Цветок в иле

      Блокнот перед Лиён был испещрён нервными, бессмысленными каракулями. Притуплённый взгляд скользил по рваным, неуверенным штрихам, будто пытаясь найти в них хоть каплю смысла. Обычно бумага становилась убежищем, местом, где сумбур мыслей обретал форму эскизов. Сейчас же шершавая поверхность лишь подчёркивала внутреннее смятение.       Всегда искренне, почти демонстративно, презирала любые учебные рейтинги. «Очередная система, чтобы впихнуть всех в прокрустово ложе», — бросала обычно младшему брату, разделявшему этот скепсис. Собственный мир был миром объёма и фактуры, а не плоских цифр в аккуратных графах. Успехи измерялись не баллами, а удачно пойманной эмоцией в глине, одобрительным кивком единственного понимающего преподавателя.       Но сейчас в горле стоял противный, тугой ком. Он подкрался незаметно, этот страх, пока ночами месилась глина, пока одежда пропахла скипидаром и краской, пока мысли занимали линии чьей-то спины, а не логарифмы. Просочился в щели показного равнодушия.       «А вдруг?»       Мысль ударила с обжигающей ясностью.       «Вдруг этих вечных «хватит на троечку» и блестящих пятёрок по искусству действительно не хватит? Вдруг приёмная комиссия посмотрит на сводный балл, на место в рейтинге где-нибудь в третьем десятке, и просто пожмёт плечами? «Талантливо, конечно, но несобранно. Несерьёзно. Непроходной балл».       Горло пересохло и саднило. Пальцы инстинктивно потянулись к воображаемому комку глины, к привычному жесту успокоения, но наткнулись лишь на шершавый пластик парты. Где мастерская? Где защитный барьер из творческого беспорядка? Здесь она была просто абитуриенткой с шатким будущим.       И самое ужасное — помощи ждать было неоткуда. При мысли о матери живот сжался в тугой, болезненный узел. Родительница уже смирилась с её «блажью», терпела, закатывая глаза, вечно испачканную униформу. Но это терпение было условностью, хрупкой папирусной бумагой. Держалось на слабой надежде, что «дочь хоть на кого-то выучится».       Если не поступит… закрыв глаза, с пугающей ясностью представила: как мать ложится на диван с тихим стоном, хватаясь за сердце, смотрит влажными, полными трагической покорности глазами. «Ну что ж, Лиён-а… Видно, судьба. Ты добьёшься своего. Всегда этого хотела. Не думая о матери, о семье…» Каждое слово — укол булавки, манипуляция в бархатной перчатке, от которой невозможно защититься. Умереть бы от стыда и чувства вины. Её собственную мечту раздавила бы мать — вот какой сложится нарратив. Отец просто вздохнул бы и предложил заложить что-то ценное для платного отделения. И от этого стало бы ещё горше. Джугён? Та пыталась бы понять, но её мир вращался вокруг иных проблем. Её «истинная красота» служила надёжной защитой, всегда имелся запасной план в виде выгодной партии. У Лиён его не было. Только руки и кусок глины.       Дыхание участилось, стало поверхностным. Главный парадокс жизни: всегда было плевать на условности, но сейчас именно от них зависела возможность заниматься тем, что было вне любых рамок. Чтобы творить своё, предстояло вписаться в чужие. Кулаки сжались под партой, коротко остриженные ногти впивались в ладони. Страх был искренним, до дрожи в коленках, — боязнь увидеть свою фамилию в конце списка. Потому что это был бы не просто провал в учёбе; это был бы приговор будущему.       Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь слегка запылённое окно, рассекал комнату пополам. Сгорбившаяся над блокнотом фигура пыталась зарисовать дрожащей под столом рукой абрис чьей-то спины впереди. Линии выходили нервными, рваными. Сегодня вечером выставка. Её выставка. А сейчас на очереди стояла церемония публичной казни под названием «оглашение национальных рейтингов».       Дверь класса открылась с тихим щелчком, и внутрь вошёл классный руководитель, Хан Чону. В его руках бельмом на глазу обнаружилась пачка белых листов. Тихий гул мгновенно стих, сменившись напряжённой, звенящей тишиной. Слышно было, как за окном каркает ворона.       Педагог прошёл к учительскому столу, положил листы перед собой и обвёл взглядом притихший класс. Обычно добродушное лицо обратилось серьёзным.       — Ну что ж. У вас в руках — не приговор и не пропуск в рай. Всего лишь цифры, моментальный снимок знаний на конкретный день и час. Не более того.       Взяв первый лист, огласил без тени удивления или восторга:       — Ли Сухо. Первый в классе, третий по стране.       По классу пронёсся одобрительный шепот. Обладатель имени, не меняя идеально невозмутимого выражения лица, поднялся и направился за документом. Походка — уверенная, плавная. Идеальный, отполированный, словно глянцевый камень. Без единой шероховатости, за которую мог бы зацепиться взгляд.       — Кан Суджин, — продолжил учитель. — Вторая в классе, двенадцатая по стране. Суджин вскочила так резко, что стул отъехал назад с неприятным скрежетом. На лице расцвела деланно-торжествующая улыбка, но взгляд прилип к Сухо, будто она получила не оценку, а официальное разрешение находиться с ним в одной весовой категории. Попытка поймать его взгляд увенчалась лишь вежливым кивком в пустоту. Щемящее чувство жалости коснулось сердца. Быть тенью такого солнца должно быть невероятно утомительно.       Перечисление имён и цифр продолжалось. Пятый, десятый, пятнадцатый… Одни вздыхали с облегчением, другие прятали глаза, третьи старательно изображали равнодушие. Мысленно уже готовилась к своему месту где-то в конце списка, рядом с вечными двоечниками, смирившимися с участью. Собственные оценки представляли собой сплошные качели: провал по математике, блеск по литературе. В среднем — крепкая середнячка. Раздолбай с претензией на глубину.       — Им Лиён.       Голос Хан Чону прозвучал раскатом грома, нарушив тягостные размышления.       Машинально поднялась, готовая услышать «двадцать второе» или «двадцать пятое».       — Седьмая в классе, — произнёс учитель, и в голосе впервые прозвучали лёгкие, едва уловимые нотки удивления. — Сто тридцать девятая по стране.       Чей-то непроизвольный возглас прозвучал оглушительно в наступившей тишине. Застыв на полпути к учительскому столу, ощутила на себе десятки удивлённых, почти шокированных взглядов. Фырканье Джугён, сидевшей впереди, — то ли от гордости, то ли от изумления.       «Седьмая?» — мысленно переспросила саму себя. Ошибка. Должна быть ошибка. Не зубрила, как Суджин, не гений, как Сухо. Едва ли проводила ночи за учебниками. Всё же дошла до стола, взяла свой лист. Взгляд скользнул по строчкам: идеальные баллы по искусству и литературе, не катастрофичная математика, крепкий английский… Да, всё верно. Седьмая. Однако этот рейтинг был всего лишь вехой, фиксацией текущих достижений. Позади остался пласт ежедневного труда, впереди же маячили главные испытания — выпускные экзамены, где предстояло не просто повторить пройденное, а выложиться по-настоящему, доказав, что текущий балл — не случайность, а закономерный результат.       — Поздравляю, — поддержал Хан Чону без формальности, с настоящим пониманием. Знал о скульптуре, об «одержимости». Казался единственным учителем, не считавшим это странным.       Кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и направилась обратно на место. Шёпот вокруг нарастал.       — Седьмая? Серьёзно? Им Лиён?       — Она же вечно вся в краске и с пустыми тетрадями…       — Наверное, списала у кого-то.       Последнюю фразу бросили достаточно громко. Обернулась. Одна из подружек Кан Суджин. Захотелось ответить колкостью, отбивающей всякую охоту продолжать, но слова застряли. Плечи дёрнулись в безразличии, взгляд уткнулся в листок с оценками, чувствуя, как горит лицо. Где-то в середине списка мелькнуло имя Джугён, замершей в облегчённом выдохе. Поймала сестринский взгляд, прочитав в нём не столько радость, сколько снятие давящего груза. Её баллы были неровными, как и жизнь — блистательные взлёты по одним предметам и провалы по другим, замаскированные личиной первой красавицы, за которой пряталась вечная тревога.       И под занавес, словно коронный номер, прозвучало имя Хан Соджуна — предпоследнее, твёрдое, гордое в своей безнадёжности, подтверждающее статус главного раздолбая школы, заключившего с заведением молчаливый договор о взаимном неуважении.       — Хочу, чтобы все кое-что поняли, — голос Хан Чону вновь призвал к тишине. — Эти цифры определяют место сегодня. Но не определяют его завтра. Не определяют, кто вы есть. Усердие одного человека может умещаться в аккуратные колонки правильных ответов. — Кивок в сторону Сухо. — А усердие другого… — взгляд на мгновение задержался на Лиён, — может быть спрятано в согнутой спине над куском глины в три часа ночи. И его сложнее измерить стандартными тестами.       Взгляд обвёл весь класс.       — Кто-то будет праздновать, кто-то — расстраиваться. Позвольте и тому, и другому занять не больше пятнадцати минут. Потом отложите эти листы и вспомните, ради чего учитесь. Не ради строчки в рейтинге. Ради знаний. Ради будущего. Ради себя. Не позволяйте цифре решать, кто вы и на что способны. Это решаете только вы сами.       Закончил. В классе повисла глубокая, осмысленная тишина. Даже самые ярые зубрилы и отъявленные раздолбаи смотрели на него, задумавшись.       Разжала пальцы, на которых от напряжения остались красные следы. Взгляд упал на оценку — на эту неожиданную, почти несправедливую цифру «7». Потом — в окно, мысленно переносясь в выставочный зал, к своей скульптуре. И собственные тревоги, и удивлённые взгляды одноклассников внезапно показались такими же мелкими и незначительными, как пыль в луче света. Учитель был прав. Это был всего лишь моментальный снимок. А вечером начиналось нечто настоящее.

