Цветок в иле

      Следующий день для Им Лиён начался глубоким вечером, когда солнце уже косилось низко и злобно, будто специально светило ей прямо в глаз через щель в шторах. Голова гудела колоколом, в котором застрял и умер хор разъярённых пчел. Она сползла с кровати, на ощупь нашла на стуле грязный халат и, не глядя, замотала растрёпанные волосы в жирный, отвратительный пучок на макушке. Единственной вменяемой мыслью было добраться до холодильника на первом этаже и прислониться к чему-нибудь холодному, желательно навсегда.       Спускаясь по лестнице, Лиён двигалась с осторожностью сапёра, ведь каждый скрип ступеньки отдавался в висках пульсирующей болью. Внизу, к счастью, было тихо. Лиён проскользнула на кухню, с благодарностью обняла прохладную дверцу холодильника, выудила оттуда бутылку минералки и, прислонившись к стойке, стала залпом пить, закрыв глаза. Шум из гостиной доносился приглушённый, будто из-за толстого стекла, — какой-то ровный, спокойный мужской голос, перемежаемый редкими репликами матери. «Папа с кем-то говорит», — тупо констатировал похмельный мозг. Ей было абсолютно всё равно.       Сделав последний глоток, Им с шумом выдохнула, потёрла лоб. и обернулась, чтобы плетью вернуться в свою берлогу.       И застыла.       В проёме между кухней и гостиной, на диване, сидели не только её отец с матерью. Рядом с матерью, в своей идеальной школьной форме, с безупречной осанкой и таким же безупречно-нейтральным выражением лица, сидел Ли Сухо.       Лиён медленно хлопнула глазами. Раз. Два. Картина не изменилась. «Похмелье», — с тупой надеждой подумала она. «Сильнее, чем казалось. Теперь ещё и галлюцинации в формате 4K.» Она даже поморщилась, пытаясь стряхнуть видение. Но Ли Сухо не испарился. Он просто смотрел на неё. Взор скользнул по грязному халату, задержался на жирном пучке на голове, на бледном, опухшем лице с тёмными кругами под глазами.       В этот момент входная дверь распахнулась, и в дом влетела Джугён, сияющая после прогулки с подругами. Увидев сестру в таком виде, она на секунду застыла, а потом её взгляд упал на гостиную и, что закономерно, на Сухо. Лицо Джугён превратилось в маску чистого, неподдельного ужаса.       — Омма?! — голос младшей двойняшки сорвался на визгливый шёпот. — Что… что он здесь делает?! Почему Ли Сухо у нас дома?!       Мать, смущённо улыбаясь, что-то зашептала в ответ, но Джугён уже не слушала. Её взгляд метнулся от безупречного Сухо к её полуразложившейся сестре, и, кажется, в её голове что-то надломилось. С громким, паническим всхлипом она развернулась и бросилась обратно на лестницу, с грохотом захлопнув за собой дверь в свою комнату.       В наступившей тишине Лиён тяжело вздохнула. Она оторвала взгляд от спины убегающей сестры, снова посмотрела на каменное лицо Сухо, на смущённых родителей, и тихо, хрипло пробормотала себе под нос:       — Бедная моя головушка… чё ж всем надо так орать-то… спокойно же сидели…       И, шатаясь, как подбитая торпеда, поплелась обратно наверх, в свою комнату, оставив внизу этот абсолютно неинтересный для её похмельного сознания спектакль. Поднявшись на несколько ступенек, Лиён услышала за спиной сдавленное шипение матери:       — Лиён-а! Вернись и приведи сестру. Немедленно. Ты что, не понимаешь? Невежливо!       Лиён обернулась нарочито-медленно, как если бы шея её была из ржавых петель. Расфокусированная зелень глаз скользнула по румяному лицу матери.       — Ну конечно, — прохрипела она так тихо, что слова казались лишь движением губ. — Пижон королевских кровей не перенесёт, если вокруг его стула не выстроится весь зверинец семейства Им. Может, ещё фанфары? У Джуёна, кажется, есть колонка.       Но её никто не услышал. Пришлось, кряхтя на каждой ступеньке, подняться ещё на один пролёт, постучать и вытащить из комнаты Джугён, которая сидела на краю кровати, уставившись в стену, точно надеясь, что та разверзнется и поглотит её. Сестра сопротивлялась тихо, жалобно: «Онни, я не могу, я умру от стыда». В итоге пришлось взять за руку и почти силой стащить вниз непослушным щенком.       Ужин превратился в ожидаемую поучительную постановку о том, чем чревато злоупотребление алкоголем. Лиён устроилась за столом, приняв позу, достойную деда из дешёвой мелодрамы: сгорбленная, лицо выражало глубокую, вселенскую усталость, перемежаемую тихими, скрипучими кряхтениями при каждом движении. Её единственной целью была миска холодного рассола с редьки, стоявшая перед ней как чаша святого Грааля после битвы. Она погрузила в неё ложку с почти религиозным трепетом и принялась хлебать медленно, методично, с глубоким, урчащим удовлетворением после каждого глотка. Мир сузился до кисловато-солёного вкуса, прохлады в горле и тупой боли в висках.       Рядом отец, Им Джепиль, работал ложкой с громким, сосредоточенным чавканьем, полностью погружённый в процесс перемалывания риса, будто решал этим актом какую-то мировую проблему. Хон Хёнсук, выпрямив спину и надев маску радушной хозяйки, завела свою шарманку:       — А ваш папа, Чжунхо-щи, как здоровье? Наверное, вечно в разъездах? И ваша учёба, Сухо-я, не страдает? Наверное, планируете поступать в медицинский? Или юридический?       