оцепенение, чуть приподнятые брови. Он даже вдохнул, как будто собирался что-то сказать, но передумал. Теперь они стояли рядом, эти два человека, которые совсем недавно изнывали от желания друг под другом, а теперь выглядели как двое аутсайдеров, случайно запертых в одной кладовке. Всё их поведение — это открытая книга. Только вместо слов — «мы тупо ебались, а теперь притворяемся, что не знакомы».       Лиён вдруг увидела себя со стороны — сонную, меланхоличную, привыкшую к дистанции. И рядом Соджун — этот раздолбай с наглой улыбкой. Они же просто микросбой в системе. Почему это было тогда таким классным? А сейчас стало таким неловким? И в этом находился какой-то грустный юмор. Типа: молодёжь, гормоны, всем понятно, что бывает. Но конкретно им — стыдно. Так стыдно, что аж смешно.       — А, да, — выдавила Лиён. — У вас же фамилии одинаковые…       Соджун добил:       — В Корее половина страны с одинаковыми фамилиями ходит.       Он уже собирался уходить. И он уйдёт. Потому что это был его единственный выход из всего этого конденсата кошмара!       — Ну, теперь мы всё знаем, — заключила Джугён, пытаясь сгладить. Углы, напряжение, всеобщее недоразумение — чёрт его знает!       — Знаем, — повторила Лиён. В горле стоял комок — точно этот вечер наспех запихали ей внутрь, не сполоснув от пыли.       Раздосадовано писклявый голос Кан Суа ударил по мозгам каждому.       — Имли, Имджу, вы где?! Мне нужна ваша помощь…       — Пойдём, — вдруг проговорила как никогда чуткая Джугён, спасая их всех от ещё большего позора. Ухватив вставшую мраморным изваянием Лиён за рукав, потянула в сторону. Младшая Им попутно умудрялась молиться, дабы двойняшка вспомнила, как переставлять ногами. Лиён запоздало кивнула. Соджун сунул руки в карманы, чуть пригнулся вперёд — собирался уйти первым, но споткнулся о ступеньку. В этот момент он был даже милым.       Лиён шла и думала:       «Никогда больше. Больше никакой импульсивной херни. Только учёба. Только спокойная жизнь.»       И знала, что через месяц забудет об этом обещании.       За кулисами стоял запах лака для волос, пудры и чего-то сладковато-синтетического — то ли дешёвые энергетики из автомата, то ли чужие духи. Гоун присела на стул, болтая ногой и срывая с ресниц накладные пучки. Соджун завис у стены, засунув руки в карманы. Лампочки гримерного зеркала над головой жужжали, и тишина между ними загустевала пуще прежнего.       Гоун хмыкнула, явно наслаждаясь моментом.       — Ты, конечно, классно сделал вид, что не знаешь её, — бросила Хан небрежно, с трудом сдерживая ухмылку.       Соджун скосил на сестру взгляд. Скованный ужасом и ленивый одновременно.       — Кого?       — Онни, — Гоун наклонилась вперёд, уперев локти в колени, и шепнула с нарочито трагическим сочувствием: — Лиён. Им Лиён.       Соджун быстро отвёл глаза. Промолчал.       — А она такая хорошая… — продолжила Хан, растягивая слова с подковыркой. — На переменах всегда меня прикрывает. Недавно втащила этим сучкам, которые мне проходу не дают. Сама ходила жаловаться директору. А ты что? Даже здороваться разучился?       Хан стиснул зубы и снова промолчал. Он сам не понял, зачем спросил — просто дёрнул за ниточку, чтобы заполнить неловкость. Но теперь каждая деталь отзывалась в голове цепной реакцией.       «Лиён защищает Гоун?»       «Лиён ходила к директору?»       «Лиён дралась?»       — Она вообще… — Гоун задумалась, подбирая слова, — пушка. Серьёзно. Если бы не она, меня бы за последнюю неделю живьём закопали.       Гоун смотрела снизу вверх с какой-то детской верой: мол, он точно поймёт, как это круто. Как это много значит. Соджун кивнул, не глядя. В виски снова врезалась картина — кровь из носа, растрёпанная чёлка, эта идиотская упрямая улыбка, когда она вытирала рот тыльной стороной ладони. Он тогда ещё подумал, что новая одноклассница как девочка с улицы — неуклюжая, вся в синяках, но со странной хищной грацией. И это было в первый раз, когда у него перехватило дыхание. Но остальные случаи?.. Гоун вдруг выпрямилась, хлопнув себя по коленям.       — Погоди-ка… — младшая сестра медленно прищурилась. — А что это вообще сейчас было? Почему вы оба делали вид, что вообще не знакомы? Это что, такая взрослая игра?.. Или ты не хочешь, чтобы кто-то знал?.. О боже… — её глаза округлились, и голос сорвался на предвкушающий шёпот: — Не говори мне, что на днях, когда мама была у дяди… Ты приводил на ночь…       — Гоун, заткнись.       — …Онни?!       Соджун дёрнулся, точно от удара током. Гоун прижала руки ко рту, а глаза блестели живым азартом — как у репортёра, который только что докопался до самой грязной сенсации года.       — Подожди, — прервала она задушенные попытки брата откреститься от неудобной темы, сдерживая смех. — То есть это ты там, за стенкой?.. С Лиён?       — Гоун, я тебе сказал…       — И как она на тебя посмотрела?       — Гоун, заткнись!       Он метнулся к ней, но мелкая ловко соскочила со стула и спряталась за гримерный стол, захохотав в кулак.       — Господи, ты реально приводил её домой! Прямо в нашу квартиру! Мой герой!       Соджун скривился, словно проглотил лимон, и схватил первую попавшуюся бутылку с водой, чтобы чем-то занять руки.       — Я тебя убью.       — Нет, серьёзно! — пропищала она из-за зеркала. — Ты же в её мире где-то, блин, на периферии!       Соджун, не глядя, швырнул в неё крышкой. Попал в зеркало.       — Да чтоб тебя… отлично, вообще шикарно, спасибо. Может, ещё плакат повесишь с надписью «мой брат — неудачник»?       — Да не обижайся, дурак. Просто… это как если бы я пришла домой и сказала, что встречаюсь с Ча Ыну. Ты бы тоже спросил, не ударилась ли я головой.       Он не выдержал — фыркнул со смешком, хотя пытался держать лицо. Гоун прыснула, краснея от ушей.       — Да и я думала, что у онни вкус… получше будет.       Соджун шумно выдохнул, прикрыв лицо ладонью. В груди всё кипело — от злости, стыда, и от чего-то ещё, липкого и невыносимого, что накатывало каждый раз, когда кто-то произносил имя Лиён.       Он хотел закопаться под сцену.       Или закопать Гоун.       — Боже… — прошипел он сквозь зубы. — Почему ты вообще родилась?..