***

      Прохладный, торжественный полумрак городской галереи впитал в себя бренд дорогих парфюмов и атмосферу едва уловимой пыльной сладости застывшего лака. Под мягкими лучами софитов замерли скульптуры — дебютный показ «новых имён». Им Лиён теребила подол нового изумрудного платья, что казалось ей неудобным саваном, пока накрахмаленная ткань впивалась в кожу. Короткие волосы, насильно уложенные в сложную прическу с завитками, казались ей чужой, неудобной короной. Она нервно поправляла непослушную прядь, уже мечтая о том, чтобы распустить сей ужас и уткнуться лицом в подушку.       Она металась по периферии зала, стараясь не смотреть на свою работу, стоявшую в ряду других. Вокруг негромко гудели голоса. Здесь были незнакомые взрослые люди, строгие дамы в очках, мужчины с седыми бородками, внимательно и безжалостно изучавшие каждую деталь. Где-то в толпе мелькали одноклассники Им, сбившиеся в кучку и говорившие чуть громче, чем следовало, пытаясь казаться своими в этом чужом мире. Лиён нервно похаживала туда-сюда, краем глаза отслеживая входную дверь. Его все не было. В животе сосало от противной, знакомой тревоги.       Внезапно воздух вокруг сместился, пропахнув духами с верхними нотами жасмина и сухим табаком на нижних. К ней изящным призраком шествовала госпожа Мин. В черном платье с короткой кружевной вуалью на шляпке, от которой исходил легкий запах дорогих сигарет. В одной руке она держала бокал с белым вином, другой поправляла длинные перчатки.       — Нервы сдают? — уточнила с надсадным спокойствием, ведь она видела такие метания тысячу раз. — Перестань кружить как шимпанзе в зоопарке. Встань и притворись хозяйкой положения. Всё равно не поверят, но себя успокоишь.       Она кивнула в сторону скульптуры Им Лиён — угловатой, динамичной фигуры, выточенной из гипса, в которой угадывались знакомые только им двоим линии спины Хан Соджуна.       — Работа говорит сама за себя. Чувствуется, что модель была сложная, с характером, — она медленно склонила голову к плечу, отчего собранные в вылизанный пучок пряди дрогнули. Вдруг кивнула в сторону: — Видишь старого ворчуна в очках у третьего постамента? Это профессор Ким из Национального института искусств. Он на твою работу головой крутит уже пять минут. Не подходи к нему. Пусть сам подойдет, если захочет. А если не подойдет — его проблемы.       Госпожа Мин повернулась к ученице, награждая острым взором из-под вуали.       — Сегодня ты не ученица, а экспонент. Веди себя соответственно. А того шалопая, которого ждёшь, не торопись выставлять на посмешище, если явится. Мужчины этого не прощают. Иди, вина выпей. Стоишь как столб, и цвет лица землистый.       Лиён фыркнула — короткий, нервный, сдавленный смешок, вырвавшийся вопреки ей самой. Она кивнула госпоже Мин, сделала глоток прохладной минеральной воды из высокого бокала (вино она бы сейчас не перенесла) и отошла в тень колонны, стараясь последовать совету — не метаться. Её передышка длилась ровно тридцать секунд. Потом по залу, словно яркий, порхающий мотылек, промчалась Кан Суа. Алое платье с огромным бантом на боку казалось вызовом всей этой сдержанной богемной атмосфере. Прическа была идеальной, розовый макияж — безупречным, и только чуть безумный блеск в глазах выдавал привычную шабутную натуру.       — Имли! — на излюбленный манер выдохнула она, хватая старшую Им за локоть. — Ты вся белая! Дыши! Представь, что все эти важные люди в зале голые! Хотя стоп, некоторые лучше бы в одежде… — она скривилась, мельком взглянув на пожилого критика с пышными бакенбардами.       Следом подошла Джугён. Она выглядела как юная кинозвезда с обложки — нежное платье пастельного цвета, идеальные волны волос и блестящий макияж, подчеркивающий пухлость губ и наивность глаз. В руках она сжимала белую сумочку подобно спасительному кругу.       — Онни, — начала она тихим, заботливым голоском, полным искреннего ужаса. — Всё хорошо? Ты не упадешь в обморок? Я принесла нашатырь. И шоколадку. И воду. Хочешь, я встану перед твоей скульптурой и буду всем говорить, какая ты гениальная? Только скажи.       Лиён поглядела на их обеих — на драматизм Джугён и клоунаду Суа — и чувство абсурдности ситуации снова побудило расхохотаться.       — Спасибо, что не предложили спрятать меня в коробку из-под своей скульптуры, — процедила на терцию истерично. — Суа, твое платье и так уже выполняет роль сигнального маяка для потерявшихся в море собственной важности критиков.       Она повернулась к Джугён, и в уголках ее глаз заплясали знакомые ей самой едкие чертики.       — А тебе, сестренка, спасибо за аптечку скорой помощи. Но нашатырь прибереги для кого-нибудь из этих светил, — она кивнула на группу важных господ. — Уверена, при виде твоего лица у них у самих дыхание перехватит. Лучше просто постой тут и молча сияй. Твой вид уже действует успокаивающе — как доказательство, что в нашей семье хоть кто-то умеет выглядеть как человек.       Джугён слегка ахнула, а Суа радостно прыснула в ладоши.       — Вот это наша Имли! — воскликнула Суа, приобняв подругу за плечи.       Их дурацкая, нелепая поддержка, оказалась странно действенной. Комок в горле окончательно рассосался. Хан Соджун все еще не пришел, но теперь она могла это пережить. По крайней мере, не превратившись в посмешище. Между тем тень от колонны внезапно разрослась. К их маленькой, нервной группе подошла еще одна фигура. Это была Хигён. На ней был элегантный, но безрассудно черный блейзер поверх простой футболки — униформа «делового человека, сбежавшего с работы». В подведённых коричневым карандашом глазах стояла дикая усталость, знакомая всем, кто имел дело с индустрией айдолов. Взгляд метался по залу, точно она подсчитывала убытки от несделанных звонков.       — Не смогла пропустить триумф младшей сестренки, — выдохнула девушка суетливым голосом переговорщицы. Обняла Лиён за плечи, цепко встряхивая младшенькую за дрожащий локоток. — Господи, Лиён-а, тут полно взрослых людей с такими лицами, будто они не скульптуры оценивают, а стоимость твоего будущего праха на черном рынке. Я в агентстве реже такие скорбные мины вижу, и то только когда у айдола внезапно тревожное расстройство вылезает.       Она судорожно достала из клатча электронную сигарету, посмотрела на запрещающую табличку и с тоской засунула обратно.       — Сбежала с планерки. Сказала, что у меня срочные переговоры с японскими продюсерами. Пусть думают, что тот седой тип в очках у твоей работы — мой японец.       Не успела Лиён открыть рот, как между ними втиснулся Джуён, раздирая приторными парами дешевого энергетика.       — Нуна, — начал он, без предисловий тыча в ее бок стаканом с мутным апельсиновым соком. — Держи. Чтобы не упала в обморок и не опозорила меня. Я с Санулем поспорил. На неделю его домашних заданий по математике.       Лиён мрачно изогнула бровь, тем не менее, приняв стакан.       — Ты заложил мою душу дьяволу? Или только первородство?       — Ерунда. Я сказал, что к тебе обязательно подойдет какой-нибудь важный тип с бородой и лысиной, потрогает без спроса скульптуру и скажет что-то умное, от чего все вокруг закивают. А Сануль говорит, что ты тут как пугало в музее восковых фигур, и все только на Джугён-нуну пялятся! — он бросил взгляд на сияющую младшую двойняшку. — Так что, пожалуйста, перестань напоминать больную ламу на солевом голоде. Мне эти задания нужны, у Сануля почерк каллиграфический.       Лиён медленно перевела взгляд с Хигён, прикидывающейся арт-дилером, на Джуёна, продавшего ее будущую репутацию за домашку. Ее нервная система, уже натянутая как струна, звонко щелкнула.       — Поняла, — она глотнула теплого сока и скривилась. — Может, кто-то хочет ещё заложить мою почку пока я тут вся в делах?       Лиён было собралась ляпнуть ещё чего претенциозно-мрачное, как вся спесь сбилась в режущую сухость на языке. В дальнем проёме арочного входа, утонченном и чужом, замер он. Хан Соджун, залитый золотистым светом софитов, не вписывался в богемную толпу, как волк в отару выхоленных овец. Черный кожаный бомбер, чёрная рубашка, волосы, зачесанные с беспечной небрежностью, за которой угадывались десятки тщетных попыток придать себе хоть каплю презентабельности. Он замер, вытянув шею, и маска циничного раздолбая дала трещину. Взгляд, обычно скользящий по миру с ленивым презрением, сейчас лихорадочно искал кого-то. Кого-то одного. И нашел. В его руках был не мотошлем, а букет. Не розы, не гладиолусы, а странные, нежные цветы на длинных стеблях, с почти прозрачными лепестками, отливающими перламутром. Они были похожи на лотосы, но более дикие, собранные в свободную, небрежную композицию, перевязанную грубой бечевкой. Хан сжимал их в руке так, будто это был подобранный на улице арматурный прут, а не хрупкий подарок.       Глаза, темные и беспокойные, намертво сцепились с зеленью глаз Им Лиён. Что-то в них дрогнуло, сжалось — признание, облегчение, вспышка чистой, неподдельной уязвимости. Хан двинулся сквозь толпу, пока люди инстинктивно отшатывались и шептались. Лиён почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь ее защитный арсенал рассыпался в пыль перед нестыковкой: Хан Соджун и цветы. В ушах зазвенело, а пальцы онемели, словно их погрузили в ледяную воду. Соджун остановился так близко, что она уловила запах его одеколона — древесный, горьковатый, с примесью свежести. Сначала посмотрел на нее, потом на букет, будто и сам не мог поверить, что держит эту хрупкость.       — Держи, — буркнул Соджун, решительно вручая цветы и мгновенно засовывая освободившуюся руку в карман, принимая защитную позу ощетинившегося хулигана. — Тетка у входа впарила. Говорит, всем дарят. Не выкинешь же.       Врал, конечно. Слишком уж уникальными выглядели эти цветы для банальной массовой раздачи.       