Сухо отвечал с вежливостью, достойной методик этикета. Разбрасывался ей как выверенной-пустой скорлупкой от ореха.       — Спасибо, всё хорошо. Отец занят. Учёба в порядке. Ещё не определился.       Джугён сидела, ссутулившись, и лихорадочно ковыряла рис на тарелке, превращая его в бесформенную массу. Казалось, она молится, чтобы стул под ней провалился.       — Кстати, — внезапно поднял голову от тарелки Джепиль, отложив ложку с громким стуком. — Сухо-я. Вы с нашей Джугён… просто одноклассники? Или между вами что-то есть?       Лиён, поднося новую ложку супа ко рту, замерла. Даже похмелье отступило на секунду перед такой прямолинейностью. Вот, видать, в кого она такая бестактная. Сухо даже не дрогнул.       — Мы друзья, господин Им.       Джепиль медленно протёр рот салфеткой, напрягшись в дурацкой попытке изобразить что-то ободряющее.       — А… друзья. Это хорошо. Дай бог, чтобы так и продолжалось.       Под столом Джуён, сидевший напротив, пнул Лиён по голени. Та, не отрываясь от супа, ответила ему резким тычком своего носка в коленку. Джугён, не поднимая глаз от своей изуродованной еды, прошипела, обращаясь куда-то в область тарелки:       — Сухо, наверное, уже пора…       Сухо, аккуратно положивший ложку и нож параллельно друг другу, поднял ангельские очи.       — Нет, — произнёс он тем же ровным, бесстрастным тоном. — Я совершенно свободен. Как соловушка.       Лиён, как раз подносившая ко рту стакан с водой, не выдержала. Резкий, хриплый звук, нечто среднее между смехом и удушьем, вырвался у неё прямо в стакан. Она поперхнулась, вода брызнула на стол и на её же халат. Все взгляды устремились на нарушительницу. Она, давясь и смаргивая слёзы (от смеха или от того, что вода попала не в то горло), текшие по её щекам, пробормотала, глядя на образовавшуюся лужу:       — Простите.       Тем временем Джуён уставился на аккуратно повешенный на спинку стула тёмно-синий пиджак Ли Сухо.       — О, — восхитился младший Им, вскакивая. — Это что, оригинал? Небось, с лейблом какого-нибудь миланского портного?       Он потянулся к пиджаку. Лиён, ещё не оправившаяся от приступа смеха, инстинктивно ткнула брата ногой под столом.       — Сядь, идиот. Ты позоришь Джугён.       — Я?! — возмутился Джуён, хватая её за лодыжку. — Это ты позоришь Джугён! Являешься на ужин в халате и с головой, как у бомжа! Ты вообще посмотри на себя!       — А ты посмотри на свой мозг, если найдешь! — парировала Лиён, пытаясь вырвать ногу и в процессе задевая ножку стола. Тарелки звякнули.       Джугён, сидевшая напротив, от неожиданности вскрикнула. Чувство стыда, накопившееся за вечер, переполнило чашу. Она, не думая, с силой пнула ногой под столом — и попала сразу в обе цели: в голень Лиён и в колено Джуёну.       — Да заткнитесь вы оба! — вырвалось у неё, пока сама Джугён задрожала от бессильной ярости.       Хёнсук, чьё лицо в жемчугах и красном платье к этому моменту уже напоминало помидор сорта «бычье сердце», вскочила, грохнув ладонью по столу.       — Вы меня все достали, идиоты! Неужто нравится позорится перед гостем?!       Крик оказался настолько неожиданным и пронзительным, что все замерли. Даже Джуён разжал пальцы. В наступившей тишине все члены семьи, включая ошалевшего Джепиля, переглянулись — как участники неудачного теракта, вдруг осознавшие масштаб разрушений. Ли Сухо превратился в изваяние вежливого недоумения.       Пауза длилась ровно три секунды. Потом Джуён, решив, что раз уж спектакль начался, надо играть до конца, снова рванулся к пиджаку. Лиён попыталась его остановить, они сцепились, толкая друг друга. В этой возне Джуён, отмахиваясь, случайно схватил за ногу Джугён, которая как раз хотела отползти подальше от эпицентра. Та, потеряв равновесие, с тихим воплем полетела в сторону — и мягко шлёпнулась головой прямо на плечо всё ещё застывшего в неловкой позе Ли. Наступила мёртвая тишина. Сухо медленно повернул голову и посмотрел на прилипшую к его рукаву Джугён, которая, кажется, готова была тут же испариться от стыда. Джуён, наблюдая эту картину, задумчиво почесал затылок.       — Хён, — обратился он к Сухо с внезапной серьёзностью. — У тебя есть младший брат?       Сухо, не меняя выражения лица, едва заметно покачал головой.       — Нет.       — Отлично! — оживился Джуён. — Можно я буду твоим младшим братом? Я не хочу быть родственником… этих клуш. — Он обвёл рукой Лиён и, слегка запнувшись, Джугён.       Хёнсук, побледнев, сделала шаг вперёд, пытаясь вернуть ситуацию в хоть какие-то рамки приличия.       — Джуён-а, что за глупости! Сухо-я, простите, он просто шутит, он у нас такой… непосредственный… — заверяла мать семейства фальшиво и надтреснуто.       Именно в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, впустив в дом волну холодного воздуха и… Хигён. Старшая сестра шаталась на пороге, сияя пьяной, блаженной улыбкой. Она явно праздновала свой день рождения вторую ночь подряд, уже после работы. Розовая рубашка была безбожно запятнана, а одна сережка отсутствовала.       — Всем приве-е-ет! — просипела она, делая шаг внутрь и немедленно спотыкаясь о коврик. Её тело описало дугу, и она, цепляясь за тумбочку, уронила вазу с искусственными тюльпанами. Цветы и вода разлетелись по полу. — Ой. Простите. Я в порядке!       Лиён, наблюдая за этим, хрипло пробормотала, хватаясь за голову:       — Онни… опохмелилась. А мне не суждено было…       Новая волна боли в висках заставила её скривиться. Хёнсук, казалось, вот-вот лопнет. Её лицо пылало под слоем тонального крема.       — Хигён-а! Что это такое?! Обычно ты же не… не так… — она замялась, не зная, как описать это явление.       — Всё прекрасно, омма! Просто… атмосфера! — весело крикнула Хигён, пытаясь выпрямиться и в процессе задев плечом этажерку. Та закачалась.       И тут же случилось неизбежное. Шатаясь в сторону розетки, чтобы, видимо, включить свет (который и так горел), Хигён запуталась ногой в проводе от настольной лампы. Раздался треск, искры — чисто для драматического эффекта — не последовало, но во всём доме разом погас свет, погрузив клятый ужин в полную, густую, беспросветную тьму.       В кромешной черноте повисли лишь звуки: тяжёлое, пьяное дыхание Хигён, подавленное кряхтение Лиён, сдавленное «омма» от Джугён, всё ещё прилипшей к Сухо, и тихий, леденящий душу голос Джуёна, прозвучавший где-то в темноте:       — Хён, ты ещё здесь? Так как насчёт братства?

***

      Воскресенье на Хондэ напоминало переполненный автобус — тесно, шумно, но выбора нет, ехать надо. Чорон предложил кофе с такой осторожностью, будто спрашивал разрешения пройти по минному полю. Лиён, у которой планов на день было ноль, согласилась. Почему бы и нет.       Ким шёл рядом, сохраняя почтительную дистанцию, достаточную, чтобы не толкаться локтями, но достаточно близко, чтобы его мощная, медвежья тень ложилась рядом. В руках он нёс миниатюрную лаковую сумочку Им, держа ту так бережно, словно это были хрустальные бокалы с драгоценным нектаром, а не дешёвая находка с масс-маркета. Сам он был одет в нечто бесформенное и тёмное, что идеально маскировало его в толпе, делая похожим на добродушный холм, медленно движущийся по тротуару.       — Спасибо, что пришла, Лиён, — пробормотал он, и слова вышли такими же неуклюжими, как и его попытки не расплескать кофе. — Думал, ты, наверное, в мастерской в такое время.       — Иногда из мастерской надо выбираться, — пожала плечами Лиён. — А то можно забыть, как выглядят обычные люди. Не из глины.       Чорон кивнул с таким видом, будто только что получил откровение свыше. Казалось, он обдумывает каждое её слово, раскладывает по полочкам, ищет скрытый смысл там, где его не было.       — У меня тоже есть… своё место, — бросил после паузы, глядя куда-то мимо, на витрину магазина. — Доджан. Я там учу детей. Карате.       Картина возникла сама собой: этот огромный, мягкий человек в белом кимоно, терпеливо объясняющий пятилетним сорванцам, как правильно сложить кулак. Нелепо, но в странной мере логично.       — Серьёзно? — Лиён прищурилась. — А я думала, ты больше по… дворовой романтике, скажем так.       — Это после тренировки, — ответил он с неожиданной прямотой. — А там — дисциплина. Уважение. Контроль. — Ким инстинктивно сжал ручку сумки, впрочем, заслышав скрип, тут же разжал пальцы, пока по лицу разлилась волна смущения. — Извини. Привычка…       Они свернули в переулок, где было чуть тише. Чорон явно копался в себе, выискивая нужные слова. Пухлое лицо отражало внутреннюю борьбу, будто он готовился к спаррингу, а не к разговору.       — Лиён-сси… — начал он и запнулся.       — Да?       — Тебе… нравится твоё дело? Скульптура? — с благоговением вопросил, точно интересовался смыслом жизни.       — Когда получается — да, — ответила она просто. — Когда не получается — нет. А что?       Он глубоко вдохнул, собираясь с духом.       — У нас есть базовые техники. «Кихон». Их нужно повторять тысячи раз. Пока тело не запомнит само, без мыслей. Пока движение не станет чистым. Многие считают это скучным. — Чорон искоса подмигнул, и в его обычно растерянных глазах вспыхнул твёрдый, ясный огонёк. — Но без этого нет основы. Нет силы. И не будет красоты.       Пауза. Смущённое покраснение.       — Твои работы… они будто сделаны без этого «кихона». Как будто сразу видишь форму внутри материала. И просто снимаешь всё лишнее, кроме красоты. Это впечатляет.       Лиён замедлила шаг, рассматривая его.       — Вру, — призналась она наконец. — Мой «кихон» — это анатомия, композиция, пропорции. Это тоже нужно выучить наизусть, чтобы потом можно было делать вид, что забыл.       На лице Чорона медленно расцвела улыбка: широкая, глупая и совершенно искренняя, будто он только что получил высший балл на экзамене.       — Значит, мы похожи, — на выдохе сквозь дрожащие нотки сочилась неподдельная радость. — Ты убираешь лишнее снаружи. А я пытаюсь убрать лишнее внутри.       