***

      Суа в костюме белого медведя выглядела так, словно её похитили цирковые артисты, а потом, осознав ошибку, отпустили, но она решила остаться жить в маскараде. Плюшевая голова медведя была откинута назад, а под ней — до боли серьёзное лицо организатора школьного хаоса.       — Так, всё, марш за мной, — скомандовала она с интонациями полевого командира. — Будем наряжаться!       Лиён, чувствуя как подступает то самое унижение, которое всегда подкрадывается на подобных мероприятиях, краем глаза взглянула на Джугён. Та, как всегда, светилась энтузиазмом, будто участие в любой массовой глупости было её личной маленькой победой. Суа привела их в раздевалку в костюме белого медведя — с раздувшимися боками, шаркающими лапами и глупой пластиковой мордой на макушке, из-за которой она почти не могла нормально повернуть голову. В дверях она застряла боком, смачно хрюкнула и задрала лапу, чтобы поманить их за собой.       — Проходите, красавицы, — проговорила она приглушённо из-под маски.       Джугён всхлипнула от смеха, а Лиён только угрюмо подняла брови. Внутри раздевалки стояла духота и пахло дезодорантом. На скамейке у стены уже лежали два костюма — свиньи и кролика, такие же дутые и потрёпанные жизнью, как на Суа. Лиён посмотрела на них так, точно перед ней выложили трупы животных после кремации.       — Даже не проси, — мрачно скривилась та. — Я лучше в окно выброшусь.       — Не думаю, что первый этаж нанесёт тебе смертельные травмы, — парировала Кан. — Так что примеряй уши, Плейбой.       — Лиён-кролик! — взвизгнула Джугён и схватила розовый костюм с полки, прижимая его к себе, как плюшевого зверя.       Сухо сидел чуть дальше в углу, завязывая шнурки. Он даже не обернулся, когда они вошли — только бросил короткий взгляд из-под чёлки. В зеркале мелькнули тонкие губы, плотно сжатые в напряжённую линию.       — Ты понимаешь, что нас сейчас завернут во флис и выставят в первом ряду, чтобы мы создавали антураж идиотизма? — пробормотала Лиён вполголоса.       — Это весело, — отозвалась Джугён с наивностью человека, который ещё не примерял на себя взрослое разочарование.       — Ты просто пока не видела, как в этом скафандре потеешь, а потом тебя ещё и фотографируют, — резюмировала Лиён, но всё-таки двинулась следом. Абсурд, судя по всему, был неизбежен.       В углу громоздились костюмы: розовая свинья, кролик с полинявшими ушами, ещё какая-то живность, чей облик уже сложно было идентифицировать. Вероятно, жертва нескольких фестивалей подряд.       — Джугён — свинья, Лиён — кролик, — объявила Суа так, будто выдавала им партийные билеты.       — Ну конечно, — пробормотала старшая Им. — У меня же вся жизнь — это символическая борьба за право быть не кроликом.       Джугён уже натягивала шапку с пятачком, сияя порывами увлечённости. Лиён, сдавшись, тоже полезла в свой комбинезон. Кролику, кажется, было стыдно за то, что его вынули на свет.       — Не хватало только, чтобы в такой момент появился кто-нибудь, в кого ты влюблена, — усмехнулась она, глядя на себя в зеркало. Ирония судьбы всегда выбирает идеальное время.       Так и вышло.       — О, Сухо! — радостно запела младшая Им, только приметив молчаливого наблюдателя. — Ты не представляешь! Я сегодня помогла Хан Гоун накраситься перед выступлением!       Сухо медленно выпрямился, демонстративно давая понять — каждое движение давалось ему с трудом. Фарфоровое лицо побледнело, как чистый лист бумаги.       — Поздравляю.       — Я ей такую стрелочку сделала, она вообще как айдол! — продолжала Джугён, не замечая перемен в поведении Ли. — И знаешь, я бы вообще не подумала, что у неё такие длинные ресницы. Она правда красивая!       Сухо молчал.       — Правда? — переспросила младшая Им, слегка смущаясь.       Он резко встал, затягивая шнуровку на запястье.       — Всё ещё пытаешься понравиться всем подряд, да?       Ледяная стружка отчуждения в хмуром взгляде Ли сбивала с толку. Джугён заморгала, опешив.       — Ч-что?       — Ты такая наивная, — медленно припечатал Сухо. — Думаешь, что если будешь всем помогать, то кто-то начнёт тебя замечать? Думаешь, это делает тебя особенной?       Джугён отшатнулась как от удара.       — Сухо…       — Я просто был мил с тобой из жалости, — он поднял на неё глаза — тёмные, пустые, как чёрные дыры. — Ты реально думала, что это что-то значит?       Хан Соджун стоял у двери в раздевалку, скрестив руки на груди. И делая вид, что просто ждёт начала матча. Он умел быть фоном, когда хотел. Иногда глубоко вздыхал — громко, демонстративно, как человек, которого вынудили стать свидетелем чужой глупости. Лицо было каменным, почти лениво-недовольным. Он давно заметил, как Джугён смотрит на Сухо. Слишком открыто, слишком доверчиво. Как щенок, уверенный, что за ним никто не захлопнет дверь. Ли всегда говорил прямо, боялся, что его неправильно поймут, если обернёт слова в фольгу любезности. Но он не был грубияном — Хан знал наверняка. И оттого нынешний холод был сродни кувалде по лицу.       Младшая из двойняшек светилась, тянулась к Ли Сухо. Это было одновременно трогательно и немного жалко — не в обидном смысле, а в том, который вызывал у него тихую тоску по наивности, по тем временам, когда ещё веришь, что понравиться кому-то — это просто. И вот эта хрупкость, эта открытая улыбка, вдруг была смята. Как если бы кто-то с размаху наступил на бумажный кораблик. Джугён побледнела.       Соджун сжал челюсть, внутренне выругался. Он знал, что не будет лезть с кулаками. Хватило разбирательств. Да и какой смысл — отмахнуться от чужой глупости можно, а вот от слов, которые уже прозвучали, нет.       Воздух едва не застонал от напряжения. Джугён замерла. Сердце ударило в рёбра. Старшая Им, не сразу понявшая, что произошло, только сейчас вслушалась в его слова. Внутри неё всё начало закипать. Соджун не двигался. Только челюсть чуть напряглась. Он опустил взгляд, давая себе пару секунд выдоха. Улыбка Джугён — такая мягкая, живая — исчезла, точно её стёрли ластиком. И это было не просто обидно. Это было… неправильно.       — Почему? — голос Джугён дрожал. — Ты…       — Ты сама придумала, что это что-то значит, — добавил Ли. И это стало финальным выстрелом.       — Я не просила, чтобы меня жалели! — прошептала младшая Им, судорожно смахнув с глаз непрошенные слёзы. Она развернулась и устремилась к выходу, прикрывая лицо руками. Лиён почувствовала, как в груди разлилась знакомая горячая ярость. Эта смесь обостренной справедливости и личной боли. Она шагнула вперёд.       — Ты совсем, блин, отмороженный? — прошептала на срыве низко.       Сухо посмотрел на Им как на раздражающий фактор.       — Это не твоё дело, — бросил он вскользь, как если бы разговаривал с фонарным столбом.       — Ошибаешься. Когда ты унижаешь мою сестру — это моё дело. И, знаешь, я уже почти подумала, что ты не настолько занудный мудак, как мне казалось. Почти. А ты, оказывается, даже хуже.       Она сделала шаг ближе.       — Хочешь, я тебе тоже помогу почувствовать себя жалким? Прямо сейчас.       Сухо, конечно, не собирался её бить. Он вообще был из тех, кто скорее замрёт, чем даст волю эмоциям. Но Лиён не остановилась. Рука взлетела быстро, рефлекторно. Не кулак — ладонь, но так, что челюсть Сухо дёрнулась в сторону. Это был не киношный удар, после которого все падают. Это был обычный, человеческий, от злости и обиды.       Тишина.       Сухо потрогал лицо. Выглядел так, будто его больше поразил сам факт удара, чем боль.       — Ты с ума сошла, что ли?! — прошипел он сквозь зубы.       — Доброе утро! — рявкнула Лиён.       Ли напрягся — от бессильной злости, вероятно.       Дверь распахнулась с грохотом, точно её вынесли с ноги. Соджун. Он зашёл быстро и молча. Мрачное лицо, прищуренные глаза. Ни фирменной ухмылки, ни бравады. Только холодное раздражение и сдержанная решимость.       — Хватит.       Лиён попыталась обойти его сбоку, но он вскинул руку, не глядя. Обернулся глухой стеной.       — Успокойся.       Старшая Им не отступала, прошипев:       — Он её обидел.       — Я вижу.       Сухо зло вытер губу, на которой выступила кровь. Лиён молчала. Она стояла у стены, сжала руки в кулаки так, что побелели костяшки. Бешеная, пульсирующая злость перекатывалась под кожей. Но когда чёртов-Хан повернулся к ней, в его взгляде не было ни злости, ни раздражения — только тяжёлая, выматывающая забота. Она всегда вмешивалась. Этот её рефлекс «старшей сестры», как он про себя это называл. Едва кто-то из её подруг оказывался под ударом — она уже там, на линии огня. Это было раздражающе и… по-человечески красиво. Лиён никогда не ждала, что её попросят. Она просто шла и принимала чужую боль как свою.       Иногда Соджун думал: может, поэтому она всегда такая напряжённая? Ей предстоит не только свои ссадины зализывать, но и чужие. Хан не дал себе времени обдумать. Вмешался сразу.       И тут впервые разглядел её целиком.       Костюм кролика.       Это было как пощёчина здравому смыслу. Обычно Лиён была… ну, Лиён. Растрепанная, с этой своей вечной серьёзностью, с попыткой держать всё под контролем. Вечно упрямая, колючая, словно она взяла на себя роль сторожевого пса всего мира.       А тут…       Ушастый комбинезон, нелепые лапы, уши чуть сползли набок. Лицо всё то же — сердитое, смелое, с ноткой «я сейчас вас всех разнесу», но в обрамлении белых кроличьих ушей это выглядело так, будто сердитый крольчонок вышел объявить войну лесу.       И он впервые поймал себя на мысли, что Лиён могла быть… милой.       Не «крутой», не «упёртой», не «девчонкой, с которой не соскучишься». А просто милой.       Это его сбило. На секунду в его взгляде искрой зажглось удивление. То самое, когда он чуть приподнимает брови и дёргает уголок рта — вот-вот усмехнётся, но не смеётся. Потому что в этом моменте — не смешно. Это просто… мило. Неожиданно и по-настоящему.       Так, что он чуть не забыл, зачем вообще встал между ними.       Мило?       Он тут же мысленно выдал себе подзатыльник. Это что ещё за мысли на ровном месте? Даже немного моргнул, чуть отвёл глаза. Хотел отогнать мысль. Но она осталась. Как вода в трещине — попадёт и уже не выйдет. И теперь, даже если Хан засыпет её землёй, она всё равно будет там, под коркой, глубоко, но точно никуда не денется. Лиён — милая. Что за чёрт?