Пальцы автоматически сомкнулись на прохладных, шелковистых лепестках. Взгляд метался между неожиданным подарком и его нахмуренным лбом, с упрямым упорством отведенным в сторону.       — Спасибо, — выдохнула она, прижав цветы к груди, чувствуя легкий, свежий аромат. — Похожи на те, что растут у старого пруда в деревне у моей бабушки. Разве это не лотос?       Плечо дернулось в скупом пожимании, пальцы потянулись к мочке уха, украшенной серебряным крестом.       — Может. Я не в ботанике.       Самый неожиданный и при этом самый точный подарок, который только можно было вообразить от Хан Соджуна. Взгляд внезапно оторвался от Им и прилип к гипсовой скульптуре. К собственному изображению, застывшему в немом напряжении.       — О… вау, — сорвалось хриплое, приглушенное восклицание, больше похожее на стон. — Это… что, я?        Шагнув к изваянию, он сжал кулак, сдерживая порыв прикоснуться к отполированной поверхности щеки.       — Ты меня… прямо… прямо меня сделала, — прошептал в судорожном узнавании. — Это как?       Наконец повернувшись к Лиён, Соджун выдавил ухмылку — сбитую с толку, разоруженную, ничего общего не имевшую с привычной напускной суровостью.       — Ладно, с гипсом ты явно на короткой ноге, — бросив беглый взгляд на работу, он снова уставился на Лиён. На этот раз — пристально и надолго. Взгляд, с почти физическим усилием, скользнул от непривычно изящных туфель до темного шелка платья, задержался на уложенных чужими руками завитках волос, на трепетной ямочке у ключицы, обычно скрытой мешковатой одеждой. От этой сфокусированной концентрации стало душно. — А это что за преображение? Куда подевалась настоящая Им Лиён? Отправилась в музей современного искусства в качестве экспоната?       Колкость прозвучала беззлобно, почти на автомате.       Все еще пытаясь заставить легкие работать, она выдавила хрипло:       — Закопала в саду, рядом с неудачными эскизами. Проболтаешься — прикончу и тебя, единственного свидетеля.       Ответом стал сдавленный, короткий смешок.       — Выглядишь… сногсшибательно, — выпалил он срывающимся шепотом и тут же отвел глаза, будто слова обожгли губы. Сглотнув, сунул руки еще глубже в карманы, всем видом отрекаясь от только что сказанного. Но было поздно. — И скульптура тоже. Воцарившаяся тишина загустела, наполнилась электрическим напряжением, тем самым, что она так долго пыталась поймать в линиях гипса. Произнесенные слова раскалились докрасна и легли между ними тяжелым, горячим слитком. Соджун уставился куда-то за ее плечо, с видом человека, только что совершившего государственную измену. Камень тревоги с сердца свалился, уступая место знакомому, почти уютному зуду подколок. Его смущение было таким наглядным, таким по-человечески беспомощным.       — «Сногсшибательно»? — бровь поползла вверх, голос зазвучал притворно-невинно. — Хан Соджун, с тобой все в порядке? Не перепутал дверь? Может, тебя подменили?       Щеки залились еще более густым румянцем, пальцы засуетились, лихорадочно обыскивая карманы в поисках спасения.       — Да забей, — пробурчал он, рассматривая узор на паркете. — Просто… непривычно. Обычно с головы до ног в глине, а сегодня… вся сияешь.       — А, понятно, — кивнула Лиён, и ухмылка тронула уголки губ. Большой палец указал на скульптуру. — Сбивает с толку мой новый облик, да? Признавайся. Дело не в платье. Дело в том, что ты вообще обратил на него внимание.       Фыркнув, он не стал отрицать очевидного. На лице читалась чистая, незамутненная паника человека, осознавшего всю глубину собственной промашки.       — Может, хватит разбирать меня на запчасти, как свои поделки? — выдохнул он, не отыскав прежней силы, лишь слабую попытка обороны.       — А что? Попался интересный экземпляр, — парировала Лиён, не отступая. — Редкий случай. Хан Соджун, пойманный на слове. Так и подмывает заспиртовать для потомков, да жаль тратить формальдегид.       Сопротивление было сломлено. Плечи обвисли, ладонь провела по затылку.       — Ладно, ладно, сдаюсь. Победила. Выглядишь… нормально. Довольна?       — Ого. Целое «нормально»! Голова идет кругом от такой лести! — шагнув ближе, она понизила голос до интимного шепота. — Не переживай, твой секрет в безопасности. Никто не узнает, что грозный бунтарь Хан Соджун способен краснеть и расточать комплименты.       В ответ прозвучал сдержанный, но искренний хмык.       — И ты этим беззастенчиво пользуешься.       — Ага, — легко согласилась собеседница. — На этом и держится наша дружба.       Слово «дружба» отозвалось резким и болезненным подергиванием левой брови. Дружба. Неужели? Именно этим можно было назвать его навязчивые мысли — о том, как снова оказаться с нею наедине в четырех стенах, наблюдать, как ее кончики пальцев, умелые и уверенные, выводят в глине знакомый контур его скулы. Самая что ни на есть платоническая идиллия. Поправлять, однако, не возникло и мысли. Вместо этого взгляд задержался на румяных скулах, и вся привычная суровая маска растаяла без остатка, уступив место странной, согревающей душу нежности, приправленной откровенным, неподдельным восхищением.       Прежняя Им Лиён, в своей обычной маскировке из красок и рабочей одежды, испарилась. Мешковатый свитер сменило простое, но безупречно облегающее изумрудное платье, обнажившее ту самую хрупкость плеч, что обычно пряталась под слоями грубой ткани.       А эти чертовы волосы… обычно небрежное каре теперь ниспадало на плечи блестящими, уложенными локонами, от которых так и веяло искушением — запустить в них пальцы, проверить, не мираж ли эта шелковистость. На лице играла та самая вызывающая игривость, с которой она только что его дразнила. Легкий, наглый огонек в глазах, прыгающий от смущения к озорству и обратно. Она ловила его на слабости, и этот процесс явно доставлял удовольствие. Что уж греха таить — и ему тоже. Никакого яркого макияжа, лишь легкие тени, подчеркивающие разрез глаз и делающие взгляд еще более пронзительным, насквозь видящим. Вся она, изящная и благоухающая чем-то дурманяще-сладким, была живым укором всему его показному безразличию.       Напряженную тишину между ними разрезал бархатный, спокойный тембр.       — Прошу прощения, что прерываю. Вы Им Лиён?       К ним приблизился мужчина с проседью в аккуратной бороде и внимательным, изучающим взглядом за тонкими стёклами очков. Безупречный костюм подчёркивал лёгкую, нарочитую небрежность — расстёгнутая верхняя пуговица рубашки, шёлковый платок в нагрудном кармане, смятый ровно настолько, чтобы подчеркнуть интеллектуальную харизму, а не неопрятность.       Лиён, ещё мгновение назад игравшая в кошки-мышки, мгновенно преобразилась. Спина выпрямилась, взгляд собрался, поза обрела собранность, академическую строгость.       — Да, это я. Здравствуйте.       — Ким Тэсон, — отрывисто кивнул он. — Вашу работу упомянула госпожа Мин Дахён. Не смог пройти мимо, не выразив восхищения.       Взгляд скользнул по скульптуре, задерживаясь на деталях, впитывая каждую линию. В горле застрял комок от неожиданности, смешанной с робкой надеждой.       — Работа… очень телесная, — тщательно подбирал слова критик. — Ощущается не просто анатомическая точность, но понимание механики, дыхания плоти. Напряжение здесь, — палец указал на изгиб спины, — не статичное. Оно пульсирует, живёт. Будто модель замерла в промежутке между вдохом и выдохом, между импульсом и его осмыслением. Редкое качество для начинающих. Обычно стремятся либо к стерильной гладкости, либо к нарочитой шероховатости. А здесь… в гипсе заключена сама жизнь.       Слушая, невольно замерла, едва сдерживая дыхание. Ожидала стандартных «оригинально» или «интересно». Услышанное же прозвучало на ином, незнакомом уровне глубины. Тем временем проницательный взгляд профессора переключился на Соджуна, застывшего с видом человека, неожиданно попавшего под прицел видеокамер на защите диссертации.       — Ах, — мягко воскликнул профессор, и на губах заиграла понимающая, почти отеческая улыбка. — И натурщик здесь. Какая прелесть. Это придаёт моменту особую… аутентичность.       Застигнутый врасплох, пробормотал что-то невнятное, уставившись в пол.       — Не смущайтесь, молодой человек, — голос профессора стал заговорщическим, тёплым. — Быть музой — древнейшая и почётнейшая из профессий. Порой — куда более вечная, чем участь самого творца. Взгляните на историю искусства — имена муз Родена или Мухи пережили в веках многих военачальников их эпохи. Чувство, отлитое в форме, оказывается долговечнее пороха.       Вновь обратившись к работе, а затем к Им, продолжил:       — Здесь есть не только мышечное напряжение, но и… эмоциональное. Дистанция. Притяжение. Вам удалось уловить это идеально. Это немой диалог, отлитый в гипсе. По-настоящему зрело для вашего возраста.       Сделав паузу, дав словам проникнуть в самое сердце, извлёк из внутреннего кармана пиджака изящный серебряный футляр. Протянул одну визитку.       — Возглавляю кафедру скульптуры в Национальном университете искусств. Много классики, много споров о канонах, — кивнул в сторону её работы. — Если ещё не определились с вузом… был бы рад увидеть ваше портфолио. Полагаю, вы могли бы внести весьма своевременную струю в нашу академическую рутину.       Пальцы, принявшие карточку, вновь предательски задрожали. Взгляд скользнул по имени, логотипу престижного университета. Это был не просто комплимент. Это — предложение. Шанс.       — Благодарю вас, профессор Ким, — выдохнула, и голос звучал сипло от нахлынувших эмоций. — Для меня это… невероятно важно.       Профессор Ким мягко улыбнулся, кивнул обоим — ей и всё ещё ошеломлённому Хан Соджуну — и удалился так же бесшумно, как и появился, оставив после себя ощущение неотвратимости грядущих перемен.