Прогулка, в общем, складывалась. Не шедевр, но и не провал. Как эскиз, который имеет право на существование.       Чорон, ободрённый, кивнул на небольшую кофейню впереди.       — Если ты не против… там хороший раф.       Она пожала плечами. Кофейня пахла свежемолотым кофе и сладкой сдобой. За стойкой стоял парень в зелёном фартуке, вытиравший питчер. Когда он поднял голову, Лиён едва не поперхнулась. Никто иной как Хан Соджун, с чёрной банданой на взъерошенных волосах и ухмылкой, рассыпавшейся на полпути.       — Добро… пожаловать, — выдавил он плоско. Взгляд скользнул с неё на Чорона и обратно. — Им Лиён. И ты, Чорон. Классно.       — Мы гуляли, — пояснил Чорон, абсолютно глухой к стальным ноткам в голосе друга. По медвежьи усмехнулся. — Кофе решили взять.       — Хрен бы сомневался, — Соджун швырнул тряпку в раковину с таким размахом, будто это был вызов на дуэль. Развернулся к кофемашине, подставив спину в чёрной, обтягивающей футболке. — Чорон, как обычно? Американо, три сахара?       — Ага! — кивнул Ким всё так же солнечно.       Хан принялся за дело. Рев кофемолки заглушил на секунду гул помещения, но не смог перекрыть то напряжение, что теперь пробиралось сквозь густым, удушающим сиропом; с излишком могло бы сдобрить десяток латте. Спустя череду резких телодвижений бариста, стакан с американо и три кубика сахара оказались перед Чороном, Хан наконец повернулся к Лиён. Оперся ладонями о стойку, костяшки побелели. Выжидающе-презрительно дёрнул подбородком:       — Твоя очередь. Что будешь?       Им, облокотившись о стойку с видом запредельного, блаженного пофигизма, медленно промычала. Давала тишине повиснуть, набрать вес. Её губы — не накрашенные, слегка обветренные, с едва заметной трещинкой в уголке — медленно сложились в ленивую, растянутую улыбку. Она провела пальцем по краю столешницы, закатила глаза к потолку и томно, нараспев, протянула:       — А что у тебя есть… такого. Ну, знаешь. Приторного? Сладкого до оскомины.       В уголках глаз — этих слегка раскосых, с едва заметной зелёной подводкой — теплилась искорка-издёвка, завёрнутая в обёртку простодушия.       Соджун не ответил сразу. Лицо — каменная маска, но в залежах угля в глубине тёмных глаз что-то шевельнулось, позволяя взору упасть на её губы. Задержался. Пробежался по линии рта. Потом скользнул вниз, к линии подбородка, к основанию горла, где бился пульс, и снова вернулся к губам. Он слегка сжал челюсть — мышца на скуле вздрогнула, напряглась, замерла.       Потом он медленно, нарочито неспешно, провёл кончиком языка по своей нижней губе.       — Мокко ореховый трюфель, — уведомил Хан без единой ноты гостеприимства. — Горячий шоколад. Двойной эспрессо, дроблёный фундук. Взбитые сливки и карамельный сироп. Столько, что у твоего будущего диабета на меня будут алиментные претензии. Берёшь?       Выжидание исходило от сжатых плеч, от прямой спины, от пальцев, что теперь не постукивали, а просто лежали на стойке, готовые в любой момент сжаться в кулак. Прямо вот видно было по глазам, что понимал. Словно нашёл на асфальте свой собственный окурок и придавил его каблуком с тем же знакомым отвращением.       Полуулыбка Им не дрогнула. Она стала лишь чуть шире, чуть более открытой, дружелюбной.       — Именно то, что я хотела. Давай.       Соджун покривил губами, вылавливая безмолвное «Да, с Чороном, и что?» из её взгляда; как попытка прочитать реакцию на свою же собственную, нелепую, паническую выходку. Потому что выйти с Чороном — это всё равно что начистить до блеска старый, убитый мотоцикл, который уже никуда не поедет. Жест отчаяния. Или глупости. И теперь она смотрела на него, как на грязное зеркало, пытаясь разглядеть своё собственное недоумение.       Пока его руки на автопилоте возводили крепость из взбитых сливок и шоколадного соуса, мозг метнулся в сторону от этой дурацкой картинки. Если бы её нужно было записать на плёнку, то это был бы не чистый сигнал с дорогого синтезатора, а какой-то левый, заезженный семпл, выдраный из середины старой, непонятной композиции. С дисторшном, с лёгким расстроем, с партией ударных, которая то и дело сбивается с размера, но при этом заставляет подёргивать ногой. Музыка, которую ты не можешь поставить на вечеринку, но которая в три часа ночи, в наушниках, въедается в мозг так, что потом неделю не можешь от неё избавиться.       И вот этот семпл, эта шершавая, сложная петля, сейчас пыталась играть в унисон с простенькой, доброй мелодией Чорона. Как попытка наложить хардкорный бит на детскую считалку. Диссонанс, режущий слух. И его, Соджуна, раздражал не сам Чорон — тот был как предустановленный ритм на дешёвой драм-машине: предсказуемый, неинтересный, но и не вредный. Раздражало то, что она на это согласилась. Что она позволила своей сложной, ломаной партии подстроиться под этот примитивный аккомпанемент.       