***

      Лиён нашла Джугён у пожарного выхода, за спортивным залом, где был навален старый матрас, облезлый шведский стенд и ещё какие-то школьные артефакты, которые давно должны были отправиться на свалку, но обрели вторую жизнь как уголок для нытья, переписывания домашних заданий и редких перекуров старшеклассников. Младшая Им сидела, сгорбившись, лицо уткнуто в колени. Шмыгала носом. Ресницы мокрые, тушь слегка размазалась, но не так критично, как она, наверное, думала.       Лиён подошла, присела рядом. Ушки её кроличьего костюма колыхнулись от сквозняка.       — Если ты сейчас скажешь что-то типа «не плачь, он того не стоит», я тебя укушу, — просипела на выдохе заплаканная Им.       — А я разве похожа на человека, который будет говорить такую банальщину? — Лиён облокотилась на стену, вытянула ноги в нелепых плюшевых лапах. — Я скорее скажу: «плачь громче, чтобы он услышал и подавился своим дурацким самомнением».       Джугён всхлипнула, но уголок губ дрогнул.       — А если серьёзно… он мудак, — Лиён посмотрела на неё прямо. — Но ты-то знаешь, что дело не в тебе, правда?       — Тогда в чём? — глаза Джугён загорелись капиллярами и какой-то дурацкой надеждой. Старшая Им пожевала нижнюю губу и пожала плечами:       — В нём. В его страхах, его травмах, его тараканах. В его способности быть черствым идиотом, который не умеет объяснять свои чувства иначе, как обижая других. И да, это всё его проблемы. Твои — просто перестать это принимать.       Джугён молчала. Потом тяжело вздохнула.       — Он ведь… не ведёт себя так со мной. Что-то произошло?..       — Ну, может быть, — Лиён сжала её руку. — Только не позволяй ему думать, что может так с тобой поступать. В конце концов, он не объяснился, а просто повёл себя как последняя тварь.       — Пойдём на матч? — тихо спросила Джугён.       — Конечно. Только сначала, — Лиён встала, тряхнула головой, и кроличьи уши повторно закачались, — ты обязана увидеть мою триумфальную поддержку баскетбольной команды в этом одеянии.       Джугён хихикнула сквозь слёзы.       — Ты похожа на персонажа, который случайно сбежал из детской передачи.       — Я так и планировала.       К моменту, когда команды «Ангелов Сэбома» и «Дьяволов Сэбома» выстроились для приветствия, зал гудел, как улей. Школьный фестиваль — это всегда смесь несерьёзности и азарта, где половина болеет, потому что весело, а другая половина — потому что ставки сделаны на шоколад и газировку. Сухо, как всегда, был собран. В белой форме ангелов, подтянутый, с серьёзным лицом. Джугён искала его взгляд среди игроков, но он словно не замечал её.       Соджун, напротив, выглядел как будто вышел на ринг, а не на баскетбольную площадку. Его форма дьяволов — чёрная с фиолетовыми вставками — только подчёркивала спортивное сложение. Он разминался, бросая мячи, и периферийным зрением заметил: у кромки стоял Ким Чорон. Чорон был одет в зелёное платье, с париком, откуда свисали две косички. На фоне его массивной фигуры это смотрелось как эксперимент в духе «Шрек в костюме пастушки». Выглядел он, разумеется, ужасно, но в этом и была фишка. Чорон всегда знал, как посмешить, не стесняясь выглядеть дураком. Но сейчас он не смеялся. Он стоял рядом с Лиён, которая как раз пританцовывала под какую-то громкую к-поп песню, неловко дергая плюшевыми лапами. Кролику не хватало пластики, но было так абсурдно забавно, что Соджун тихо хохотнул, подавляя это в запястье.       Чорон тем временем заикался, однако при этом ему приходилось прикрикивать, дабы не потонуть в гомоне толпы:       — Л-лиён, т-ты… кролик… ну, я хотел с-сказать… ты выглядишь… к-круто.       Лиён с небольшой запинкой посмотрела на него снизу вверх:       — Спасибо, Чорон. Ты тоже. Очень… зелёный.       Ким краснел так, будто костюм был ещё и самонагревающийся.       Соджун покачал головой. Вот и всё: бедняга пропал. Он знал этот взгляд. Чорон втрескался. И это… задело? Странное, неприятное покалывание под ложечкой. Не ревность, нет, откуда ей взяться? Скорее, недовольство, что кто-то ещё увидел то, что он только начал замечать.       Хан встряхнулся. Игра.       Матч начался.       Сухо быстро взял инициативу. Его движения — чёткие, экономные. Он не тратил силы попусту. Быстрые проходы, точные броски. Он действовал как хирург — без лишней суеты, всё по плану.       Соджун был другим. Он играл ровно так же, как жил — с напором, эмоцией, риском. Где-то влезал, где-то чудом перехватывал, бросал через руки. Команды шли почти вровень. В воздухе пахло потом и адреналином. Болельщики ревели, хотя едва ли от этого зависела судьба школы.       Джугён смотрела на Сухо. Всё время. Взгляд искал его, робко пытался достучаться сквозь эту стену. Но он не смотрел в её сторону. И это ранило больше всего.       — Господи, у Соджуна же взгляд как у бойцовой собаки, — пробормотала Лиён вдогонку танца Чорона.       — Что? — переспросила Джугён, всё ещё не до конца отошедшая от недавней драмы.       — Ничего, — Лиён махнула рукой, едва не сбив с головы девочке позади себя её ободок с кошачьими ушами.       Соджун, действительно, выглядел так, будто его только что спустили с цепи. Растянувший улыбку — он явно собирался брать своё силой, техникой и парой грязных приёмов, если потребуется. Сухо, напротив, был собран и холоден. Он вообще был похож на человека, который всегда приходит на свидание вовремя, вежливо здоровается с родителями девушки и потом пишет ей эссе на тему «почему я считаю наши отношения важными».       Рывок.       Сухо уходит вперёд, ловит передачу, красиво уходит от защитника, прыжок — и два очка. Всё гладко, чётко, как по схеме.       Лиён фыркнула.       — Идеальный мальчик. Идеально забивает. Идеально раздражает.       Джугён, конечно, затаила дыхание.       Соджун отвечает быстро. Уходит по флангу, плечом сносит худенького игрока ангелов, как трактор подрезает велосипедиста, и забивает с разворота. Толпа орёт. Лиён бормочет «позер», хотя её голос в этом гуле слышно примерно так же, как пищание микроволновки во время рок-концерта.       Следующие минуты пролетают в напряжённой суете. Лиён цепляется взглядом то за одного, то за другого. Сухо — автомат. У него всё рассчитано: он видит наперёд, просчитывает траектории, наверняка чемпион по шахматам, просто с мячом в руках. Соджун — импульсивный. Он полагается на интуицию, ловкость и силу. Он играет с ощущением того, что каждый момент — последний, с чувством, что после финального свистка настанет конец света, и он должен уйти с площадки победителем, иначе — всё, вселенная схлопнется.       Незаметно для себя Им Лиён сжала плюшевые лапы кролика так, что почти вывернула их наизнанку.       Когда Сухо с безупречной аккуратностью пробежал мимо двоих, и забил сверху, Джугён буквально засветилась. Из милейшей головушки наотмашь выбивалась обида. Лиён посмотрела на неё искоса.       — Ты всё ещё хочешь, чтобы он извинился? Или уже готова простить всё, лишь бы улыбнулся?       Джугён молча краснела.       Команда Дьяволов не отставала. Парень из параллели — вылизанный, высокий, с завивкой осветлённых волос и компанией фанаток на трибунах — взял мяч, пошёл напролом. Один прыжок, второй, разворот. Ему в спину влетел защитник ангелов, они упали, закрутились на паркете, как пара бойцов сумо, но мяч влетел в кольцо.       Счёт шёл ровно.       Ангелы — 45.       Дьяволы — 45.       Пот. Удары об пол.       Шлепки ладоней по мячу.       Крики с трибун.       Соджун снова рвётся вперёд.       Сухо ставит блок.       Глаза в глаза.       Финальные минуты. Дьяволы отстают на три очка. Соджун перехватывает мяч. Бежит, как лось на полном ходу. Сухо снова выходит на перехват. И вот момент. Хан резко уходит влево, обманывает. Ли пытался развернуться, но замешкался, переводя дыхание. Бросок! Мяч, замедлившись, летит. Лиён даже задержала дыхание.       И…       Есть!       68:67.       Финальный свисток.       Всё.       Визг: толпа зашумела, запрыгала. Чорон в зелёном платье пляшет, косички болтаются. Лиён поймала его взгляд. Чорон улыбнулся ей, растерянно, мило, как всегда.       — Ты видела, как он сыграл? Круто, да?       Им не ответила. Повела плечом.       Хан вытер пот со лба. Рёв, топот, аплодисменты. Баскетболисты, купаясь в лучах локальной славы, тормошили друг друга за плечи.       Соджун вдохнул полной грудью. Он выиграл. Но его взгляд тут же нашёл Ли. Тот стоял, сдержанно пожимая руки игрокам.       И вдруг Хан понял: дело было не в игре.       Дело всегда было в младшей двойняшке — Им Джугён.       Он встретился с её глазами. И впервые за вечер она посмотрела на него. Не на Сухо. Просто на него. На Хан Соджуна.       И он почувствовал, как сердце сделал тот странный, лишний удар. Будто в игре начался совсем другой счёт. И уже неважно, кто хороший, а кто плохой.

***

       Фестиваль выдохся, как и они. Четыре девчонки сидели вповалку на скамейке, уже без заячьих ушей, блестящих лент и прочего карнавального барахла. В обычных джинсах и толстовках, вымотанные, но довольные. Лиён, Суа, Суджин и Джугён — кто-то жевал сладкую вату, кто-то тянул холодный чай из бутылки, делясь последними впечатлениями о дне, который прошёл как в лихорадке. Перед ними на сцене школьная группа настраивала гитары. Всё уже подходило к концу — последние аккорды праздника, когда народ в основном разбрёлся по домам или шатался где-то в школьном сквере. Вечер ложился прохладной дымкой, и воздух пах чем-то сладким, чуть подгоревшим от уличных киосков.       — Спасибо, что остались, — сказал в микрофон солист, высокий парень из параллели, с вечно полуопущенными веками и спокойной улыбкой. — Это последняя песня. Мы хотели бы исполнить её в память о Юн Сэёне. Думаю, многие его знали.       Удар по струнам. Барабанная палочка щёлкнула о стойку.       Джугён нахмурилась. Оживилась, прильнув к трубочке с айс-латте:       — Юн Сэён? Кто это?       Суджин, глядя на сцену, негромко, как-то даже буднично ответила:       — Ты не знала? Он был айдолом. И другом Хан Соджуна. И… Сухо тоже.       — Что? Правда? — Джугён проморгалась, поражённо глядя на подругу. — Соджун с ним дружил?       Лиён промолчала. Она знала. Знала больше, чем сейчас говорила Суджин. Она знала, как это имя звучало из уст самого Соджуна — сквозь зубы, сдавленно, с болью, которую он, кажется, не хотел показывать, но тогда не смог сдержать.       Тот вечер всплыл в памяти слишком чётко. Пустой заброшенный кабинет, разбитая губа, кровь на пальцах. Она тогда обработала ему раны, хотя Хан ершился и отбивался, как дикий кот. А потом просто сел и выдохнул. И слова пошли. Он говорил об этом Сэёне так, как говорят о человеке, которого больше нет, но который всё равно рядом. Его лучший друг. Который покончил с собой. Которого забил этот чёртов буллинг — бесконечные травля, издевательства, насмешки, доведённые до того самого края, откуда уже не возвращаются. Соджун тогда это выплюнул, будто пытался вынуть из себя что-то ядовитое, что разъедало его изнутри.       И она слушала. Просто слушала, ничего не говоря. Потому что, наверное, именно это ему тогда было нужно. Теперь это имя звучало снова. На сцене. В микрофоне. И оно обволакивало воздух вокруг чем-то тяжёлым, плотным. И оттого не сразу заметила, как напрягся Сухо. Он сидел чуть поодаль, почти на границе освещённого пространства, как всегда — сдержанный, ровный, по-своему недоступный. Но когда парни на сцене запели — его словно перекосило. Он встал резко, точно ему на ногу наступили, но не сдержался, качнулся, пошёл быстрым, сбивчивым шагом в сторону.       — Сухо? — Джугён заметила первой. Подскочила. — Эй, ты куда?       Он не обернулся.       Дышал часто, как после длительного забега.       — Сухо! — она догнала его, схватила за локоть.       Ли одёрнул руку так резко, что младшая Им чуть не отшатнулась. Недоумённо поджала губы.       — Уходи, — выдавил Сухо. Голос дрожал, опущенный взгляд метался, дыхание срывало с бледных губ прерывистыми мольбами.       — Что случилось? — Джугён забеспокоилась сильнее. — Ты плохо себя чувствуешь?       — Просто уходи!       Шёпот обернулся в крик. Ли глядел сквозь, не видя. Не осознавая. Крылья носа лихорадочно трепыхались, грудная клетка ходила ходуном.       Она ещё что-то сказала, кажется, пыталась успокоить, но он уже повернулся и пошёл дальше. Нет, побежал. Паника. Паническая атака. Лиён тоже встала, сжала пальцы на скамейке. Она видела подобное раньше, в семье. Это не просто «неприятно». Это когда воздуха нет, а тело решает, что оно умирает. Соджун тоже заметил — сидел дальше, на бордюре, с гитарой в руках, и теперь смотрел вслед Сухо, нахмурившись, прикидывал, стоит ли вмешаться.       Но не встал.       Лиён тоже не пошла.       Потому что иногда лучше не идти. Иногда человеку нужно просто дать убежать. Музыка продолжала звучать. Меланхоличная, светлая, и от этого только больнее.       Лиён села обратно. Джугён вернулась, растерянная, сбивчивая:       — Что с ним такое? Почему он… что это было?       Суджин пожала плечами, делая вид, что тоже не знает. Старшая Им в ободряющем жесте сжала острое плечо сестры. Такие вещи проговариваются только однажды. И только тем, кому доверяешь больше, чем себе. Сегодня — не её очередь. Сегодня она просто сидела и слушала до конца. В память о Юн Сэёне, которого даже не знала.