***

      Утренний воздух звенел хрустальной прохладой. Лиён шла, клюя носом, погружённая в созерцание асфальтовых трещин. Вчерашний вечер казался миражом — ослепительные софиты, неторопливая речь профессора, прохлада визитки в кармане и призрачный аромат лотоса, всё ещё витавший в памяти. Рядом Джугён щебетала о новом оттенке помады. Шаг замедлился, затем прервался. Длинная угловатая тень легла на дорогу прямо перед ними.       Хан Соджун стоял, прислонившись к фонарному столбу, точно поглощённый изучением уличного граффити. Поза была неестественно застывшей. Заметив приближающихся, резко выпрямился, пытаясь придать себе привычную небрежность, а в движениях читалась откровенная скованность.       — Э-э… — начал он; хриплый уверенный голос дрогнул. Взгляд устремился куда-то в пространство над плечом Джугён. — Привет.       Младшая сестра замерла, уставившись с комичным недоумением, упёршись рукой в бок.       — Соджун-а? Чего встал, словно монумент? Опять натворил дел и пришёл за прощением? — покачала головой, демонстрируя снисходительную усмешку. — Мой личный послушный призрак, да? Так привидения обычно не перекрывают тротуары в семь утра. Дорогу уступают.       Шагнула вперёд, но он инстинктивно отступил, снова преграждая путь. Жест вышел импульсивным, неосознанным. Взгляд на мгновение метнулся к Лиён, застывшей позади. На скуле играла напряжённая мышца. В глубине души ёкнуло — старое, знакомое, горьковатое чувство. Попытка загнать его поглубже не увенчалась успехом; оно шевельнулось, словно ноющая рана.       — Я… — начал Хан и замолчал, снова почесав затылок, точно пытаясь вспомнить сложное уравнение. Пришёл явно не для этого.       В этот момент из-за угла, словно стая шумных ворон, накатила его компания. Галдёж, толкотня, и среди этого хаоса, запыхавшийся и сияющий, как начищенный самовар, плыл Ким Чорон.       — Соджун-ги! Опять девочек донимаешь? — прохрипел один из приятелей, утрированно подмигивая.       Чорон, пылая от быстрой ходьбы и волнения, устремился к Лиён, едва не споткнувшись о собственные ноги.       — Лиён-щи! — выдохнул он, дрожа от рвения. — Я вчера… видел! Твою работу! Она была… — запнулся, отчаянно подбирая нужное слово, и выпалил: — …очень фактурная! Прямо как… свежий хлеб! Очень… настоящая! А я этого оболтуса давно знаю, прямо копия!       Стоял, тяжело дыша, глядя с таким обожанием, что становилось неловко. Кожа ощущала два взгляда: восторженный — Чорона, и тяжёлый, пристальный — Соджуна. Джугён, недолго думая, фыркнула, взяла сестру под руку и решительно рванула вперёд, буквально протаранив образовавшуюся толпу.       — Всё, хватит странностей на сегодня! Мы уже опаздываем! Разбирайся со своей бандой, Соджун-а! — младшая Им бросила через плечо, не скрыв усталой насмешки. — И помни о нашем договоре!       Увела Лиён, оставив Соджуна одного посреди тротуара. На секунду воцарилась тишина, тут же взорванная хохотом приятелей.       — Ну ты даёшь, Казанова! — загоготал кто-то, хлопая по спине. — Им Джугён сама тебя на поводок взяла! Браток, покорил её сердце своим послушанием!       В ответ не последовало ни слова. Стоял, сжав кулаки в карманах, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры. Но внимание было приковано не к яркой, внезапно уверенной Джугён, а к той, что шла рядом — к опущенной голове, растрёпанным ветром волосам, к тому, как плечо на секунду коснулось стены, будто ища опоры. Его друзья видели одну историю. Он же чувствовал совсем другую. И отчаянно не понимал, что с этим чувством делать.       Новость расползлась по школьным коридорам быстрее запаха жареных дамплингов из столовой. Ли Чжунхо. Имя, знакомое даже Лиён — его улыбка постоянно мелькала с экранов в дорамах, которые с завидным постоянством поглощала мать. Теперь же это актёрское лицо с рекламных щитов оказалось лицом отца Ли Сухо.       Им наблюдала за разворачивающимся цирком. Ан Хёнвон, их одноклассник, уже вовсю раздувал историю, собирая вокруг себя стайку внимающих зевак.       — Видели? В журнале! Настоящий его отец! А я всегда думал, почему у Сухо такое… звёздное лицо! — голосил нарочито заговорщицки, сопровождая всё это дело красноречивыми взглядами в сторону объекта обсуждения.       Тот сидел за своей партой, неподвижный, словно одна из незаконченных мраморных скульптур. Лицо представляло собой идеальную каменную маску без единой трещины. Делал вид, что погружён в чтение учебника, но взгляд Им отмечал, как белеют костяшки пальцев, сжимающих дорогую ручку.       Это молчание, эта ледяная стойкость… оставались совершенно непонятными. В сознании Лиён вертелась одна-единственная мысль, ясная и простая, как удар молотком по пальцу: чего молчишь-то?       Сама бы так не поступила. О, нет. Подошла бы к этому Ан Хёнвону и врезала бы своим самым тяжёлым, забрызганным глиной и гипсом молотком прямо по его глумливой физиономии. Для установления понятного всем закона: Не лезь. Отстань. Заткнись. Чтобы остальные увидели и навсегда запомнили.       Вместо этого Сухо просто молчал, принимая на себя взгляды: любопытные, сочувственные, злорадные. Именно это молчание злило сильнее, чем самые пошлые сплетни. Казалось не силой, а проявлением слабости. Лиён злилась, пусть и недолюбливала пижона. Кривилась немому признанию, что чужая болтовня способна причинять боль. А раз способна — значит, требовалось дать жёсткий, недвусмысленный отпор. Всего один раз, зато решительно.       Возвращение домой обещало стать тихим островком после школьного шторма, но вселенная явно составляла другие планы. Прямо у тротуара, возле чёрного седана, чей начищенный кузов кричал о деньгах даже приглушённым рокотом мотора, разворачивалась частная драма. Ли Сухо, бледный и сжатый в тугой пружинный комок, стоял напротив мужчины в безупречном кашемировом пальто и неестественно белых кроссовках — безошибочный признак человека, живущего в оторванном от реальности мире глянцевых обложек. Ли Чжунхо с отрепетированной до миллиметра улыбкой, голосом бархатным, как в самых пафосных дорамах, а глазами — абсолютно пустыми, точно дорогие витрины закрытого бутика.       — Я просил не приезжать, — шипел Сухо, очевидно, каждое слово давалось ему через мышечный спазм, сковавший всё тело.       — Но я твой отец, Сухо-я! Я просто хочу быть частью твоей жизни! — актёр звенел фальшивой нотой как треснувший хрустальный бокал.       Джугён впилась ногтями в руку сестры, застыв в оцепенении перед этим личным семейным представлением. Они уже приготовились было бесшумно ретироваться, но… из их скромного синего хетчбэка, будто выпущенный из катапульты демон семейного позора и фанатского экстаза, вылетела Хон Хёнсук. Загорелась лихорадочным блеском охотницы, нашедшей свою дичь.       — Неужели?! Ли Чжунхо! — визг, подобный сигналу тревоги, разрезал вечерний воздух. — Ваш монолог на мосту в «Слезах дракона»! Я прорыдала три дня подряд!       — Омма, нет, — простонала Джугён, но мать уже неслась на штурм, подобно торпеде, начиненной социальной неловкостью.       Актёр, на автомате включив режим «любимца публики», ослепил окружающих голливудской улыбкой. Взгляд скользнул по сёстрам, оценивающе задержавшись на Джугён.       — О, а эти очаровательные барышни… друзья моего Сухо?       По лицу разлилось жгучее пламя стыда. Двойняшки поклонились, вымученно растянув губы в масках вежливости. Сухо, поймав взгляд Джугён, сжался ещё сильнее и, бросив отцу уничтожающий взгляд, полный немой ярости, резко скрылся за углом. В тот миг возникло искреннее желание, чтобы асфальт разверзся и поглотил разом всю эту нелепую сцену вместе с её участниками.       Дома же царила иная, но не менее выматывающая атмосфера. Хон Хёнсук, всё ещё пребывающая на эмоциональных качелях, потрясла перед Джуёном листом школьного табеля, словно трофейным знаменем.       — Смотри! Его подпись! Прямо здесь, рядом с тройкой по химии Джугён! — родительница ахала, как если бы поймала за хвост сказочную жар-птицу.       Им Джепиль хлопал глазами с тихим ужасом, попивая свой вечерний чай.       — Хёнсук-а… Это же табель. Официальный документ. Не фан-постер для коллекции.       — Какой документ с такими оценками? — отмахнулась она, но палец задержался на строчке чуть ниже. — Хотя… Лиён-а. Седьмая. Интересно, не списывает ли она у того угрюмого отличника…       Взор родительницы вдруг упал на коллекцию дорогущей косметики Джугён, аккуратно расставленную на полке шеренгой трат. Младшая двойняшка не успела забрать недавно доставленную курьером посылку. Материнское лицо мгновенно потемнело.       — А это что за выставка тщеславия? Пока я вкалываю, ты тут превращаешься в манекен? — сгребая флаконы и палетки в пакет из супермаркета, провозгласила с пафосом трагической героини: — В мусорное ведро! Для вдохновения!       Джуён похрустел снеком, сминая опустевшую упаковку. Даже не счёл нужным проследить за стенаниями матери, найдя в себе усилие лишь на переглядки с сконфуженным отцом семейства. В этот момент на лестнице появились сёстры. Джугён, увидев пакет с награбленным, издала звук, достойный раненой сирены.       — Мама! Нет! Верни!       — Получишь обратно, когда твой рейтинг будет выше, чем цена этого тонального крема! — парировала Хёнсук, пряча добычу за спину.       — Я буду первой! Слышишь?! Первой! — закричала Джугён, вцепившись в пакет с драгоценностями. — Без этой пудры моя жизнь потеряет всякий смысл! Я высохну, как старый персик!       Пока в соседней комнате гремела битва за косметическую амнистию, Лиён на кухне с особым старанием вскрывала банку колы. Пальцы скользнули по гладкой поверхности. Банка насмешливо шипела в руке.       Забавно. Седьмое место в классе. И абсолютная тишина.       Пальцы сжимали холодную жестянку. Вспоминалось, как мать размахивала табелем, сияя от автографа, но её взгляд на строчке с оценками старшей дочери был… другим. Не возмущённым, не равнодушным. Поражённым. На секунду в глазах мелькнуло то самое редкое выражение — нечто вроде уважения, быстро подавленного привычной суетой. Она заметила. Определённо заметила.       Глоток сладкой жидкости казался горьковатым.       «В её мире есть место для автографов знаменитостей и конфискации косметики, но не для моих достижений. Вернее, место-то есть — где-то между тройкой по химии Джугён и дорогущим блеском для губ. На периферии внимания.»       Лиён поставила банку на стол, оставив мокрый круг.       «Может, она просто не знает, как с этим быть? Как реагировать на то, что её нерадивая дочь вдруг оказалась не такой уж и безнадёжной? Проще сделать вид, что ничего не произошло. Как с той моей скульптурой-букетом в гостиной — стоит со дня переезда, а она смотрит сквозь неё.»