Он поймал её взгляд, когда ставил перед ней стакан-десерт. Чорон в лучших традициях воспитания приложил карту к терминалу, заплатив за обоих. И в этот момент Соджуну дико захотелось не просто врубить перегруженную гитару поверх. Ему захотелось взять и вырвать шнур из розетки у всей этой нелепой композиции. Остановить этот фальшивый дуэт. Вернуть её обратно в её естественное, неудобное для всех, кроме, может быть, него, соло.       Из подсобки выполз сменщик-бариста. Паренёк будто только что проснулся и уже всё понял про эту жизнь: взъерошенный, в очках набекрень и с тяжелым вздохом в сторону Хана, что явно норовил исчезнуть с рабочего места пораньше. Соджун, не глядя на него, сдёрнул фартук одним движением, и швырнул зелёную тряпку куда-то под прилавок. Вышел из-за стойки, оказавшись по одну сторону баррикады с некогда-посетителями. В обычной чёрной футболке и джинсах, изношенных в коленях, он выглядел более знакомо, но от этого не менее чужеродно в кофейной идиллии.       — Твоя, — бросил он через плечо сменщику, даже не поворачивая головы. И упёрся взглядом в них. — Куда движете?       — Мы… просто прогуливались, — неуверенно протянул Чорон.       — А, прогуливались, — повторил Соджун, кивнув с преувеличенным пониманием. — Ясно. У меня как раз окно образовалось. Составлю компанию. А то вам вдвоём, чего доброго, скучно станет.       С бесцеремонной, наглой уверенностью, что даже Чорон, обычно непробиваемый в своей добродушной простоте, замер с открытым ртом, потеряв дар речи.       — Э-э… ну… если Лиён не возражает…       Им едва не поперхнулась. Нет, нет и ещё раз нет. Это был апогей её маленькой, сиюминутной победы — видеть, как он корёжится от этой нелепой прогулки втроём! Надо было послать. Развернуться и уйти, пусть потом думают, что хотят. Но ноги не слушались. Они будто вросли в плитку, и она могла только стоять и чувствовать, как натягивается проволока недосказанности между ней и Соджуном. Скрипит. Готова лопнуть.       По спине пробежал холодок знакомого бешенства. Соджун просто объявил, что идёт с ними. Не спросил, поставил перед фактом.       — Да не вопрос, — собственный голос вырвался бесцветным. — Иди.       Промах. Полный провал. Надо было просто сказать «нет» и всё. Но сказать «нет» сейчас значило признать, что его присутствие её как-то задевает. Что она не может себя с ним вести как обычно. А это было неправдой. Или нет?       — Ну конечно, отказываться же невежливо, — поддакнул Соджун, не отрываясь от афиши. Голос у него был сладковатый, ядовитый, как сироп от кашля или эта ересь в стакане Им. — Я ведь просто за компанию.       В горле встал ком. Он снова это сделал. Снова создал ситуацию, где любой её шаг — проигрыш. Согласиться равно признать его победу. Отказать равно показать, что она не контролирует себя. Игра в одни ворота, где он был и игроком, и судьёй.       — Я же сказала — не против, — резко выдохнула, и холодная ясность наконец накрыла с головой. Хватит. Им взяла пример не с кого-то, а с самой себя — с той версии себя, что высекала из камня, не обращая внимания на боль в пальцах.       Соджун наконец оторвался от стены. Повернулся и шагнул к стеклянной двери, толкнул её, замер в проёме, пропуская их вперёд жестом, в котором не было ни капли галантности — сучье торжество.       — После вас.       Точка. Поезд ушёл. Чорон, сияя и краснея одновременно, протиснулся первым. Лиён сделала шаг, чувствуя, как горячая волна стыда и злости поднимается к щекам. Она прошла мимо Соджуна, и он, едва заметно наклонившись, прошипел на ухо так тихо, что только она и расслышала:       — Надеюсь, он целуется лучше, чем разговаривает о карате.       От неожиданности Лиён чуть не споткнулась на пороге. Кровь ударила в виски. Она обернулась, не отдавая себе отчёта раскрыла рот, но Хан уже шёл впереди с лицом каменного истукана.       «Идиот. Конченый идиот.»       Слова выскочили подобно пене из перегретого молока. Сорвались с языка низко, грязно, намеренно ядовито. И тут же, в следующую долю секунды, внутри всё съёжилось от острого, жгучего стыда.       Зачем? На кой чёрт? Вопрос прожёг сознание точно короткое замыкание. Противный привкус собственной мелочности. Хан Соджун ведь и не выиграл ничего. Он сунул руки глубже в карманы, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони. Единственное, что оставалось — это идти вперёд и играть роль того, кого сам только что из себя вылепил: наглого, безразличного ублюдка. Хотя внутри всё кричало от желания просто развернуться и сбежать.       Они шли втроём по узкому тротуару. В ритме, которого не существует в природе: Чорон впереди, бредёт как сомнамбула с табличкой «счастлив просто быть рядом», Лиён посередине — сжатая пружина в обёртке из скуки и усталости, и Соджун сзади, шаги нарочито тяжёлые, будто хочет проштамповать её тень подошвой. Дистанция сантиметры, чтобы чувствовать тепло чужого тела, чтобы хотелось сделать шаг в сторону.       Мокко остыл. Приторная сладость во рту превратилась в химозную гадость, но Лиён продолжала цедить, потому что выбросить — значит признать, что выбор был ошибкой. А выборов у неё сегодня и так выше крыши.       