***

      Лиён сидела на полу в своей комнате, спиной к кровати, вытянув ноги вперёд. Перед ней был разложен знакомый арсенал: резаки, стеки, штихели, тонкие ножи с затейливыми рукоятями, будто это не инструменты для скульптора, а хирургический набор. Свет настольной лампы резал пол полукругом — остальная часть комнаты утопала в полумраке. Стоял запах влажной глины, чуть-чуть скисшего молока из кружки, забытой на подоконнике, и ещё чего-то домашнего — тёплого, ленивого. Джугён лежала на кровати, скрестив ноги, с книгой по английской литературе в руках. Она пыталась читать, но уже минут пятнадцать смотрела в одну и ту же страницу. Иногда бросала быстрые взгляды на Лиён — украдкой, но так, что та всё видела краем глаза. Лиён молчала. Чистила инструменты — скребла металлом о тряпку, снимала невидимые глазу остатки глины, обрабатывала лезвия. Джугён завозилась.       — Ён-а…       Лиён не подняла головы:       — Что?       — А вы с Соджуном случаем не поругались?       Пауза повисла чуть длиннее, чем требовалось.       — Нет, — Лиён не поднимала глаз.       — Просто он… сегодня такой странный был.       Лиён вздохнула. Протёрла нож, отложила. Взяла стек.       — И?       — Я… подумала… Может, это из-за тебя?       Теперь Лиён подняла голову. Взгляд был прямой, спокойный. Только губы чуть тронула кривая усмешка:       — С чего вдруг?       — Ну вы же… часто общались. А сейчас вдруг как отрезало.       — Бывает.       — Почему?       Лиён повозила стеком по тряпке, вдумчивым раздражением взъелась:       — Джугён…       — Я просто… — торопливо перебила сестра, как будто боялась, что та сейчас замолчит и уйдёт в глухую оборону. — Ты можешь не говорить, если не хочешь. Просто я… волнуюсь. И за тебя, и за него.       Лиён чуть прикрыла глаза. Ей было хорошо знакомо это «волнуюсь» в исполнении Джугён. Такое трогательное, простодушное, как у ребёнка, который искренне переживает, что котёнок убежал под дождь. И от этого защемило ещё сильнее.       — Мы переспали, — припечатала старшая Им до безобразия ровно.       Джугён замерла.       — Ч-что?       — Мы переспали, — повторила Лиён, теперь чуть медленнее, с оттенком чего-то насмешливо-фаталистичного.       — В смысле… как?       — В прямом.       — Подожди… То есть… вы… — Джугён покраснела так, как умеет краснеть только она: до ушей, до ключиц, будто сейчас лопнет от стыда за сам факт, что такие вещи случаются в природе. — Ты… и он…       — Да.       — В смысле… — она мотнула головой, норовя вытряхнуть из неё ненужные картинки. — Ты хочешь сказать, что вы… ну, типа, как… как взрослые…       Лиён смахнула со стека успевшую застыть грязь, больше по привычке, чем по необходимости. Пальцы двигались быстро, но мысли, как назло, плелись медленно, через вязкий песок. И вот снова: Джугён сидит, хватает ртом воздух, таращит глаза, точно она рассказала ей не про секс, а про то, что вчера продала душу дьяволу за скидочную карту в супермаркете. Впрочем, реакция ожидаемая. Джугён всегда была этаким невинным агнцем в мире, где люди спят друг с другом по гораздо более нелепым поводам, чем плохой день и тёплый плед.       — Джугён, ты серьёзно?       — Да я просто… — она замахала руками, ещё сильнее краснея. — Я не понимаю! Как это… как это вообще произошло?!       Лиён осторожно положила стек на тряпку, стараясь не смотреть на сестру. Если посмотреть, придётся видеть этот взгляд — полный тревоги и ожидания. А старшей Им не хотелось быть героиней чьего-то романа. Она хотела вычистить инструменты и хотя бы сегодня не думать о том, что её признание в любви затерялось в воздухе, как нелепая смс, на которую никто так и не ответил. Лиён вздохнула и сжала зубы.       — Я поругалась с мамой. Ушла из дома. Позвонила Соджуну. Он сказал — приезжай. Я осталась у него на ночь. Сначала просто сидели, болтали… шутили… потом подначка туда-сюда, слово за слово… ну и всё.       А дальше всё произошло примерно так же внезапно, как вмятина на новой машине: ты моргнул — и уже стоишь с открытым ртом, пытаясь понять, когда это вообще случилось.       Джугён хлопнула ладонями по щекам. И пропищала, сбиваясь с интонации заевшей пластинкой:       — О господи…       — Да ладно тебе. Не конец света.       — Но вы же… вы же друзья были! Как… это же… это как-то… — она захлопала глазами. — Это всё испортило?       Лиён усмехнулась — но сухо, с каким-то горьковатым оттенком:       — По-твоему, похоже, что не испортило? Ты удивишься, но иногда люди оказываются голыми просто потому, что кто-то слишком удачно пошутил, — Лиён изогнула бровь, но внутри всё всё равно скрючилось. Её фраза звучала легко, вот только правда была в том, что неудачно было всё — начиная от её слов в темноте и заканчивая тем, как она утром натягивала джинсы, не глядя Соджуну в глаза.       — И вы теперь… вообще не общаетесь?       — Нет.       — И ты… ты не жалеешь?       Лиён поднесла резак к свету, чтобы разглядеть кромку, и в этот момент поймала себя на том, что думает, как бы выглядело это утро в голливудском фильме. Наверное, он бы варил ей кофе, улыбаясь с оттенком нежности. А она бы завязывала хвост, натягивая его футболку, и бросала бы что-то колкое, но оба знали бы — всё серьёзно. На деле же он молча достал из шкафа полотенце, будто они соседи по коммуналке, и она ушла, чувствуя себя крысой, вылезшей из канализационного люка.       — Не знаю, — пожала плечами. — Наверное, жалею.       Джугён склонила голову:       — Онни… я… я просто… я не знаю, как это понимать! — и вдруг выпалила: — Ты… не влюбилась в него?       Старшая двойняшка чуть не порезала палец. Секунда тишины.       — Джу, пожалуйста, — молитвенно бросила она.       Пауза повисла — густая, липкая, как тот вечер, когда они с матерью в очередной раз сцепились, и Лиён хлопнула дверью, бросив что-то про то, что лучше быть беспризорницей, чем жить в этом доме. Её губы дрогнули — от раздражения или от усталости, уже непонятно.       — Просто запомни — иногда секс просто секс. И он не приносит катарсиса. Максимум — боль в спине и вопрос: «а зачем это было?»       Джугён замерла с открытым ртом. Лиён усмехнулась, оценив растерянную святость на лице сестры и возвращаясь к инструментам:       — Ну или синяк на колене. У меня вот до сих пор. Так что романтика — она скорее в теории.       Снаружи хлопнула входная дверь — мать вернулась, значит, скоро начнётся её тихое присутствие-претензия. Лиён сжала пальцы на лезвии. Ей вдруг захотелось, чтобы всё было проще — как у Джугён, у которой максимум стрессов — двойка по английскому и страх, что кто-то узнает, что она до сих пор краснеет, когда читает сцены поцелуев.       — Лиён… — Джугён снова подалась вперёд, почти шёпотом. — А ты… ты с ним больше не будешь… ну…       — Джугён, я теперь, может быть, вообще больше никогда, — Лиён заговорщицки ахнула, качая головой в целомудренном осуждении самой себя. — Видишь, как сработало. Один раз — и сразу аскетизм.       Джугён сперва нерешительно ойкнула. Следом — покраснела ещё сильнее, спрятала лицо в ладони.       А Лиён улыбнулась не без доли расслабленно, но где-то в этой улыбке сквозило ощущение, будто она медленно снимает с себя кожу, слой за слоем. И под ней — ничего. Только пустота. Джугён взяла учебник, но явно уже не могла сосредоточиться.       Старшая Им снова вернулась к инструментам, но движения стали чуть более резкими. Она не сказала сестре главного. О той своей глупой, детской фразе: «ты мне нравишься». О том, как это повисло между ними ледяной паузой. О том, как Соджун потом сказал что-то про то, что он не хотел. И как она стиснула зубы, чтобы не расплакаться, натянула улыбку и сбежала. И вот теперь сидела здесь, слушала наивные вопросы сестры, давясь этим глухим мерзким чувством — как провалившийся внутрь желудок.       — Лиён… — окликнула Джугён, сминая в пальцах ленту-закладку.       — А?       — Ты… правда в порядке?       — Конечно, — тянула старшая Им, наступая на горло собственному бессилию. — Мы же не в дораме. Всё бывает.       И снова взялась за стек, за лезвие, за резак — как будто могла этими движениями вычистить из себя хоть что-то. Вокруг — холст, мокрый от неудачной грунтовки, пыль, глиняный торс без головы и старый плеер. Телефон глухо вибрирует где-то в ворохе книг. Она не сразу реагирует. Потом, без особой охоты, вытаскивает телефон из-под альбома с зарисовками. Сначала смотрит на экран, как на укус осы.       — Дядя, — отвечает с тоном, в котором нежность и отвращение спят в одной постели.       — Знаешь, что ты сейчас звучишь как уставшая ведьма на пенсии? — бодрый голос, грохот мотора где-то на заднем плане. — Чисто для справки.       — Я и есть уставшая ведьма на пенсии. Моё царство — серость и кофе без молока.       — О, значит, ты всё-таки встаёшь с кровати? Уже прогресс.       — Я на полу.       — Ладно, считай, что ты в процессе духовного роста. У меня для тебя работа.       Лиён, не меняя положения, берёт с журнального столика пластиковую ложку с нутеллой. Та падает на майку. Она не реагирует.       — Я не ищу смысла жизни, Чонхо. И уж тем более не ищу налоговую занятость.       — Ну и славно, потому что налогов тут нет. Только масляные пятна, сломанные гаечные ключи и хороший шанс потерять слух. Мне нужен механик на ночь. В смысле — сегодня. На трассе. Не бойся, там всё законно… почти. То есть — незаконно, но не смертельно. Перчатки твои, кстати, до сих пор в ящике лежат, ты их не забрала.       Она молчала с пару секунд. Потом:       — Ты же говорил, что ноги моей не будет рядом с твоими машинами.       — Злопамятная… вся в мать.       Лиён оперлась на локти.       — Ты же понимаешь, что она убьёт тебя, если узнает, что ты притащил меня туда?       — Твоя мать думает, что я в ад паяю трубы. И, между прочим, сама на тебя нажаловалась. Рассказала, какая ты неблагодарная, насколько уподобилась мне и как с тобой невозможно выстроить диалог.       — Прекрасно. Превосходно. Предательство во имя занятости.       — Слушай. Я не заставляю. Но там никакой школьной тоски. Никаких скульптур, которые надо показывать на комиссии. Просто — ты, и капот, и двигатель, который молчит, пока ты его не тронешь. Я всего лишь помогаю поддерживать техническое искусство у живых и очень быстрых ребят. Ну, ты ж знаешь. Я культурный вклад вношу.       Им долго молчит. Потом встаёт. Убирает ложку в стакан. Подходит к окну, смотрит на улицу, где ничего не происходит.       — Надень старые джинсы и ту куртку, что я тебе дарил на позапрошлый Новый год. Помнишь? Та, с подкладкой. В ней ты выглядишь как тот, кто может выбить тебе зуб, но вместо этого процитирует Пак Чивона.       — Это была очень странная метафора.       — Но ведь осталась в памяти?       Лиён хохочет. Нараспев протяжно, утирая выступившие слёзы в уголках глаз. Потом снова смотрит на улицу — в неон аптеки, в ржавый забор, в прохожего, который не спешит.       — Я приеду за тобой в… скажем, часика два ночи! — нараспев счастливо уведомил Чонхо. — Поднимай свою глиняную задницу, племяш.       — Хорошо, — почти шёпотом, искоса поглядывая на закопошившуюся в интересе Джугён. — Только ты купишь мне кофе.       — Двойной эспрессо с молоком, королевна.       — И вафлю. Я не выхожу из дома без вафли.       — Считай, что уже в бардачке.       Он отключается. Лиён медленно обернулась к зеркалу. Её глаза всё ещё пусты, как засохшие колодцы, но где-то в глубине — дрожит вспышка. Машины. Скорость. Ночь. Почему бы и нет? Если в искусстве больше нет музыки, может, она прячется под капотом. А ещё она впервые за две недели чувствовала, что хоть где-то ей рады. Им откинулась на спинку табурета. За окном — редкая россыпь созвездий. Точно такая же была, когда она в четырнадцать в первый раз пришла в мастерскую дяди и перепутала домкрат с насосом. А потом поправила три проводки, пока его подмастерье бегал за кофе:       Металл пах по-особенному. Не как в школе, где всё стерильно и скучно, а словно в нём спрессовались грозы, бензин и чья-то рок-н-рольная юность. Лиён сидела на перевёрнутом ящике из-под запчастей, нервно сбрасывая с плеч длинные косы, в руках — тяжёлая трещотка, которую дядя Чонхо сунул ей с видом пророка, вручающего священное писание.       — Твоя левая — слабая, — сказал он, подглядывая из-под поднятого капота мотоцикла. — Но характер в ней есть. Попробуй ещё раз, не рви, а веди. Мотор — он как человек. Если дёрнешь, закроется.       Она хмыкнула, зажала губы, наклонилась. Лоб свербел от чёлки, слипшейся от пота. Лиён втиснула инструмент туда, где болт смотрел в неё, как глаз циклопа, и осторожно нажала.       — Вот, другое дело, — голос дяди звучал снисходительно, но не обидно. — Видишь? Всё работает, если не спешить. Даже упрямые штуки вроде тебя.       Он чинил этот мотоцикл уже третий день — старенький, гремящий, но, как он говорил, «это пантера в коме». Лиён сначала просто приходила посидеть рядом, прятаться от матери и её упрёков, но потом втянулась. Узнала, как держать инструмент, как не трогать выхлоп, если не хочешь обжечься. Как чувствовать вес железа в пальцах.       — А зачем тебе он? — спросила она однажды, когда мотор заурчал, будто зверь, проснувшийся после долгой зимы.       Чонхо потянулся, вытер руки о футболку, не заботясь о масляных пятнах.       — Не зачем. Просто хочу. Иногда это достаточно. Не всё в жизни нужно объяснять, Лиён-а. Особенно если оно заводится с полоборота и делает тебя счастливой.       Она тогда не сразу поняла. Но запомнила. Потому что впервые кто-то взрослый говорил с ней не свысока, а как с равной. И позволял ошибаться, грязниться, делать по-своему. Тогда, среди шума гайковёрта и запаха масла, она впервые почувствовала, что мир не такой уж чужой. По крайней мере, если в нём есть Чонхо и ревущий двигатель, который они собрали вместе.       Чонхо всегда был самым шумным человеком на семейных сборах и единственным взрослым, которому Лиён доверяла безоговорочно. В отличие от её матери — строгой, резкой, чёткой как выкройка из журнала 90-х — дядя Чонхо был скомканной страницей, на которой кто-то наспех рисовал фломастером. Яркий, немыслимый, нелогичный, но абсолютно живой. Он постоянно менял цвет бороды, собирал коллекцию кастомных перчаток, называл себя «автошаманом» и был как будто вырезан из другого времени. У него не было семьи, зато была мастерская и знакомые в самых странных местах, от антикварных лавок до тату-салонов в подземке.       Когда Лиён было четырнадцать, она впервые пришла к нему — тогда мать наказала её за то, что та сбежала с уроков рисования в парк, чтобы рисовать птиц, а не натюрморты. Чонхо молча налил ей сладкий холодный кофе, дал кусачки в руки и поставил рядом с собой. Он не спрашивал «почему ты убежала», он говорил: «пальцы ты, главное, не сломай, художница ты моя». Так и пошло.       Каждый раз, когда мать переставала выдавать ей деньги — за оценки, за поведение, за мысли не по инструкции — Лиён работала у дяди. Не просто ради денег. Ради чувства, что она всё ещё что-то может. Что нужна. Чонхо всегда находил ей дело: протереть фары, разобрать мелкий двигатель, прокрутить гайки. Он делал вид, что не замечает, как она устаёт, и всегда платил больше, чем нужно. Иногда подбрасывал глупые комиксы в рюкзак. Иногда шоколадку, запиханную между тряпок. Он знал, каково это — быть непонятым, лишним в семье. Поэтому и не лез в душу. Просто давал место, где она могла быть собой.