***

      Соджун вышел из душа в наушниках, смахивая с виска каплю воды. Полотенце он даже не стал брать — зачем, если есть любимый синий халат, выцветший от времени и стирального порошка, да ещё и с оторванным карманом? Он накинул его небрежно, как победный плащ чемпиона, на голое тело, застегнув только поясом на талии, и, разумеется, выбрал самые выдающиеся трусы, какие только были в его гардеробе, — леопардовые. Стретч, облегающие, как вторая кожа, купленные когда-то по приколу в наборе с розовыми.       Громыхало «Okey-Dokey-Yo» — в наушниках хит, на лице блаженная туповатая улыбка. Хан напевал вместе с музыкой, фальшиво, зато с душой:       — Is is true? Yes! Okey-Dokey-Yo!       Приплясывал, шлёпая босыми ступнями по полу, будто выбивал чечётку. И кто бы увидел это в школе — тот самый хмурый парень, по которому сохнут полкурса, который делает вид, что ему всё до задницы, и кидает взгляды с полуприкрытых век… а дома — цирк уехал, клоун остался.       Он выскользнул на кухню, весь из себя довольный жизнью, и, не снимая наушников, открыл холодильник. Холодный воздух обдал парное после душа тело. Соджун картинно откинул голову назад, как если бы снимался в рекламе, выхватил бутылку воды и сделал долгий глоток.       — Okey-Dokey-Yo… — донеслось с набитым горлом.       Вода потекла по подбородку, капнула на шею, потом на грудь. Соджун посмотрел вниз, увидел мокрое пятно на халате — и вместо того, чтобы остановиться, встряхнул бутылку, обливая себя с усмешкой сценического героя. Холодная вода стекала по ключицам, скользила по животу, оставляя следы на ткани халата. Он выглядел как дешёвая версия стриптизёра из паба где-то в захолустье — но, блин, Хан кайфовал!       А потом он повернулся.       И увидел их.       На диване в гостиной сидела Гоун, а рядом с ней Им Лиён и Им Джугён собственными-не-к-месту-персонами.       Три пары глаз. И одинаковое выражение лиц, которое можно было бы продать универсальным шаблоном для жертв маньяка.       Ожидаема, Гоун возопила первой:       — Ты… да ты охренел, братишка?!       Лиён зыркала так, как будто её моральные устои кто-то только что спустил в унитаз и забыл нажать слив. Джугён сделала неловкую попытку прикрыть лицо рукой, но пальцы раздвинулись, и она продолжала таращиться сквозь них. Соджун замер оленем перед фарами. Он видел только то, как взгляд Лиён метнулся на его трусы. Леопардовые. Обтягивающие. Блестящие от воды. Хан даже почувствовал, как в районе паха становится ещё холоднее, но не от воды — от осознания.       Гоун взвизгнула сигналкой:       — Я просила тебя не ходить дома голым!       Хан моргнул. Он всё ещё не мог пошевелиться. Мозг боролся — с одной стороны, дико хотелось умереть, с другой — оставаться невозмутимым. А ещё там, на задворках сознания, звучал всё тот же хит.       Лиён быстро опустила глаза, пытаясь изобразить, что ей совершенно всё равно. Но Соджун на своё горе приметил, как уголок её рта чуть дрогнул. Она явно сдерживала смех.       — У нас как будто шоу стриптиза по абонементу, — пробормотала старшая Им, добивая окончательно.       Соджун стиснул зубы, понимая, что сделал хуже, чем провалился бы в ад. Там хотя бы не было бы зрителей. Но он вдруг, назло себе, вскинул подбородок и, как ни в чём не бывало, сделал два танцевальных шага назад.       — Йо-йо… — прохрипел он, отмахнувшись, как артист, и двинулся к своей комнате, пританцовывая. Халат сползал, мокрый, тяжёлый, как кандалы, трусы прилипли к телу, но он держал лицо.       Пока не захлопнул за собой дверь. И затем, сквозь дерево и гипсокартон, всем троим было отлично слышно оглушительное, протяжное, полное абсолютного, бездонного стыда:       — А-а-а-а-а-а-а, блять!       Гоун откинулась на диван, истерично смеясь. Лиён зажала рот ладонью, но плечи её тряслись. Джугён просто молча сползла вниз, на ковёр, куда-то под журнальный столик, и свернулась клубком, как бы приняла слишком много информации для одного дня.       В гостиной воцарилась гробовая тишина. Первой нарушила её Гоун, смахнув с щеки чернильную кляксу.       — Ну вот, — припечатала она с убийственным спокойствием. — Стрелку придётся переделывать.       Тем же вечером квартира Хан гудела от девичьего смеха и споров о том, какой фильм смотреть: жуткий хоррор или дурацкую романтическую комедию. Родительница семейства вновь ночевала у своего брата, отчего Гоун могла позволить себе девичью ночёвку. Подумать только, она впервые привела подруг домой, они посплетничали, побаловались макияжем, Гоун научили разным лайфхакам с косметикой, и сёстры Им даже согласились остаться на ночь!       — Ладно, девочки, не могу же я позволить вам сидеть в этих душных школьных формах! — объявила Гоун, распахивая дверь шкафа. Внутри царил идеальный порядок, выстроенный по цвету и сезонам — полная противоположность её брату. — Выбирайте! Моя одежда — ваш храм на эту ночь!       Джугён, всё ещё стесняясь, потянулась к изящной шелковой пижаме с бантиками.       — Ой, какая красота…       — Это на твой случай, — тут же усмехнулась Гоун, — нежнятина.       Лиён, окинув содержимое шкафа насмешливым взглядом, потыкала пальцем в стопку аккуратно свернутых шорт.       — А это что за миниатюрные сооружения? Для кукол Барби?       — Это мои самые удобные шорты! — возмутилась Гоун, суя ей в руки пару изумрудно-зеленого цвета. — Примеряй!       Лиён, скептически хмыкнув, удалилась за ширму. Через мгновение оттуда донёсся её ровный голос:       — Не, не судьба. Похоже, мои бёдра не прошли конкурс в твой шкаф. Остаюсь в юбке. Ничего страшного.       — Да брось, — закатила глаза Гоун, — мы сейчас что-нибудь…       И в этот самый момент скрипнула дверь в соседней комнате. На пороге ваянием застыл Соджун. На сей раз он был облачён в мешковатые спортивные штаны и футболку, но на лице застыла маска крайней настороженности, точно он вышел на минное поле. Он явно надеялся незаметно просочиться на кухню за водой.       Гоун, поймав его взгляд, тут же воспользовалась моментом. Хитрые глаза блеснули озорством.       — О, Оппа! Идеально! Наш местный стриптизёр как раз кстати. Ты же не хочешь, чтобы твоя… э-э-э… одноклассница сидела в неудобной одежде? Одолжи ей какие-то свои штаны. Ты же носишь эти ужасные мешки, в них кто угодно поместится.       Соджун замер, переваривая это предложение. Взор немыслимо-претенциозно скользнул по Лиён, всё ещё скрывавшейся за ширмой, затем по сестре, и на его лице появилось выражение глубочайшей, экзистенциальной усталости от происходящего в доме. Он молча, не говоря ни слова, развернулся, скрылся в своей комнате и через секунду высунул руку, швырнув в сторону свернутый в неопрятный комок тёмно-серый предмет одежды. В искомом не составило труда узнать приличного вида спортивные штаны. Дверь снова захлопнулась с оглушительным финальным аккордом.       Гоун подняла штаны с пола с торжествующим видом охотника, добывшего трофей.       — Вот! Настоящие артефакты из берлоги! Носи на здоровье, — протянула она Лиён за ширму.       В ответ донёсся короткий смешок.       — Ну что ж… спасибо пещерному человеку за гостеприимство.       Джугён молча качала головой, крепче прижимая к себе шелковую пижамку. Вечер определённо принимал пикантный оборот. И она, как один из немногих людей, посвященный в какие-никакие подробности, чувствовала волнение едва ли не на вибрационном уровне.       Гостиная, наконец занятая после всех переодеваний и перепалок, насытилась тревожными завываниями саундтрека к «Заклятью». Свет погас, оставив комнату в зеленовато-мерцающем полумраке экрана. Гоун и Джугён уютно устроились под одним одеялом, Лиён забралась в кресло-мешок, облачившись в те самые спортивные штаны Соджуна — мешковатые, мягкие и до неприличия пахнущие стиральным порошком с нотками излюбленного вишнёвого одеколона.       Когда на экране семья Уорренов уже в который раз исследовала зловещие подвалы, дверь приоткрылась. На пороге возник силуэт, столь же неуместный в этой девичьей идиллии, как и волк в овечьем стаде. Соджун, сохраняя вид человека, случайно забредшего сюда по дороге к холодильнику, нерешительно замер.       — Мешаю? — нарочито безразлично.       — Нет, нет, присоединяйся, — с притворной сладостью отозвалась Гоун, отодвигаясь на диване и оставляя место как раз между собой и Джугён. — У нас как раз кульминация. Будет весело посмотреть, как ты изображаешь храбреца.       Он фыркнул, но через мгновение тяжело опустился на указанное место, устроившись так, чтобы не касаться ни одной из соседок. Скрестил руки на груди; лицо осветила привычная маска пресыщенного цинизма. «Скукотища», — должен был кричать каждый его мускул. Но взгляд, прикованный к экрану, выдавал иное.       Фильм набирал обороты. Камера ползла по тёмному коридору, звук скрипа половиц нарастал, сжимая горло. Даже Гоун притихла. В звенящей тишине раздавалось лишь тяжёлое дыхание актёров и… едва уловимый скрип стиснутых зубов Соджуна.       Именно в тот момент, когда тень на экране отделилась от стены и рванулась вперёд с леденящим воплем, Лиён совершила своё нападение: медленной змейкой склонилась вперёд из своего кресла-мешка и, оказавшись в сантиметре от колена Хана, выдохнула одно короткое, ледяное слово:       — Бу.       Эффект превзошёл все ожидания. Тело Соджуна вздрогнуло всем своим существом, как если бы по нему пропустили разряд тока. Он дёрнулся так резко, что чуть не сбросил на пол Джугён, издав приглушённый, совершенно негероический звук, нечто среднее между всхлипом и удушьем. Маска крутого парня разлетелась в дребезги. Наступила секунда абсолютной, оглушительной тишины, которую тут же разорвал радостный визг Гоун.       — Аха-ха-ха! Подпрыгнул как! Оппа, да ты трус!       Джугён, едва оправившись от толчка, смотрела на него широкими, изумлёнными глазами. Соджун, пунцовый до корней волос, отчаянно пытался собрать остатки достоинства. Глаза метались.       — Это… рефлекс! — выпалил он, сорвавшись на хрипоту. — Внезапный звук! Идиотская шутка!       — Конечно, рефлекс, — поддержала его Лиён, откидываясь на мешок и совершенно невинно хлопая глазками. — На внезапную угрозу в виде моего выдоха. Совершенно естественная реакция бойца.       Он швырнул в её сторону ближайшую подушку, но та лишь мягко шлёпнулась о край кресла. Угроза на экране уже миновала.       Гоун, утирая слёзы, выдавила сквозь смех:       — О Боже…       — Заткнись! — прошипел Соджун, вставая с дивана так резко, что тот заскрипел. Он бросил на Лиён взгляд, в котором бушевала целая буря — ярость, смущение и что-то ещё, очень быстро задавленное. — Смотреть тут невозможно. Идиотки. И, гордо — насколько это возможно с алыми ушами — вскинув подбородок, уселся на самый край дивана подальше ото всех. Уже без следов паники на лице, но с явным желанием восстановить пошатнувшийся авторитет, уставился в сторону нежившейся с кресле Лиён:       — Вообще-то, это реально не смешно, — заявил он, приняв позу обвинителя. — Пугать так людей. У тебя что, чувство такта с детства атрофировалось?       Лиён подняла на него взгляд, полный спокойной, ленивой усмешки. До того знакомой, что Хан Соджуну впору бы биться головой о стену, лишь бы не замечать это празднество ехидства в единственно верном обличье. В зелени сощуренных глаз плескалось торжество.       — А, да ладно тебе, Соджун-а, — выдохнула она, растягивая слова с невозмутимостью гранита. — Я ведь не в первый раз здесь. Чего мне стесняться?       Фраза прокатилась медовой лентой: липкой на губах, тяжелой на сердце. Хан вспыхнул: а чего, собственно, удивляться? Уж что-что, а Им Лиён обожала лишний разок уколоть в неудобный, до сих пор болтавшийся где-то на периферии их общения фактор. Тот, который они оба старательно обходили, словно провал в полу.       «Это же надо, додуматься,» — пронеслось в голове у Соджуна отчаянно-пристыженно. — «Это не человек. Это что-то инопланетное. Или роботизированное.» Как можно вот так, без тени дрожи в голосе, ковыряться в том самом воспоминании, от которого у него самого до сих пор сводило скулы? Для него та ночь была запретной зоной, территорией, куда страшно ступать. Для неё, судя по всему, всего лишь ещё одним поводом сплясать на краю лезвия под истеричные мольбы его нервной системы.       Но и он не собирался капитулировать без боя. Собрав остатки бравады, парировал, цепляясь за ближайшую тему:       — Ага, не в первый. И, я смотрю, с Гоун на короткой ноге. Прямо сестрички по несчастью.       В этот момент Джугён, зевнув, поспешно поднялась с дивана. Она сконфуженно откашлялась. Ей стало неловко за них обоих. Как будто младшая Им подсматривала в замочную скважину.       — Пойду в душ, — буркнула она, потому что нужно же было что-то сказать. — С меня хватит ужасов на сегодня.       Соджун кивнул, даже не глядя в её сторону: взор недовольства был прибит к Лиён.       — Ага.       В её мире всё было проще: если парень нравится, ты красишься, улыбаешься, ждёшь внимания. А тут… тут будто они оба говорили на языке, которого она не учила. И часть её, та самая, что до сих пор смущённо улыбалась Соджуну, с облегчением понимала: она, возможно, и не хочет этот язык учить. Потому что выглядел он чертовски утомительным.       Следом поднялась и Гоун. Взгляд её, скользнув между братом и Лиён, приобрёл хищный, преувеличенно понимающий блеск.       — А я постель готовить! — и, обращаясь к Лиён с картинной невинностью, добавила: — Помощь не нужна, отдохни.       С этими словами обе девушки растворились в коридоре, оставив двоих в зыбком освещении гостиной, нарушаемом лишь титрами фильма. Тишина давила физически. Соджун, отчаянно ища, чем занять руки, ухватился за забытую миску с попкорном и принялся с выученной небрежностью хрустеть оставшимися зёрнами. Звук казался невероятно громким и неловко изолированным.       — Вы… с Гоун здорово, да, — выдавил Хан наконец, глядя куда-то в область телевизора. — Дружите.       Лиён, не меняя позы, пожала плечами.       — Естественное притяжение одинаково неадекватных личностей.       Соджун фыркнул, но не нашёлся, что ответить. Пауза снова затянулась.       — А с тем… профессором? — сменил тему, снова хрустнув попкорном, пытаясь заглушить тем самым собственное напряжение. — Связалась? С выставки той.       — Нет, — отвесила Лиён просто, разглядывая узор на ткани своих — его — штанов. — Не связывалась.       Именно в этот момент на её телефоне, лежавшем на журнальном столике, вспыхнул экран. Одно короткое, настойчивое сообщение. Имя отправителя — Ким Чорон — светилось жирными, неумолимыми буквами, видимыми через всю комнату. Взор Соджуна, примагниченный, притянулся к светящемуся прямоугольнику, а затем резко, почти болезненно, отскочил в сторону. Сделал вид, что это его ни капли не волнует, но челюсть непроизвольно сжалась, раздавив очередное зёрнышко с лишней силой.       — А твой… поклонник, — начал фальшиво-натянуто, — не дремлет, я смотрю. Уже и вечером докучает. Наверное, стихи сочиняет. Про «свежий хлеб» и прочие… гастрономические восторги.       В голосе сталью отразилась странная, едкая нота: раздражённое пренебрежение, перебором нарочитое. Для него самого это было просто… а чем это было? Дурным вкусом, Боги, чем же ещё! Хан Соджун, в конце концов, человек творческий. Музыкант, тексты пишет, в красоте слога и изящности комплиментов разбирается!       Лиён подняла взгляд от штанов, изучая оттененный напряжённый профиль, играющую желваком скулу. Уголки губ поползли вверх, обнажая знакомые клыки.       — А тебя-то что волнует, Соджун-а? Попкорн не лезет из-за Чорона? Или просто завидуешь его смелости прямо заявлять о своих… предпочтениях?       Хан резко повернулся, готовый парировать, но, встретив спокойный, все понимающий взгляд, снова сдулся. Просто покачал головой и с силой отодвинул злополучную миску.       — Да плевал я. Просто не понимаю, что в этом… в этом ходячем воплощении неловкости такого находят. Друг он отличный, а в романтике профан.       Произнёс скорее в пространство, якобы размышляя вслух, сам до конца не осознавая, почему эта тема вообще всплыла и почему она оставляет во рту такой горьковатый привкус, совсем непохожий на солёный попкорн. А Лиён тем временем с тихим, глубоким самоистязанием наблюдала за этим спектаклем, где главный актёр так яростно отрицал сам факт своего присутствия.       Мысленная жвачка в голове Соджуна приобрела созвучие одного имени: Ким Чорон. Добродушный, неповоротливый Чорон, который с первого дня не скрывал, что тащится по Им Лиён. Который краснел, заикался, но нёс ей эти дурацкие злаковые батончики и говорил комплименты, от которых у самого Соджуна сводило скулы. Прямолинейный. Искренний. Надёжный, как скала. Полная его противоположность.       Он, Соджун, получил её признание — тот самый редкий, хрупкий артефакт, — и что сделал? Отшвырнул его в сторону с какой-то тупой бравадой, заморозил всё в этом неловком, подвешенном состоянии. Он предпочёл безопасность неопределённости, возможность иногда купаться в лучах её внимания, не давая ничего взамен.       И теперь он сидел и смотрел, как тот, кто не боится быть дураком, пожинает плоды. Чорон не строил из себя крутого парня. Чорон не играл в эти дурацкие игры. Чорон просто хотел быть рядом, и все об этом знали. И Лиён, с её убийственной проницательностью, наверняка видела эту разницу.       «Она что, всерьёз? — ёкнуло где-то внутри. С этим… с этим человеческим эквивалентом плюшевого мишки?»       Но это был не тот случай, когда можно было просто фыркнуть и сделать вид, что тебя это не колышет. Это был удар ниже пояса, удар по глупой мальчишеской уверенности, что она будет вечно сидеть на его диване, смотреть с ним хорроры и бросать ему эти многослойные, зашифрованные взгляды, полные того, что он когда-то получил и так бездарно проигнорировал.       Миска с грохотом упала на пол, рассыпая остатки.       — Надоел уже, — вырвалось сиплым рокотом: от сдерживаемой ярости, направленной исключительно на самого себя.       Лиён медленно вскинула бровь, наблюдала, как наконец-то сработал механизм, который она завела давным-давно. Тикающая бомба, что разъест пламенем всё до остатка. Однако внутри лесной чащи глаз Им Лиён для Хан Соджуна не отыскалось ожидаемого утешения, лишь, невыносимая безмятежность, которая сводила его с ума. Та самая, которую он когда-то получил в подарок и так глупо отринул. А теперь, возможно, упустил навсегда.       Им Лиён не собиралась никого добиваться. Не для того выставляла душу напоказ, чтобы теперь ползать и подбирать крохи. Но и играть в холодную, прятать свои чувства — ниже её достоинства. Они были данностью, как цвет её глаз или умение лепить. И она не видела смысла это скрывать. Пусть видит. Пусть знает. Пусть ему будет неловко, если угодно. Она даже не питала иллюзий, что он ревнует. Он, читаемо, просто паникует. Паникует, что привычный фон его жизни, её незыблемое присутствие, вдруг может исчезнуть. Что её внимание, на которое он имел право по умолчанию, как на воздух, которым дышит, вдруг может быть направлено на кого-то другого. Это не возвышенная мука. Это что-то вроде хронического недуга, который то затихает, то обостряется. Как боль в спине, которую ты научился игнорировать, пока не сделаешь неловкое движение. Тот факт признания лежал между ними неуместным предметом, о который все продолжают спотыкаться, но который никто не решается убрать. Оба знают о его существовании, но притворяются, что это просто странная особенность интерьера. Иногда Соджун бросает на него взгляд с лёгким раздражением, как на пятно, которое не отмывается. Быть влюблённой в Хан Соджуна — это значит постоянно чувствовать себя немного не в своей тарелке. Как будто Им Лиён надела костюм, который ей мал, но снять его уже не может; он прирос к коже. Лиён ловила себя на том, что анализировала каждое слово, каждый жест, словно они зашифрованные послания. Хотя знала, что это просто слова и жесты. В них нет никакого тайного смысла, кроме того, что она сама в них вкладывала в своём отчаянном стремлении найти хоть какой-то смысл. Иногда наступали моменты странного спокойствия, когда Им почти забывала о своей болезни. Они разговаривали, Лиён шутила, Соджун смеялся. И на несколько минут костюм переставал давить. Но потом он говорил что-нибудь о Джугён, или она видела, как Хан смотрит на младшую Им, и костюм мгновенно сжимался, напоминая, что Лиён в нём заточена. Самое нелепое, что Им Лиён даже не могла по-настоящему злиться. Хан Соджун не давал обещаний. Не обманывал. А её влюбленность — дешёво-абсурдный, нелепый ярлык, который она сама на себя и наклеила. И теперь носит клеймом, видимым лишь ей, но что определяет каждый шаг в присутствии зазнобы.       В голове Соджуна вдруг вспыхнула белая, режущая глаза вспышка. Физический импульс: кто-то неосторожный воткнул в вены раскалённую иглу вдохновения. Это оказалось отвратительно, неуместно, совершенно идиотски. Но всё же не зря говорят, что каждый творческий человек оборачивается наркоманом в момент привязанности.       Что в этом… в этом ходячем воплощении неловкости такого находит Им Лиён?       Слова повисли в воздухе, а внутри, наперекор всему, уже лезла какая-то дрянь: обрывок картинки. Хан резко встал, отшвырнув подушку, на которую только что злился. Музыкант. Да, чёрт возьми, музыкант! Он привык облекать всякую хрень в рифмы и метафоры. Но что он сам себе оставляет? Зацепиться за её взгляд, который сейчас, секунду назад, видел его насквозь? За эти дурацкие завитки на её обычно растрёпанных волосах? За то, как она вычурно-провокационно лезла ему в уши своими речами?       Он почти побежал в свою комнату, захлопнув дверь, и схватил первый попавшийся под руку блокнот — потрёпанный, в пятнах от чая. Рука сама потянулась к карандашу. Пальцы дрожали от ярости. От ярости на себя, на эту внезапную, непрошеную нужду зафиксировать. Не понимать, он давно отбросил попытки вникнуть; а именно записать. Выцарапать на бумаге эту суть. Суть того, что она из себя представляет.       Он нацарапал несколько слов, тут же с силой зачеркнул, порвав бумагу. Это было ужасно, пошло, глупо. Но желание — эта странная, жгучая необходимость — не отпускало. Он сидел, сжав карандаш так, что тот грозился сломаться, и чувствовал себя полнейшим идиотом. Потому что его, Хан Соджуна, только что спровоцировали на попытку поэзии. И хуже всего было то, что в глубине души он отчаянно хотел найти те самые, единственно верные слова, которые опишут это невыносимое существо по имени Им Лиён так, чтобы она сама это прочитала и… и что? Исчезла? Нет. Усмехнулась? Возможно. Усмехнулась бы именно той усмешкой, от которой у него опять бы всё внутри перевернулось.