Чорон что-то бубнил про чудный погожий день. Кивал своим мыслям. Иногда оборачивался и улыбался широко, по-собачьи, беззащитно. Лиён кивала в ответ, не слыша ни слова. Слух был занят шагами сзади. Ритм, который сбивал её собственный пульс.       Из переулка напротив вывалились.       Компания была именно из тех, про которые говорят «сразу видно»: дорогие шмотки, нарочитая расслабленность, взгляды, скользящие по прохожим как по мебели. Девушки упакованные, с одинаковыми укладками и одинаковыми улыбками, наклеенными поверх скуки. Парни — в брендовых спортивках, с цепями, с походкой от бедра.       Первой Им Лиён увидела Пак Сэми.       Не могла не увидеть — её взгляд профессиональный, наметанный, с детектором «свой-чужой» на полную мощность. Скользнула по Чорону — мимо, по Соджуну — зацепилась, прикинула, может вспомнила. По Лиён — и тут стоп-кран. Глаза полезли на лоб, рот сложился в идеальное «О».       Столкновение произошло ровно посередине тротуара, и толпа расступилась автоматически, как вода перед айсбергом. Только эти две группы застыли друг напротив друга, образуя пробку.       — О мой Бог, — выдохнула Сэми, и в этом выдохе смешались «не может быть», «какой позор» и заодно предвкушение спектакля. — Это нужно же так совпасть! Им Лиён? Сама деревенщина?       Подружки захихикали. Парни переглянулись. Ян Хёншик, стоявший рядом с Сэми, лениво перевёл взгляд с Лиён на Соджуна. Качнул бритой головой, примеряясь задумчивостью.       — Пак Сэми, — Им сжала челюсти, цедя сквозь зубы без доли дружелюбия. — Давно не виделись. Как поживаешь?       — О, живее всех живых! — засмеялась Сэми; взор перебежал на Соджуна, оценивающе скользнул по нему с ног до головы, зацепился за его мрачную позу. — И неужто без сестрички? — продолжала Пак, входя во вкус. Восторг расползался на блестящих губах. — Бросила её? Или она наконец поняла, что с тобой, сторожевой пёс, только позориться? — очередь презрительной оценки дошла до Чорона, который сжался, но не отступил, скрестив руки на груди. Следом Соджуна, который стоял, вкопанный в асфальт; сама невозмутимость. — Нашла себе компанию под стать.       Она не договорила. Потому что Хан Соджун шагнул вперёд: просто переставил ногу так, чтобы оказаться между Лиён и этой расфуфыренной куклой. И посмотрел сверху вниз, молчанием норовя провоцировать. В этом взгляде было всё: презрение, усталость и обещание проблем, если рот не закроется добровольно. Сэми поперхнулась воздухом. Ей хватило ума не договаривать. Зато Ян Хёншик усмехнулся, изогнув уголок губ едва ли не с отвращением.       — Хан Соджун, — растягивая гласные. — Какими судьбами? Я слышал, ты теперь не гоняешь, а кофе разносишь. В фартучке, с улыбочкой. Правда? Хорошо устроился.       Слова сочились ядом, но интонация была поддельно дружеской — та самая, когда друзья становятся врагами, но сохраняют ритуал. Как бывшие любовники на светском рауте. Соджун не повелся. Только голову чуть склонил, рассматривая Хёншика с вопросом и пополам жалостью.       — А ты, я смотрю, всё так же на папиных деньгах висишь. Новую тачку купил? Или старую разбил? Говорят, ты в прошлом месяце в столб въехал. Пьяный был или просто руки из жопы?       Хёншик дёрнулся. В глазах сверкнуло — чистое, звериное. Друзья за его спиной напряглись, но он жестом осадил. Усмехнулся шире.       — Язык у тебя всё такой же острый. Жаль, на треке он не помогает. Помнишь последний заезд? Ты тогда проиграл. По-крупному.       — Я тогда пропустил тебя вперёд, чтобы смотреть, как ты красиво грохнешься на повороте, — парировал Соджун. — И ведь не ошибся. Зрелище было то ещё. Жаль, видео не снял.       Тишина повисла такая, что слышно было, как где-то вдалеке сигналит машина. Две подружки Сэми перестали хихикать. Чорон стоял столбом, сжимая кулаки — рефлекс, от которого он сам, кажется, не мог избавиться.       Сэми дёрнула Хёншика за рукав.       — Пойдём, — прошипела она. — Они того не стоят. Тут воняет.       Хёншик помедлил. Секунду. Две. Смотрел на Соджуна, и в этом взгляде было что-то сложное: смесь старой обиды, уважения и желания врезать. Потом дёрнул плечом, освобождаясь от хватки девушки.       — Ладно, — бросил он. — Развлекайся со своим… зверинцем. — Он скользнул взором исподлобья по Им. Нараспев промурлыкал: — Лиён-а, не скучай.       Развернулся и пошёл. Сэми, бросив на Лиён последний взгляд — полный торжества и гадливости — поспешила за ним. Подружки засеменили, цокая каблуками. Компания растворилась в толпе так же внезапно, как появилась.       Тротуар снова ожил. Люди потекли мимо, равнодушные, занятые собой. А трое так и стояли, вкопанные в асфальт.       Чорон шумно выдохнул.       — Ты как? — спросил он у Лиён. Голос хриплый, напряжённый. — Нормально?       Соджун стоял рядом. Ближе, чем нужно. И молчал. Потом повернулся к ней. Взял за локоть — резко, требовательно, не спрашивая. Чорон дёрнулся было вмешаться, но замер под взглядом Хана.       — Отойдём.       И Лиён пошла. Потому что ноги сами понесли. Потому что внутри всё дрожало мелкой противной дрожью, которую надо было спрятать. Потому что если не спрятать сейчас — разорвёт яростью.       