***

      Улица за окном была почти пустой: только редкие машины, фыркая, пересекали перекрёстки, разбрызгивая лужи фар. Джугён сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к кровати. Руки вцепились в край худи — старое, растянутое, с капюшоном, где на бирке под выцветшей тканью всё ещё можно было различить золотые инициалами «L.S.H.» Худи, которое ей отдал некогда безымянный спаситель перед переводом в старшую Сэбом. В момент, когда расхлябанная Джугён была готова свести счёты с жизнью на одной из множества крыш Сеула.       Она снова видела его лицо в голове. Сухо, сбегающий с концерта точно зажатый в угол зверь — дышал тяжело, глаза остекленевшие, слова не шли. Как только кто-то произнёс имя Юн Сэёна — всё обрушилось. Он замолчал, язык отняло. Второпях прикрикнул и исчез. Никто не побежал за ним — кроме Джугён. Она не думала. Она бежала. Теперь, спустя несколько часов, холод просачивался сквозь носки. Она всё ещё не понимала, как могла не заметить раньше. Почему не узнала в нём того самого парня… того, кто стоял на той же крыше, где она тогда стояла.       — Толстовка, — пробормотала Им в тёмное пространство комнаты. — Та самая толстовка. С этими же буквами.       Она вспомнила: он стоял чуть поодаль, когда она тогда, вся в соплях и с растрёпанным хвостом, вцепилась в перила. Она даже не увидела его лица. Только испугалась. А Ли говорил. Низким, утробным голосом. Не по-геройски, не по-книжному. Просто наобум отрезвляющее: «С ума сошла?!» Тогда она его не разглядела. Без очков ведь была. А он похоже, разглядел всё.       Пальцы судорожно вцепились в телефон. И ноги уже сами несли. Из квартиры — босиком, потом впопыхах в кеды. Толком не объяснившись. Ни маме, ни Хигён. В ушах гудел не адреналин — а что-то другое. Что-то жгучее, тревожное, как будто в груди кто-то завёл тревожный звонок и забыл выключить.       Крыша.       На старом здании, которое всё ещё не снесли, хотя говорили, что снесут. Открытая дверь, ржавая ручка, ступени, от которых отваливалась краска. Она шла, почти не дыша. И сердце в груди било как барабанная дробь. И он там был.       Сухо сидел на бетонном парапете, согнувшись, как если бы его кто-то ударил под дых. Руки дрожали, лицо уткнуто в ладони. И он, чёрт побери, плакал. Плакал так, как редко кто может — беззвучно, боясь помешать даже ночи.       Джугён застыла. Не из жалости. Из понимания. И потому, что её собственные слёзы уже катились градом. Она осела рядом. Их плечи почти касались. Ли не поднял головы.       — Это ты был тогда, да? — тихо. — На крыше. Когда я… когда я чуть не…       Он сжал руки вокруг предплечий сильнее, пальцы побелели.       — Я не знал, кто ты. Тогда. Только… — голос сорвался. — Ты смотрела вниз, а я думал, что, может, если я просто скажу хоть что-то, это оттянет тебя хоть на минуту.       Им промолчала. Но сердце в этот момент выстрелило в голову воспоминанием — о том, как потом она сидела на полу в ванне, завернувшись в полотенце, и рассказывала Лиён, как чуть не сделала глупость. А Лиён молча принесла ей лапшу, уселась рядом, и просто ела с ней. Только потом, через два дня перед переводом в другую школу, пошла и разнесла шкафчик Сэми. Выговором больше, выговором меньше.       И вот теперь Джугён смотрит на Сухо — и вдруг понимает: у неё были люди. У него — может, и нет.       — Я не знаю, как говорить об этом, — процедил Ли глухо. — О Сэёне. О том, что я, наверное, видел, но не сделал. Или сделал не то. Или… просто не был рядом. Он умер, а я…       — Знаешь, что я тогда хотела? — перебила Джугён, волнительно оттягивая кончики шёлковых волос. — Не умереть. Не всерьёз. Просто исчезнуть. Хоть на день. Хоть на неделю. Просто чтобы не слышать, как ржут. Не видеть взгляды. Не просыпаться с мыслью, что ты — урод. Я хотела паузу жизни. Не финал.       Сухо наконец повернулся — взгляд мутный, ресницы мокрые. И впервые в нём не было защитной стены. Только усталость, дребезжащая на грани срыва.       — Может, Сэён хотел того же.       Джугён поджала губы, смахнула с уголка глаза влагу.       — Только у него, кажется, никто не сел рядом. Вот так.       С десяток секунд Ли глядел. Потом отвернулся. Накрыл лицо руками. Вздохнул.       — Думаешь, я починюсь?       Им задохнулась возмущением, хотя ком всё ещё стоял в горле.       — А я — починилась?       — Ты смеёшься. Ты красивая. Все тебя любят.       — Я плачу на крыше с тобой, вообще-то!       Они замолчали. Небо над головой густело, как чернила. Вдали где-то гудели трубы, и светился одинокий кран строительного крана. Было прохладно. И спокойно. И вдруг Джугён поняла: впервые за долгое время она не чувствует вины. Ни за макияж. Ни за слабость. Ни за слёзы. Потому что рядом был человек, которому стало немного легче только потому, что она пришла.       И это уже много.       А ещё Ли Сухо открыто назвал её красивой…