***

      Лиён спустилась на кухню в предрассветной тишине, привлечённая подозрительным отсутствием звуков телевизора. Картина, открывшаяся ей, была достойна кисти какого-нибудь мастера бытового изобразительного искусства: её мать, Хон Хёнсук, в идеально отутюженном домашнем халате, с сосредоточенным видом колдовала над кастрюлей.       «Интересно,» — подумала Лиён, прислонившись к косяку. — «Это новый уровень холодной войны — уничтожить дочь завтраком? Или в её справочнике «Как общаться с ребёнком-прокажённым» наконец-то появилась глава про пищевое перемирие?»       Она мысленно пересчитала их недавние диалоги. «Деньги на столе». «Убери носки». «Кто съел последнее пирожное?». Настоящий богатый литературный пласт. Всё изменилось после того памятного вечера, когда мать, выдала шедевр про проказу. С тех пор их общение напоминало глупейшую игру в лото, где оба игрока забыли правила.       Лиён подошла к столу, стараясь не нарушить хрупкий баланс.       — Что-то рано ты, — заметила она, садясь на стул. В спину вонзилась скрипнувшая спинка.       Мать не обернулась, лишь напрягшись плечами и вытянув шею.       — Водорослевый суп варю. У Хигён завтра день рождения. Для здоровья полезно. — пауза. — Хотя, глядя на твои последние оценки по математике, уже поздно, наверное.       «Ага,» — мысленно отметила Лиён. — «Значит, тактика «накормить и пристыдить». Классика.»       Она наблюдала, как мать с необычной для неё осторожностью разливает суп по пиалам. Никаких упрёков по поводу её внешности. Никаких комментариев о вчерашнем позднем возвращении. Только густой пар от супа и это громкое, неловкое молчание, в котором кололась не озвученная шипастая обида. Возможно, это и был её способ извиниться. Не словами, которых она, видимо, не знала, а едой и молчаливым признанием: «да, ты всё ещё моя дочь, даже если твоё хобби угрожает чистоте моих ковров». Лиён взяла ложку. Что ж, как минимум, суп был вкуснее, чем очередная лекция о бренности бытия и важности антибактериального мыла.       — Кстати, омма, — начала Им своим ровным, бесстрастным тоном. — Я буду поступать на скульптора.       Мать замерла с половником в руке. Лицо преобразилось маской неподдельного изумления.       — Что? — выдохнула она.       — На скульптора, — повторила Лиён услужливым отличником у доски. — В Национальный университет искусств. Профессор Ким, что был на выставке, сказал, что будет рад видеть меня среди своих студентов. Похоже, моя «проказа» ему пришлась по вкусу.       Укол напоминания ударил щелчком по перепонкам Хон. Родительница покривила губами в безмолвной попытке сообразить: собирается ли дочь выкинуть ещё чего произвольного? Хёнсук медленно опустила половник. Хмурые брови променяли изумление на нечто среднее между ужасом и полным непониманием.       — Ты… с ума сошла? — прошептала она. — Скульптор? Это… это же не профессия! Это блажь! Хобби для богатых бездельников! На что ты собираешься жить? На что содержать себя?       — На гранты, победы в конкурсах, продажи работ, — проинформировала слаженно Лиён, перечисляя пункты точно по инструкции. — Как и все нормальные художники. Профессор Ким сказал, что у меня есть потенциал. В отличие от некоторых, он разбирается в искусстве.       Она окидывала мать отстранённым взглядом, пусть внутри всё перевернулось в острие. Что это, если не декларация независимости?       Хёнсук покачала головой, пальцы бессильно обхватили край стола.       — Я… я не позволю… — начала она до того невообразимо-жалко, что в любом другом случае Им Лиён поразилась бы. Ни тебе воплей, ни тебе угроз.       — Мне уже восемнадцать, — мягко, но неумолимо напомнила Лиён. — Ты не можешь мне запретить. Ты можешь только смириться. Или не смириться. Но я всё равно пойду.       Она встала, отодвинув стул. Две женщины стояли друг напротив друга в утренней тишине кухни, разделённые не просто поколенческой пропастью, а целой вселенной ценностей и представлений о жизни.       Лиён уже приготовилась к привычному паттерну: к крику, к обвинениям в неблагодарности, к очередному спектаклю с сердечным приступом. Но вместо этого Хёнсук медленно опустилась на стул, уставившись растерянно вскользь. Глаза затерялись в убранстве столовой. Она несколько секунд молча смотрела на свои руки, сжатые на столе, а затем нерешительно спросила:       — На той… выставке… правда были такие важные люди?       Хёнсук закусила щёку, пытаясь понять что-то чужое и сложное. Лиён, застигнутая врасплох этим тоном, кивнула.       — Да. Профессор Ким Тэсон. Он возглавляет кафедру в Нацунтиве.       Мать кивнула, переваривая информацию. Пальцы по-прежнему сцеплены.       — И ему… — она запнулась, подбирая слова, — …понравилось? То, что ты сделала?       С искренним, пусть и смутным, любопытством. Как будто она впервые задумалась, что творение её дочери может быть не просто «грязью», а чем-то, что способны оценить другие.       Лиён почувствовала, как камень в груди сдвинулся с места.       — Да, — ответила она, смягчив голос. Неверие затопило лёгкие. — Он сказал, что работа живая.       Хёнсук снова кивнула, всё так же глядя в стол. Молчание затянулось задумчивой нитью.       — Живая… — тихо повторила она, пробуя на вкус незнакомое слово. Потом медленно подняла на дочь взгляд. Там, естественно, не отыскалось одобрения, но исчезла и привычная стена неприятия. В зрачках застыло смутное, трудное признание. Признание того, что её вечная-загадка дочь, возможно, знает что-то такое, о чём она, мать, даже не догадывается.       — Ладно, — наконец выдохнула родительница, отодвигая свою пустую пиалу. — Раз такие люди… раз говорят…       Она не закончила. Не сказала «я разрешаю» или «горжусь тобой». Но для Лиён и этого было достаточно. Хёнсук в неловкой торопливости направилась к шкафу, доставая из глубины полки небольшую коробку.       — Это… кексы. Твои. С шоколадом.       Она со стуком поставила-уронила коробку перед Лиён, силясь не смотреть в малахитовые глаза дочери. Понимала, что не вынесет и доли растерянности.       — Я… в магазине увидела. Вспомнила, что ты их раньше любила.       Это было так неуклюже. Так не похоже на неё. Никаких пафосных речей, никаких объятий. Просто кексы. Попытка загладить вину, которую она никогда не озвучивала вслух. Лиён смотрела то на коробку, то на мать, которая упорно избегала её взгляда, поправляя уже идеально чистую столешницу. И вдруг всё встало на свои места. Эта утренняя готовка. Этот водорослевый суп. Эти кексы. Не иначе, что молчаливое покаяние. Признание в том, что она не пришла на выставку. Не увидела. Не поддержала. Может, она и её успехам в учёбе успела порадоваться?       — Спасибо, омма, — пробубнила Лиён, открывая коробку. Запах шоколада, знакомый с детства, заполнил пространство.       Хёнсук кивнула, всё так же косясь в сторону и постукивая салатовым ногтем по столу.       — Ешь, пока свежие.       Она не сказала «я горжусь тобой». Не сказала «прости». Однако ведь в неловком молчании, в этой коробке с кексами было больше искренности, чем во всех её прошлых нотациях. Это был её способ сказать нечто, что уши наученных строгостью детей никогда не слышали.       Лиён отломила кусочек кекса. Он оказался чуть подсушенным, наверняка его купили несколько дней назад. Но на вкус почему-то стал самым сладким, что она ела за последние годы. И сморгнуть горячую пелену в уголках глаз, вот незадача, не вышло.