***

      Лиён никогда не умела быть благодарной. Всё ей не так, всё ей не по душе. С детства. Родилась она — и сразу будто не от Хёнсук, а от ветра и упрямства. Пока двойняшка сидела с куклой, Лиён воровала из кладовки проволоку и лепила из хлеба «черепа». У девочки всегда были свои идеи, своё мнение, и в доме, где надо было подчиняться, — это раздражало.       И сколько ни объясняй — в жизни нет места слабым. В жизни нет места тем, кто «ищет себя». Хёнсук помнила, как в восьмом классе Лиён сбежала с художественной школы. Просто перестала ходить — три недели врала, что занятия отменены, а сама валялась на крыше с тетрадкой, в которую рисовала, по её словам, «хтонь». Хёнсук тогда сорвалась. Кричала, швыряла карандаши, била ладонью по столу:       » — Хтонь у тебя в башке, если ты думаешь, что кто-то будет за это платить тебе в будущем!»       Она кричала — потому что боялась. Потому что представляла, как её дочь, взрослая, безработная, живёт в подвале, среди глины и дохлых идей. И вот сейчас — всё то же. Глина, запах плесени, рваные школьные расписания. Лиён упрямо делает вид, будто знает, чего хочет. Но она никогда не доводила ничего до конца.       Плавание — бросила.       Каратэ — два года, и то из-за мальчика.       Академический рисунок — вылетела.       Сейчас — скульптура. Что дальше? Она захочет стать диджеем?       Хёнсук не понимала. Как вообще может человек, в котором столько таланта, быть настолько неуправляемым? Она часто думала, что Лиён — как мрамор с трещинами. Прочная, красивая, тяжёлая, но вот только стоит дать ей форму — она лопается. Невозможно слепить из неё то, что нужно. Но Хёнсук старалась. Она правда старалась. Покупала ей материалы, пока была возможность. Вытаскивала её из проблем. Гнала к репетиторам. Уговаривала отца не вмешиваться, потому что он только подливает масла. Он мягкий. А мягкие — губят.       Да, она говорила грубо. Да, она называла Лиён «безответственной» и даже «прокажённой». Но только потому, что хотела встряхнуть её. Вернуть в реальность. Потому что знала: если не она, то никто. Ни школа, ни университет, ни любовники-постарше. Никто Лиён не скажет правду. А правда — в том, что у этой девочки не будет будущего, если она продолжит думать, что мир прогнётся под её хаос. И Хёнсук была готова стать врагом, если этим спасёт её.       Она даже не сразу поняла, что Лиён не ночевала дома. Хёнсук проснулась в три часа ночи, как всегда, поставила чайник, на ходу стукнув по крышке, и машинально посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж. Тихо. Сначала — ничего странного. Лиён спала как убитая и вставала только с матюками, под грохот воды в душе.       Но в комнате двойняшек — только Джугён. Одеяло нетронуто, подушка ровная.       Сердце ёкнуло — не от тревоги, от злости. Опять. Опять.       И тут, как по таймеру, вибрация телефона. Сообщение.       «Я у Миён, у неё сломался принтер, помогала с макетом. Приду позже.»       Она лгала. Лгала топорно, с опечатками, даже не старалась. И вот это, пожалуй, бесило сильнее всего: как легко дочь начала врать. Раньше, ещё лет в двенадцать, когда что-то утаивала, — заикалась, глаза бегали. А теперь? Сообщения на ходу, без знаков препинания, сухо, буднично, и — всё. Будто ей плевать. Будто можно просто не приходить домой, и мать поймёт, и всё примет.       И Хёнсук, сидя на краю стула, уставившись в окно, внезапно вспомнила: Чонхо. Ублюдок, конечно, но она сама ему проболталась на днях — в сердцах, в раздражении — что «твоя племянница совсем с катушек съехала».       Вот и результат. Забрал. Потащил на свои помойки, в своё гниющее мужское болото, где вместо образования — ключ на семнадцать, а вместо карьеры — масло под ногтями. И снова накатила бессильная обида:       Почему все делают вид, что она — плохая мать и сестра?       Разве она не тянет на себе всех? Муж её — ноль без палочки, с дипломом, но без работы. Чонхо — как был малолетним дебилом, так и остался. Джуён — да, молодец, но потому что с ним получилось говорить.       Хёнсук провела рукой по лицу. Чонхо. Значит, с ним. Ещё бы. Два чёрта лысых, одинаково упрямые, одинаково непредсказуемые. Лиён с самого детства смотрела на него как на героя. Как будто он — настоящий взрослый. Как будто это он её вырастил, а не она, мать. Именно Чонхо покупал ей первую дурацкую куртку из искусственной кожи. Именно он научил её ковыряться в железе, и врать, и уходить молча, по-английски. Именно он рассказывал ей про жизнь, в которой нет правил, кроме тех, что ты сам выбираешь.       С Лиён — как с шаровой молнией. Ни в руки взять, ни отпустить не жалко. Не делает уроки. Не спит в своей постели. Не пишет. Не извиняется. Может, снова чинит мотоциклы. Может, снова хохочет над пошлым анекдотом Чонхо и пьёт холодный чай из грязной кружки. Сердце у Хёнсук сжималось от гнева, страха и боли, но она упрямо варила себе чай в ночи, не выдыхала, не рыдала — только сжимала губы и думала:       «Когда-нибудь она поймёт. Когда-нибудь поблагодарит. А пока — пусть валяется в своей глине. Всё равно в жизни у неё больше ничего не выйдет. Пропащий ребёнок.»

***

      Хан Соджун не привык поступать как ублюдок. И ссать в уши влюблённой в него девушке не собирался. Он вставил пистолет в бак, зафиксировал курок, прислонился бедром к мотоциклу. Синтетический запах бензина, металлический привкус в горле. Вдалеке, за дорогой, гудел гипермаркет, моргал вывеской круглосуточный лоток с раменом. Город жрал и не спал, как всегда.       Соджун смотрел, как медленно колышется стрелка уровня топлива. Капли брызгали на глянцевый бак. Руки пахли машинным маслом, одежда — выхлопами. Всё привычно. Хан всегда думал, что он нормальный парень. Не самый святой, конечно. Бывало по-всякому. Девушки, неловкие касания. Порнуха — куда без неё, когда тебе восемнадцать и гормоны скачут, как ненормальные. Серьёзно, в старших классах он знал названия студий лучше, чем даты исторических битв.       Пистолет щёлкнул — бак полный. Он вытащил его, встряхнул, чтобы не капало, повесил на место. Закрутил крышку бака. Вдохнул глубже — бензин, дым, вечерний воздух. Он не мог быть для Им Лиён тем, кто ещё сильнее вдавит её в землю. Если он начнёт шутить, подъёбывать её, играть в «я тут, смотри, какой я клёвый», он станет таким же, как эти ублюдки, которые разбивают девчонкам сердца ради своего эго. Он не был таким. Он не хотел быть таким. Но знал точно — он хочет, чтобы Лиён дышала свободно, чтобы она могла смотреть ему в глаза, чтобы не прятала взгляд, когда он рядом. Он хотел, чтобы ей не было больно. Потому что, чёрт возьми, ему не всё равно.       Соджун сел на мотоцикл, повернул ключ, двигатель рыкнул.       Хан Соджун не так воспитан, чтобы разбивать людям сердца. Не потому, что он какой-то святоша или всегда поступал идеально. Просто он банально другой человек. Ему не в кайф чувствовать себя тем, кто оставляет после себя пустоту и горечь. Слишком много он видел этих историй вокруг: когда кто-то смотрит в пол после случайной встречи на улице, кто-то нервно выдыхает, увидев знакомое имя в чате. Он не хотел быть тем, чьё имя заставляет кого-то сглатывать комок. Это не про него. Ему и без этого хватало сложностей — с отцом, с тем, как тянул на себе мать, с тем, как учился быть сильным, потому что выбора особо не оставалось.       Соджун не любил говорить об отце. Да и вспоминать не особо тянуло. Подобно отдельному ящику, что стоял внутри, запертый, облепленный предупреждениями: «не открывать». Он научился держать этот ящик на замке, потому что иначе воспоминания вываливались в лицо — яркие, болезненные, слишком громкие для тихих вечеров. Он был пацаном, когда отец ушёл. Не просто ушёл — испарился. Как будто стерли кусок жизни наждаком. Оставил жену, сына, младшую дочку с долговыми квитанциями и пустыми полками. Мать держалась, как могла. Работала сутками, засыпала на ходу. У неё глаза всегда были уставшие, даже когда она улыбалась. А Соджун тогда понял, что мужик — это не тот, кто громко орёт, качает права, или может выбить дверь с ноги. Мужик — это тот, кто несёт. Кто стоит, даже если всё валится. Кто берёт ответственность, потому что если не он, то кто?       Он рос с этим чувством. С этим «если не я, то кто». Помогал матери, вставал раньше, чтобы накормить сестру, таскал пакеты, научился чинить мелкую технику, чтобы не вызывать мастера. А ещё он видел, как больно бывает, когда кто-то просто исчезает. Когда человек, на которого ставили ставки, вдруг бросает игру. Поэтому он никогда не хотел быть тем, кто причиняет боль. Быть тем, из-за кого кто-то будет сжимать зубы перед сном и шептать себе: «просто держись». Он слишком хорошо знал, каково это.       И если он видел, что с Лиён — всё сложнее, всё запутаннее, всё больнее, — он не собирался добавлять в это дерьмо ещё и себя. Он умел не трогать, если трогать — значит ломать. Это, возможно, единственное, чему отец его научил — как не надо.

***

      Они спустились по насыпи, и шум трассы стал плотнее, будто натянули капюшон звука прямо на уши. Свет фар резал темноту, точно кто-то рисовал вспышками на холсте. Под одним из навесов стоял мотоцикл на подкате, скинутый боковой обтекатель, рядом — ящик с инструментами, банка с маслом, синяя тряпка, смятая как чья-то неряшливая попытка навести порядок.       — Значит так, Лиён-а, — начал Чонхо, хлопая по перчаткам, словно выгонял из них старую пыль, — твоя работа сегодня — быть моими глазами, ушами и, если совсем прижмёт, руками. Ну, и немного мозгами, если не устанешь.       — Хочешь поговорить с гонщиками и спихнуть грязь мне? — прищурилась она.       — Ну, не отказывать же людям в человеческом общении. Тем более, я ж местный дипломант по техническому флирту. А ты — моя страховка, если разговор затянется, а кто-то влепится в бордюр.       Хон Чонхо взял тряпку, протёр одну из крышек двигателя первой попавшейся машины.       — Короче. Тут у нас сегодня четыре заезда. До старта — все машины и байки проходят базовую проверку. Если кто-то хрипит, как старая бабка на вдохе — перебираем. Моторы, свечи, тормоза, давление в шинах — стандарт. Ничего сверх. Ты подходишь ко мне с вопросами, не выпендриваешься, не паникуешь.       Им хлопнула глазами, засучила рукава едва ли не оскорблённо:       — Я не паникёр.       — Девочка, ты три раза за вечер говорила слово «жопа» про карбюратор, — он усмехнулся. — Но ты молодец. Всегда была. Только помни: тут за минуту до старта эмоции у всех как в турке на плите. Кто-то злой, кто-то просто хочет казаться круче, чем есть. Наше дело — проверять.       Он наклонился, подцепил отверткой крепёж.       — Смотри внимательно, слушай звуки. Если кажется, что что-то не так — лучше лишний раз дерни меня. Поняла?       — А если ты болтаешь?       — Тогда ударь меня по спине. Я пойму.       — Как в детстве, когда ты спал у телевизора и просил не будить?       — Только теперь я старше, тяжелее и больше ворчу. Так что осторожно бей, ладно?       Лиён хмыкнула. Она взяла перчатки с верха ящика, натянула. Они были чуть велики, но всё ещё знакомо щекотали обоняние: металлом, смазкой и мятой.       — А байки? Я думала, тут только машины.       Чонхо хмыкнул.       — Байки тоже. Один тут есть, говорят, сам собирал мотор с нуля. Парень молчаливый, но техника — огонь. Потом увидишь. Только не влюбляйся с ходу.       Лиён вздохнула, сдержалась, чтобы не помассировать переносицу, и продолжила внимать монологу гиперактивного родственника:       — Работа, дядь.       — Ладно, конечно, ты здесь для работы! Как тогда, когда ты в пятнадцать едва не забыла колесо закрутить, потому что «у гонщика была улыбка, как у певца».       — Ты обещал это никогда не вспоминать.       — Я обещал никогда не показывать фотографии. А вспоминать — святое право дяди.       Они оба рассмеялись, но коротко — потому что за спиной уже загудел мотор, и кто-то позвал:       — Чонхо! Подойди, у нас тормоз ведёт!       — Всё, — он кивнул. Наставнически закивал. — В бой. Инструменты тут, список у тебя в телефоне. Иди, пока я не вспомнил, как ты пыталась открутить свечу зубами.       — Это была экспериментальная инженерия!       — Это был ужас на два зуба.       Он снова усмехнулся — не так, как вначале, а по-семейному. С теплом, с оттенком гордости. Но внутри всё уже гудело, как мотор под обшивкой. Ностальгия.       Первого гонщика подвели к подкату минут через пять. Машина — чёрный седан, агрессивный, с заклеенными фарами и шумом, будто он не на бензине, а на первобытной ярости работает. Лиён успела посмотреть список — по имени парень значился как Ёнми, в графе «модель авто» стояло: модифицированный Genesis Coupe. Типичный петушиный понт, подумала она. Но понт — не всегда враг делу. Она присела у переднего колеса, глянула на тормозной суппорт, пошевелила шланг. Визуально — всё на месте. Пальцами провела по покрышке. Гладкая, но не лысая. Давление? Пока не ясно.       — Давление проверяли? — бросила она, даже не глядя на водителя.       — Сам делал, час назад, — отозвался парень с ленцой. Голос был хриплый, прокуренный. Лиён повернулась: Ёнми сидел в машине, локтем свесившись в открытое окно. Очки в зеркальной оправе, челюсть жует жвачку, на плече — старая татуировка в виде какого-то дракона или рыбы, которая уже поблёкла от солнца.       — Тогда не обидишься, если я перепроверю? — спокойно спросила она и достала манометр.       Он хмыкнул, но ничего не сказал.       Лиён ловко сняла колпачок с ниппеля и подключила прибор. Немного выше нормы. Не критично, но если трасса сухая — будет скользить, особенно на поворотах.       — Переднее левое — перекачано. Можем спустить чуть, если хочешь.       — Так и задумано, — отрезал Ёнми. — Я знаю, как она у меня ведёт на старте.       Она пожала плечами — хозяин барин. Но в список всё же внесла пометку. Чонхо в это время стоял сзади, переговаривался с кем-то у багажника, даже не глядя в её сторону. Но она чувствовала: он слышит. Всегда слышит. А если молчит, значит, что одобряет.       Следующим шагом был капот. Лиён постучала по стеклу, махнула:       — Открой. Посмотрю на чудо инженерии.       Щелчок. Капот мягко приподнялся. И тут её накрыло — запахи моторного масла, свежей смазки, тёплого металла, чего-то ещё, родного. Сердце кольнуло. Так пахло в гараже дяди, когда была помладше, и она, с высунутым от концентрации языком, пыталась нацепить ремень генератора на старом Хёндае.       Подсветила фонариком, прошлась глазами по магистралям. Всё закреплено. Аккумулятор держится. Масло не течёт. Одна из прокладок выглядела подозрительно — чуть тёмное пятно у патрубка, но пока не критично. Сфотографировала, на всякий.       — Скажи, — не сдержалась она, — у тебя всегда антифриз через верх дышит, или это чтобы враги боялись?       Парень рассмеялся. Сначала коротко, потом с одобрением:       — Ты крутая. Не ожидал. Механик не для декора.       Лиён захлопнула капот чуть громче, чем нужно. Покривила губами.       — Сюрприз.       Ёнми усмехнулся и дал знак другому механику откатить машину к линии старта.       Когда двигатель снова загудел и машина уехала, Лиён осталась стоять на месте, с лёгким шумом в голове. Ветром принесло чей-то смех, кто-то закашлялся, издалека снова глухо зарычал байк. Асфальт под ногами был сухим, но пахнул дождём — тем, что прошёл тут днями раньше и оставил после себя только осклизлые полосы на кромке дороги. И вот только тогда, между всеми этими звуками, в её груди начало оживать то, что она давно забыла — не просто знание, не просто навык, а странное, глубокое удовольствие от точности, от момента, когда всё работает, как должно. Механика. Она. Рядом.       Следующая машина была не машиной. Это был байк — матовый алый, как пепел после сигареты, с зеркальными вставками, настолько отполированными, что в них можно было прочесть своё будущее. Гудел он низко, почти на грани вибрации, и уже издали было видно — хозяин к нему не просто прикипел. Он его холил. Или она.       — О, — присвистнул себе под нос тонкий женский голосочек, когда байк подкатили к линии техпроверки. — Кто у нас тут такой стройный?       Водитель был в шлеме, весь в чёрном — куртка, штаны, перчатки, только шея оставалась голой, и по ней тонкой струйкой стекал пот. Лиён подошла ближе, склонилась к раме, осмотрела двигатель, на глаз оценила натяжение цепи, провела пальцами по тормозному диску — горячий, но в пределах нормы. Всё ухожено, всё на месте.       Она выпрямилась.       — Снимаешь шлем — или так будешь скрыто флиртовать?       Мотогонщица не ответила. Сняла перчатку, подняла руку — и щёлкнула защёлку. Потом вторая, третья, шлем сдвинулся… и из-под него высыпались короткие тёмные волосы, взъерошенные, как будто девушка только что вылезла из аттракциона и обрадовалась жизни. Глаза — щенячьи. Улыбка — усталая, но колючая.       — Я обычно флиртую через выхлопную трубу, — ответила она. — Но сегодня решила сменить тактику.       Лиён усмехнулась. Подалась вперёд:       — Давно гоняешь?       — Ага. Говорят, получше большинства членоносцев здесь буду. Я не спорю, потому что, скорее всего, это правда.       Лиён кивнула, снова склонилась — на этот раз, чтобы проверить крепление бака и общее состояние вилки. В процессе заметила пару мелких трещин на защите.       — У тебя передняя защита чуть села. Удар был?       — Ничего серьёзного. Крыло цепанула о бетонный бордюр на тренировке. Думаешь, критично?       Лиён пожала плечами.       — Нет. Но если тебя выбросит на повороте — скажи спасибо, что я предупреждала.       — Запишу тебя в список моих спасительниц.       Обе рассмеялись. Девушка, наконец, спрыгнула с байка, встала рядом с Лиён, потянулась.       — Новенькая здесь?       — Вроде того, — кивнула Им. — Механик на одну ночь.       — Тогда добро пожаловать. Здесь грязно, громко, воняет выгоревшей резиной, но, если ты любишь машины — это рай. Ну или токсичный бывший. Только его не бросают.       Лиён смотрела на неё, и внутри что-то кольнуло. Слова попали слишком точно. Она ощерилась улыбчиво, кивнула снова.       — Я Им Лиён.       — Мун Минджи. Если что, зови. Не люблю, когда такие хорошенькие механики шатаются без дела.       Сделка молча заключилась. Они разошлись в разные стороны — Минджи к своему байку, Лиён — к следующей задаче. Но внутри уже что-то дрогнуло: в этом ритме, в этих людях было больше живого, чем в полупрозрачной жизни, где она последние месяцы только злилась, пряталась, и ходила на цыпочках между маминым разочарованием и своим собственным.       Мотор ещё не стих окончательно — утробно бурлил, как если бы переваривал адреналин предыдущей гонки. Лиён уже была в движении, когда его подвели: упала на колени рядом, завязала волосы в грубый узел и машинально потянулась к передней вилке. Шум трассы, визги голосов, ритм в крови — всё стало фоном.       — Передний амортизатор мягче, чем надо… — пробормотала, щёлкнув пальцем по металлической штанге. — У тебя крыло чуть повело. Кто-то сильно зажал тормоз в повороте?       Голос её звучал сосредоточенно и буднично — таким он бывал только в двух случаях: когда Лиён лепила глину или чинила что-нибудь с двигателем. Она подползла ближе, провела ладонью по выхлопной трубе.       — Греться стал сильнее слева. Не критично, но если дёрнешь в затяжном — поведение мотоцикла может быть…       Она запнулась.       Рука замерла в воздухе.       Слово не шло.       Не потому что она забыла, что хотела сказать, — а потому что где-то внутри начало стучать: что-то не так. Она прислушалась к себе, не понимая, что выбивает её из ритма. Всё знакомо: звук, вибрации, даже запах — смесь металла, горелого масла и холодного ветра. Слишком знакомо. Слишком… узнаваемо. И тут она заметила — ноги. Обутые в потрёпанные шнурованные берцы, стоптанные на сгибах, с пятнами пыли, если бы владелец не считал нужным выглядеть с иголочки. Высокие, с заправленными внутрь штанинами. Она видела эти ботинки раньше. Не раз. И не на ком попало. Лиён подняла взгляд. Медленно. Сначала на уровень пояса. Потом — выше. Куртка из плотной чёрной ткани, без лейблов. Рукава засучены. Рука держит шлем — знакомая, длинная кисть с плоскими ногтями, аккуратно подстриженными.       И только потом — лицо.       Он.       Хан Соджун.       Она всё ещё стояла на коленях у мотоцикла, правая ладонь лежала на ребре двигателя — горячем, пульсирующем. В голове гудело, но не от работы. Мозг пытался скомбинировать здесь и его. Не получалось. Всё вылетело — и технические термины, и голос, и даже мысли.       Хан смотрел. Без удивления, но будто бы с опозданием — как человек, которому только что дали пощёчину, но он ещё не понял, за что.       Им Лиён, запрокинув голову, даже не дышала.       Никто не сказал ни слова.       В голове — короткий, вспышечный монтаж: её пальцы на его ключицах, как он отводил глаза, как молчал после. Всё это было. Было — и исчезло. Или почти. Он кашлянул. Нерезко. Просто чтобы сделать хоть что-то. Она сглотнула, отступая на шаг.       — Проверен, — прошептала на выдохе Лиён, стараясь, чтобы голос не спустился в растерянное сипение. — Нормально всё.       Хан кивнул. Один раз. Неуверенно.       И ушёл.       Они больше не глядели друг на друга. Но напряжение осталось — не как в фильме, не как в книгах. Просто как лёгкая тошнота от того, что ты слишком много помнишь.       Соджун сидел на мотоцикле, слегка наклонившись вперёд, сцепление сжато, левая нога на асфальте, правая в боевом положении. Спереди — прямая, ограниченная толпой и рекламными щитами. Сбоку — шумный пелотон, который слишком часто тренировался вместе, чтобы делать вид, что не знают друг друга. Жар предвкушения давила на плечи.       На очерченную линию старта вышла девушка с флагом. Она была в мини-шортах, белых кедах и кричащем топе с логотипом спонсора. Волосы — обесцвеченные, уложенные, поза — игривая, как будто ей предстояло возглавлять фотосессию журнала для взрослых. Соджун мельком отметил, как камера ловит её в замедленном, и где-то там, в зрительской зоне, точно зашевелились телефоны, фантазии, да чьи-то штаны.       Он усмехнулся в шлем — коротко. Потом переключился. В этот момент всё лишнее отлетало. Нет ни девушки с флагом, ни спонсоров, ни чужих взглядов. Есть только гул в ушах, тахометр, и ощущение, что время стало густым, как варёная сгущёнка.       Флаг опустился.       Он дал газ.       Старт.       Переднее колесо — в микроотрыве от земли, заднее шипит, вгрызаясь в асфальт. Первая передача — короткая, агрессивная. Он выстреливает вперёд. Слева кто-то идёт в параллель — 12-й номер, любит кусать со старта, но перегревает тормоза к середине круга. Справа держится парень из юниорской школы — те обычно резкие, но предсказуемые. Соджун проваливается в тоннель. Мотор орёт, ветер давит в грудь, скорость сливается в поток.       Первый поворот. Хан тормозит чуть позже, чем безопасно, входит на внутренней траектории. Колесо слегка проскальзывает — но в пределах допустимого. Руки работают на автомате, спина в напряжении, мысли — где-то на уровне позвоночника.       Сначала Им Лиён наблюдала за гонкой как из чужих глаз — слишком быстро, слишком шумно, слишком как-то не про неё. Звук выхлопов отдавался в груди, и вроде бы даже приятно, но разум был где-то в стороне. Расфокус. Мышечный тремор в пальцах — от недосыпа или нервов, непонятно. Соджун мелькнул в повороте, вынырнул, ушёл — всё как по схеме. Она не дышала секунд шесть, заметила это только по головокружению.       Она посмотрела по сторонам. Толпа жевала чипсы и вонючие хот-доги, кто-то снимал гонку на телефон, пока гонщики активно удалялись из поля зрения, парень за ограждением вон вообще орал что-то про любимый подшипник своего «кавасаки». Мир, как ни странно, не сгорел. И вдруг — озарение. Не драматичное, не как в психологических тренингах, а как будто кто-то слегка подвинул объектив. Всё то же, но резче, яснее.       Она ведь ничего плохого не сделала. Не предала, не унизилась, не навязалась. Она просто сказала, как чувствует. Прямо, честно. По привычке, как делает всегда — с людьми, с собой. А Хан Соджун вправе делать что угодно с недолюбленной девочкой Им Лиён. Не ответить, не понять, не поверить. Это его кино. А её — вот оно, здесь. Смазывается об информационные плазменные экраны с записями камер впереди — прохождение круга, скорость, интервал участвующих.       Следующий поворот. Газ.       Соджун диктовал как мантру: не думай. Слишком быстро думаешь — слишком рано тормозишь. На третий круг гонка уже живая. Дорожное покрытие начинает «говорить» — вибрация, сдвиги, пятна сцепления. Он уже не видит — он чувствует. Кого-то вынесло в широкую, кто-то ошибся на торможении. Соджун аккуратно уходит внутрь, подбирается к тройке лидеров. Но мысль, как назойливый камешек в ботинке, всё равно зудит.       Что Им Лиён забыла на отшибе Сеула посреди ночи? Стоит ближе к техничке, рядом с каким-то типом — в маслянистой жилетке. Этот Чонхо, который делает карбюраторы c нездоровым фанатизмом, и называет всех «мелкие дебилы» с одинаковой любовью — частый обыватель гонок. По крайней мере, куда чаще самого Соджуна. Внутри что-то переклинивает. Непрошеное присутствие. Как если бы кто-то открыл окно в зимний день. И заодно узнал то, чего знать никому не следовало.       Он делает пару агрессивных манёвров на чистом автомате. Становится вторым. Пилот впереди — ветеран. Ёнми не глуп, умеет сохранять резину. С ним в лобовую идти — только зря всё испортишь.       Пятый круг — самый мерзкий. Тело уже орёт от перегрева, мотор входит в пик. Нужно гнать, но не вжарить так, чтобы перегреть шины. В шлеме — давящая тишина. Всё заткнулось, кроме мотора и собственного дыхания. Смазанные повороты, тонкая полоска покрышки, ловкие движения в гравийном выходе. Мозг переключился — с внутреннего шторма на анализ траектории. Он хорошо держал баланс на апексе. Выходил из дуги на грани — Им знала, что это всегда был его стиль. Благо, со стороны насмотрелась. Агрессивный, резкий, будто спорил с трассой. Лиён снова глядела и снова — с интересом. Не с тоской. Склонив голову к плечу в любопытстве.       Хан резал повороты точно под музыку, весь в этом — в скорости, в звуке мотора, в линии траектории. И внезапно, словно кто-то тихо щёлкнул выключателем, к ней вернулось спокойствие. Зачем вообще этот весь цирк? Она честно сказала, что чувствует. Не на коленях, не с выстрелом в висок — просто вслух. И? Ну, не ответил. Не обязан. Она не обвалилась в пустоту. Мир стоит, кофе есть, дядя рядом рассказывает кому-то байку про полёт на заднем колесе, трасса шумит — всё на своих местах. И вот с этим — с реальностью, где она всё ещё она, а он всё ещё он — ей вдруг стало так легко, что захотелось засмеяться. Не потому что смешно, а потому что… больше не давит. Она же Им Лиён. Никогда не гонялась за чужими решениями. Призналась — и ладно. Не поплакалась, не увязла. Всё по-честному. А честность — это, чёрт подери, приятно. Особенно когда не надо потом вытирать с лица розовую соплю.       С прямой спиной и ясным пониманием: чувства — это не суд. Это просто чувства. И она не обязана вести себя как обиженный герой манхвы, если что-то не пошло. Она не играла. Не притворялась. Она вышла, сказала, ушла. Точка. И если будет повод — поговорят. Если не будет — ну и чёрт с ним.       — Поверни чуть раньше, ну, давай, дурак, — пробормотала Лиён себе под нос, прищурившись на трассу.       Соджун зашёл в поворот слишком поздно, как она и ожидала — резанул дугу, дернул корпусом и чудом выровнял. Колёса опасливо проскользнули по краю — зрители ахнули. Лиён только фыркнула.       — Позер. Профессор линий, чёрт тебя дери.       Она стояла, облокотившись на железные прутья барьера, рядом — дядя Чонхо в медицинской чёрной маске и с кофе. Он продолжал жестикулировать с каким-то другим участником, снявшимся перед самим заездом. Наполовину в шутку, наполовину о деле. Лиён и не вмешивалась — слишком уж сосредоточена была на движении. Соджун снова вынырнул на прямую. Челюсть напряжена, мотор ревёт.       Им улыбнулась. Не из сладости, не из трепета. Из внутреннего удовольствия. Как механик, наблюдающий, как работает настроенный мотор. Как скульптор, глядящий на хорошо выставленный свет.       — Эй, — сказала она, когда гонка закончилась, и мотоциклы начали стекаться в сторону зоны отдыха. Соджун, припарковавшись, выдохнул — будто только что вынырнул из воды. Шлем всё ещё на голове, но он повернулся, увидев её. Реакция — секундная задержка, странная, словно он всё ещё не был уверен, что одноклассница здесь на самом деле.       Лиён подошла ближе, руки в карманах худи, волосы собраны в небрежный пучок, маска висит на локте.       — Послезавтра выставка. На Сондоне, в галерее у реки. Я участвую, — проинформировала без вступлений, точно это продолжение их прошлого разговора (которого не было). — Будет моя работа. Ну… та самая. С тобой.       Соджун медленно снял шлем. Молча. Лиён выдержала паузу — не давила. Просто стояла.       Потом добавила:       — С шевелюрой там намудрила, но в остальном вышло неплохо. Можешь прийти. Или не прийти. Но если придёшь, не опаздывай — седьмой зал, третий этаж, начнём в шесть.       Она кивнула и уже хотела было уйти, но вдруг обернулась и с полуулыбкой бросила:       — Кстати. В повороте на южной петле ты слишком поздно тормозил. Ты на этой резине не дотащил бы ещё три круга, если будешь так жечь. Подумай, пока не улетел в кювет. Окей?       Хан не ответил сразу. Мазнул взглядом — немножко лиса, немножко человека, который никак не ожидал, что влюбленная в него и сама себя спровадившая одноклассница вдруг пригласит в мир, где он стал арт-объектом. Что заговорит. Как раньше. С искоркой-вызовом в глубине унылых глаз и этой проклятой разметавшейся чёлкой. Но Лиён уже ушла. Не чеканя шаг — просто пошла обратно к Чонхо, мимо старого грузовика с кофейней и девчонки в мини-шортах, уже потягивающей колу из трубочки.       На душе было ровно. Не идеально. Просто хорошо.       И Хан Соджун ещё явно не был готов признать, что его сердце пропустило удар. При виде Им Лиён. Той, за забавную невозмутимость которой изначально зацепился взгляд.