***

      День рождения Хигён в кругу семьи прошёл по отработанному, слегка заезженному сценарию. Мать, сияя, подала гигантский торт, но тут же заговорила о вреде сахара для кожи. Отец выдал конверт с деньгами и привычно похлопал по плечу. Джугён восторгалась подарком — дорогой сумочкой, Джуён шутил, что морщины не скрыть ни одним кремом, но в глазах Хигён, несмотря на улыбку, плавала знакомая Лиён усталость. Та самая усталость взрослой жизни, которую не скроешь за праздничным сервизом. Поздравления звучали, блюда исчезали, но настоящее празднование оставалось где-то за кадром.       Когда в доме наконец воцарилась ночная тишина, нарушаемая храпом отца из спальни, Лиён на цыпочках прокралась на кухню. Холодильник выдал две бутылки холодного макгеолли — дешёвого и сладковатого рисового вина, которое они тайком распивали с Хигён, стоило старшей двойняшке достигнуть возраста шестнадцати лет. Зажав драгоценную добычу в руках, поднялась к комнате сестры.       Тихое постукивание в дверь встретилось приглушённым «входи». Хигён сидела на кровати, уже в шёлковой красной пижаме — подарок от самой Лиён, стирая с лица дневной макияж. Чёрные лямки касались острых ключиц, обёрнутые в аккуратные узоры кружева. Увидев бутылки, лицо старшей дочери озарилось не маминой натянутой радостью, а широкой, настоящей, до ушей улыбкой.       — О, святая покровительница плохих решений! И откуда ты это достала?       — Традиция, — пожала плечами Лиён, плюхаясь на ковёр рядом с кроватью. — Основная программа закончилась. Начинается авторская версия.       Они устроились на полу, прислонившись к краю кровати, и налили вино в простые глиняные чашки — те самые что в детстве служили для чайных церемоний. И вот тогда, под смиренным лунным ликом, под сладкий хмель макгеолли, исчезла Хигён-офисный работник, старшая сестра, несущая ответственность. Осталась просто Хигён, уставшая, до безобразия циничная, готовая смеяться над абсурдом собственной жизни. Рассказывала о капризных айдолах, о начальнике-идиоте, о том, как страшно не справиться.       И слушала. Слушала, как Лиён говорила о глухом страхе перед будущим, о том, как давит молчаливое ожидание семьи, о желании исчезнуть в мастерской навсегда. Хигён не давала советов. Не говорила «возьми себя в руки» или «мама же желает тебе добра». Она просто кивала, подливала вина и вставляла: «да, этот ублюдок…» или «понимаю, идиоты, понимаю». Это и было то самое, настоящее тепло. Не материнская озабоченность, превращающая любое признание в повод для беспокойства. Не отцовское молчаливое одобрение, которому нужно ещё все объяснить трёхтомно. А вот это знание, что тебя слышат не для того, чтобы оценить или исправить, а просто потому, что ты — часть этого человека.       — Спасибо, что пришла, — тихо просипела Хигён, когда первая бутылка опустела наполовину. Голос сел от смеха и вина.       — Не за что, — преувеличенно бодро подмигнула Лиён. — С днём рождения, старая.       Бутылка макгеолли служила мостом через все невысказанное, что копилось месяцами. Проще любой терапии, дороже любого подарка из магазина. И вот, Лиён чуть не поперхнулась глотком макгеолли. Она медленно поставила чашку на пол, оценивающе взъелась:       — Повтори, пожалуйста, — попросила она ровным голосом. — Мне показалось, или ты только что сказала, что встречаешься с моим классным руководителем?       Хигён сияла не хуже ёлочной гирлянды. Она лихорадочно пролистывала галерею на телефоне.       — Да! Хан Чону! Представляешь, какое совпадение? Я подвозила тебя как-то раз, он выходил из школы, мы чуть не столкнулись… ну, и вот.       Она протянула телефон. На экране было селфи: Хигён, прижавшаяся щекой к щеке улыбающегося, чуть смущённого Хан Чону. На нём был тот самый твидовый пиджак, в котором он читал им нотации о морали и этике.       Лиён несколько секунд молча изучала фотографию. Внутри всё перевернулось. Её старшая сестра. И её классный руководитель. Вселенная, видимо, решила, что её жизнь недостаточно комедийное полотно.       — Понятно, — наконец произнесла она, возвращая телефон. — То есть тот самый человек, который на прошлой неделе вдохновенно рассказывал нам о пагубном влиянии отношений на успеваемость, сам в это время водил тебя на ужин при свечах.       Хигён фыркнула, отхлёбывая вина.       — А что? Мне нравятся умные мужчины в очках. И он совсем не зануда, когда не на работе. Он, кстати, о тебе очень высокого мнения! Говорит, далеко пойдёшь.       — О, значит, теперь у меня есть личный шпион в учительской? — она наклонилась вперед. — Можешь передать, что его очень перспективная ученица была бы не против, если бы он закрыл глаза на её следующее опоздание. В знак семейной солидарности.       — Лиён-а! — попыталась сделать строгое лицо Хигён, но не вышло. — Я не буду злоупотреблять!       — А кто говорил о злоупотреблении? — брови младшей поползли к чёлке. — Это взаимовыгодное сотрудничество. Ты получаешь своего учителя в твидовом пиджаке, а я индульгенцию на следующие три прогула. Справедливо.       — Ладно, — сдалась Хигён, подавляя смех. — Одно опоздание. Только если ты будешь вести себя прилично и не смущать его.       — Обещаю, — с невозмутимым видом отдала честь Лиён, поднимая чашку для нового тоста. — Выпьем за твоего… нашего… общего Хан Чону. Пусть его гипокризия и впредь приносит пользу семье.       Хигён рассмеялась и чокнулась с ней. Впрочем, быстро притихла, отставив чашку. Взгляд стал мягким и очень внимательным.       — Ну и? — осторожно спросила она. — Как твоя личная жизнь?       Простой вопрос обрушил последние заслоны. Лиён опустила голову, вертя пустую чашку в руках.       — Запуталась, — тихо призналась она. — Иногда кажется, что между нами есть что-то… настоящее. А потом он смотрит на Джугён, и всё рушится. А та ночь… — она с силой сглотнула. — Для меня это не было просто так.       — Я знаю, — так же тихо ответила Хигён. — Ты не умеешь ничего делать просто так. Он тебя не заслуживает, — выдала старшая Им с присущей взрослому человеку уверенностью, не обременённой розовыми очками. — Не потому что он плохой. А потому что ты — целая вселенная, Лиён-а. Со своими законами, звёздами и творческими бурями. А он… — она вздохнула, — он пока ещё мальчик, который боится заглянуть вглубь себя, не то что в такую сложную галактику, как ты.       Младшая подняла на неё глаза с застывшими слезами, но не позволила себе их пролить.       — А что если…       — Нет, — твёрдо перебила Хигён. — Не жди, пока он поумнеет. Это может никогда не случиться. Ты заслуживаешь того, кто будет смотреть на тебя с таким же благоговением, с каким ты смотришь на свои скульптуры. Кто будет видеть не «угрюмую двойняшку», а целый мир.       Она потянулась через подушки и обняла Лиён за плечи. Тёплое прикосновение хлопком обрушилось на позвоночник.       — А пока… — Хигён улыбнулась, делясь мудростью, — …позволь себе побыть просто Лиён. Не влюблённой, не страдающей. А художницей, сестрой, замечательным человеком, который пьёт со мной вино в два часа ночи. Всё остальное приложится. Или не приложится. Но ты от этого не станешь менее прекрасной!       Лиён прислонилась лбом к крепкому плечу, и наконец позволила паре предательских слёз скатиться по щеке. Облегчение от того, что впервые за долгое время кто-то сказал ей то, что она сама боялась себе признать: что её чувства важны, но её собственная ценность — незыблема, независимо от того, чей взгляд на ней остановится.       Хигён ещё долго смотрела, как Лиён, судорожно всхлипывая, наконец расслабилась и уснула, укрытая пледом.       «Бедный мой дурачок,» — думалось старшей Им. «Такая сильная в своём искусстве, такая уверенная во всём, что касается глины и линий, и такая… потерянная, когда дело доходит до простых человеческих чувств.»       Она всегда восхищалась этой чертой Лиён — её способностью видеть суть вещей, пренебрегая шелухой. Но в любви эта прямота становилась уязвимостью. Пока другие девушки играли в кокетство, Лиён либо молчала, либо говорила правду, неудобную и оголённую. В этом была вся Лиён. Её натура цельная, глубокая и невероятно неуклюжая в мире, где царили полутона и недоговорённости.       Хигён вздохнула. Она не могла защитить сестру от сердечных ран. Не могла заставить Соджуна или любого другого парня быть достаточно зрелым, чтобы оценить эту редкую породу человека. Всё, что она могла, — это быть тем тихим причалом, куда Лиён могла приплыть, чтобы её не осудительно выслушали. И надеяться, что когда-нибудь её сестра встретит того, кто увидит в её прямолинейности редкую драгоценность. А пока… пока она просто накроет её пледом получше и уберёт пустые бутылки.       Взгляд Хигён скользнул по спящей сестре и остановился на тонкой линии, выглядывавшей из-под ворота её футболки. Она аккуратно отодвинула ткань. Там, на бледной коже, узором нашлась татуировка — стилизованный лотос, будто пробивающийся сквозь грубые, угловатые мазки, изображавшие грязь и тину. И надпись «Цветок в иле».       Уголки губ Хигён дрогнули в улыбке, полной нежности и горьковатой иронии. Она сама, через сомнительных, но талантливых знакомых, организовала эту наколку пятнадцатилетней Лиён. Та пришла тогда с твёрдым решением и эскизом, нарисованным в блокноте. Тот, что пробивается сквозь грязь, через толщу мутной воды, чтобы распуститься на поверхности. Вот и сейчас её Лиён-а, её Лотос, спала, уставшая от всей этой грязи — от неразделённых чувств, от семейных драм, от вечного сравнения с сестрой. Но Хигён знала: как бы глубоко та ни уходила в свой ил, она всегда найдёт в себе силы подняться и снова распуститься. Может, не так ярко, как Джугён, не так заметно для всех. Но обязательно. Потому что это было в её природе. В её имени. В самой её сути, выбитой на коже как напоминание.       Хигён накрыла татуировку рукой, словно пытаясь передать сестре хоть каплю своего тепла и веры. Веры в то, что её Лотос обязательно пробьётся к своему солнцу.