***

♪ Already know — PARKJIWOO

      Старая батарея в углу шумела, но толку от неё было мало — тепло держалось только возле чайника, под пледом, который Лиён клала себе на колени во время обеденного перерыва. Сейчас плед лежал на стуле, забытый. Она зависла у глиняной фигуры, всматриваясь в линию плеч. Правая ключица получилась немного острее, чем нужно, и всё же она не исправляла — просто смотрела. Что-то в этой неровности казалось ей честным. Неидеально, зато по-настоящему.       Хан Соджун.       Ну, почти он. Заломленные брови — отпечаток замешательства после шуток Лиён, лисья полуулыбка и пристальный прищур глаз. Момент между вдохом и словом. Им знала, как это получилось. Не потому что она старалась, а потому что перестала стараться. Просто лепила, как чувствовала.       Она взяла губку, провела ею по шее, размывая границу. Слегка — едва касаясь. Отстранилась, потянулась за водой, отпила. Сзади заскрипели шаги. Громкие, уверенные. Лиён даже не повернулась — узнала бы эту походку в любом сне. Госпожа Мин вошла без предупреждения, как и полагалось мастеру. В одной руке держала чашку с жасминовым чаем, в другой — свои очки, что вечно забывала на лбу.       — Ты даже не заметила, что стемнело, — сказала она негромко.       Им повернулась, потянула ладонями. Руки у неё были в серой глине, волосы — в каком-то хулиганском пучке, как всегда, когда она увлекалась.       — Я не заметила, что уже вечер, — поправила Им.       Мин подошла ближе, не говоря ни слова. Долго смотрела, моментами прищуриваясь в линзы очков, моментами — кивая. Лиён не нервничала — впервые. Пусть даже мастер сейчас скажет: «перелепи». Это будет уже не страшно.       — Не видела этого юношу вживую, но у тебя он безобразно настоящий, — заключила Мин наконец. — Не «правильный». Безобразно настоящий.       Им только мотнула подбородком в сторону. Приятно. Без фанфар. Она смотрела на скульптуру — взглядом выжатым, но спокойным. Не с гордостью, нет. Скорее, с лёгкой отстранённостью. Как будто не совсем верила, что сделала это сама.       — Хочешь совет? — добавила учитель, уже отходя. Излюбленная вуаль оголила острое плечо, а тонкие губы ободрительно дрогнули. — Не пытайся понравиться. Ни на выставке, ни после. Работу ты уже сделала. Всё остальное — не твоё дело.       Мин ушла, оставив после себя тонкий запах крема для рук и короткое ощущение, что всё идёт своим чередом. Лиён отголосками смаковала слова учителя. Она ещё немного сидела на табурете, раскачиваясь вперёд-назад, потом встала, подошла к скульптуре и легко провела пальцами по затылку фигуры.       — Всё, — тихо проговорила она. — Больше не трогаю.       И, как бы в подтверждение, выключила лампу.

Ты уже знаешь, как я сломлена,

Я спросила тебя: — Как это пространство возникло? Ты ответил: — Это ты его построила.

Колючее нечто, Что нужно держать вместе с прошлым. Теперь я понимаю: — Это я его построила.