Они отошли к стене. Чорон остался стоять в стороне; достаточно далеко, чтобы не слышать, достаточно близко, чтобы в случае чего подбежать. Верный пёс. Только никто его об этом не просил.       — Откуда ты их знаешь? — припечатал Соджун без предисловий. Глаза чёрные, тяжёлые, въедливые.       Лиён молчала. Секунду-две. Смотрела куда-то мимо него, в стену, на которой кто-то нарисовал яркое, крикливое, дурацкое граффити.       — Хочешь версию для всех или правду? — спросила она. Голос сел, проскрипел, как несмазанная петля.       — Я не все, — отвесил Соджун всё так же в упор.       Лиён усмехнулась уголком рта. Криво, горько, без капли веселья.       — Ладно, — прошипела она. — Мы учились с Пак Сэми вместе до перевода.       Пауза.       — Она буллила Джугён.       Голос предельно ровный. Так рассказывают о том, что случилось не с тобой, а с кем-то другим. Отстранённо, почти без интонаций. Только пальцы, сжимающие стакан, побелели до костяшек.       — Мы в разных классах учились. Я в художественном, она в обычном. Но школа одна. Столовая одна. Туалет один. И слухи одни на всех.       Она смотрела в стену на граффити. Там был нарисован огромный глаз: синий, с ресницами длиной в метр.       — Джугён тогда ещё не красилась. Вообще. Ходила как есть. А Сэми и её куклы это не любили, ну, когда кто-то не такой. Когда кто-то не пытается быть как они. Не вписывается.       Соджун молчал. Стоял рядом, прислонившись плечом к стене. Руки в карманах. Лица не видно — тень от козырька падает, закрывает глаза.       — Сначала просто слова за спиной. Потом в лицо. Потом… — Лиён запнулась. Сглотнула. — Потом облили её в столовой. За то, что села не на то место. Джугён пришла домой в мокрой форме, вся красная, и молчала. Два дня молчала. Я думала, она просто устала.       Пауза. Где-то рядом засмеялись прохожие — беззаботно, громко, не в тему.       — Потом я узнала от одной девчонки, которая пожалела. Рассказала, что они её в туалете закрывали. Что фоткали без спросу и выкладывали в свои чаты с подписями. Что довели до слёз раз пять, а она не жаловалась. Ни разу. Мне не сказала.       Соджун дёрнул подбородком. Жест едва заметный. Будто хотел что-то сказать, но сдержался.       — И так всё завертелось. Один раз, второй. Я сбилась со счёта, сколько раз ставила их на место…       — Дралась?       Им удовлетворяла чужой интерес с простецким признанием:       — Ты же меня знаешь. Конечно, дралась.       Соджун хмыкнул уважительно.       — Сэми испугалась?       — Сэми обоссалась, — поправила Лиён буднично.       — А Хёншик?       — Хёншик тогда с ней только начал встречаться, — Им скривилась. — Герой сторожил Пак Сэми во время буллинга.       Соджун промолчал. Взъерошил чёлку, наотмашь хохотнув: он знал таких героев.       — После этого мы переехали, — закончила Лиён. — Так что я просто сестра, которая вовремя не уследила, а потом немного перегнула.       Чорон стоял в отдалении, переминаясь с ноги на ногу. Видно было, что ему не по себе: то ли от недопонятой ситуации, то ли от того, что он не может помочь. Что стоит как пень, пока Лиён выдавливает из себя эту хрень в лицо его лучшего друга.       Хан Соджун между тем изучающе приценивался: к взмаху ресниц, к малахиту глаз, к пересохшим, на редкость не-болтливым-губам, с которых в кой-то веке приходилось вырывать информацию. Нижняя губа полнее, мягче, и сейчас она поджата. Хочется разжать. Пальцем. Или…       Стоп.       Ключицы торчат из-под ворота свитера: острые, под ними ямочки, куда можно положить пальцы и чувствовать, как бьётся пульс. Если бы можно было. Ямочка под кадыком — ложбинка, куда стекает капля пота, когда жарко. Сейчас не жарко, но он всё равно представил. Зачем представил — непонятно. Надо перестать. Свитер — отдельная песня. Мешковатый, бледно-розовый, девчачий, до звёзд перед глазами милый.       Пара прядей выбились, падают на щёку, касаются скулы. Хочется убрать. Убрать и оставить пальцы на щеке: проверить, такая же холодная, как кажется, или теплее. Цвет волос привычный тёмный каштан, почти чёрный на корнях, а на концах выгорел краской до этой проклятой желтизны.       Им Лиён сжимает стакан так, что пластик жалобно хрустит. Пальцы тонкие, длинные, в мелких трещинках от работы. На указательном заусенец, сорванный до крови. Она даже не замечает.       И где-то на периферии сознания Хана, там, где мысли не контролируются цензурой, проскользнуло: «А ведь если поцеловать, наверное, будет сопротивляться. А потом перестанет. А потом…»       Стоп. Выключил.       Отвёл взгляд первым. Потому что если бы не отвёл — утонул бы окончательно. А тонуть в её глазах — удовольствие дорогое, непозволительное. Для таких, как он, — непозволительное. Потому что глаза всё равно зелёные, ресницы всё равно длинные, губы всё равно эти самые.       И всё, что смог сформировать в хриплый шёпот:       — Ты не перегнула.       Лиён подняла глаза. В них усталость, недоверие и где-то глубоко, на самом дне — надежда. Маленькая, тщательно спрятанная.       — Откуда ты знаешь?       Он отлепился от стены. Посмотрел в ту сторону, куда ушла компания.       — Такие твари запоминают только тех, кто дал сдачи.       Лиён смотрела на него. В голове крутилось что-то глупое, неуместное: «А ты? Ты запомнил?»       Но вслух не сказала.       Им Лиён смотрела в ответ и не верила. Ни одному мускулу на этом лице, ни одному блику в этих глазах. Потому что слишком хорошо знала: красивая обёртка — не гарантия. Маллет — дурацкая стрижка, которую она видела только на старых фотографиях восьмидесятых и на обложках панк-групп, что слушала Хигён в старшей школе. Спереди длинная чёлка, что падает на глаза когда он злится. Сзади волосы длиннее, чем положено приличному корейскому парню, касаются шеи, загибаются чуть внутрь. В левом ухе два небольших кольца, въевшихся в мочку до такой степени, что без них ухо кажется голым. Она поймала себя на мысли: интересно, он серьги никогда не снимает? Даже спит в них? Даже в душе? Глупость. Но почему-то захотелось представить, как вода стекает по его шее, по этим серьгам, по…       Стоп. Не туда.       Им Лиён млеет под взором Хан Соджуна. Глаза узкие, длинные, с приподнятыми внешними уголками. Цвет почти чёрный, но если смотреть долго — а она смотрела, хотя не надо было — радужка не ровная, с крапинками, будто кто-то брызнул в чёрный кофе корицей. Ресницы длинные, загнутые, несправедливо красивые для парня. Внутри у Им Лиён что-то ёкало, проваливалось, тонуло.       И пока она рассматривала, в голове крутилась мысль навязчивой мухой в августе:       «Ему правда интересно? Или это просто привычка вытаскивать из людей правду, ковыряться в чужих ранах, а потом бросать? Сначала лезут в душу, а когда видят, что там гнильё — делают вид, что не туда попали. «Ой, извини, я не специально». А потом исчезают. И остаёшься с распахнутой грудной клеткой, и ветер гуляет в рёбрах, и холодно, холодно…»       Где-то глубоко, в том самом месте, где живёт дура, готовая обжигаться об один и тот же утюг двадцать пять раз подряд, шевельнулось: «а вдруг?»       И она раздавила это «вдруг» каблуком. Отвернулась, допила остывший мокко одним глотком и смяла стакан в мусорку.       — Пошли, Чорон, — бросила она чересчур громко Киму, который всё ещё топтался в стороне. Тот воспрял всем естеством, нелепо придерживая девчачью сумку Им обеими руками. — Проводишь до метро.       Соджун с пару секунд глядел куда-то сквозь. Кивнул в сторону Чорона, который всё ещё мялся на почтительном расстоянии, делая вид, что рассматривает витрину, а сам косил глазом в их сторону с такой надеждой и тревогой, что хоть в рамку вешай. Им развернулась. А Соджун остался стоять, вбитый в асфальт, и смотрел, как покачиваются тёмные пряди, выбившиеся из пучка, как шлёпают по асфальту разные носки, как она ни разу не оборачивается.

***

      Вечер после школы тянулся пережёванной жвачкой: бесконечно и без всякого удовольствия. Лиён рухнула на диван в гостиной, прямо в школьной форме, даже не потрудившись снять ботинки. Глаза слипались, в висках пульсировала усталость — этот день высосал все соки до последней капли.       — Лиён-а, вставай, — Джугён трясла её за плечо с настойчивостью комара, который решил, что именно это ухо — лучшее место для жизни. — Нам за продуктами надо. Онни сказала.       Лиён застонала. Не открывая глаз, нашарила подушку и натянула на голову.       — Хигён — старая трудоголичка, — донеслось из-под подушки глухо, с интонацией приговора. — Из-за неё мы тащимся в магазин сами. У неё вечно работа, работа, работа. А я между прочим человек, мне спать надо. Я растущий организм.       — Ты не растешь уже несколько лет, — резонно заметила Джугён, дёргая подушку. — Вставай. Сама знаешь, если мы не принесём еду, завтра есть будет нечего. Онни опять до ночи, мама с папой у тётки…       — Знаю, знаю, — Лиён сползла с дивана, не разлепляя век, и побрела к двери наощупь, как зомби из дешёвого хоррора. — Жизнь боль. Все умрут. Я уже умерла.       Джугён шла рядом, нервно теребя ремешок сумки. Лиён даже сквозь сонную вату чувствовала: сестра вся на иголках, вибрирует на частоте «паника».       — Ну и что с тобой? — буркнула она, натягивая куртку прямо поверх пиджака, в котором проходила весь день. На улице ветер — злой, пронизывающий. — Трясёшься как осиновый лист.       — Сухо… — выдохнула Джугён, и в этом имени было столько боли, что хоть ложкой ешь. — Его уже несколько дней в школе нет. И он не отвечает на сообщения. Совсем.       Лиён закатила глаза. Даже идти перестала — развернулась к сестре, встала в позу.       — Джугён, — сказала она тоном, каким разговаривают с особо одарёнными детьми, — какой ужас. Такая проблема. Взрослый мальчик, целых восемнадцать лет, наверняка не в силах позаботиться о себе сам. Наверное, умер уже где-нибудь в канаве, пока ты тут паникуешь.       — Лиён! — младшая двойняшка топнула ногой. Глаза на мокром месте, губы дрожат. — Ну как ты не понимаешь?! Он никогда так не пропадал!       — Понимаю, — вздохнула Лиён, сбавляя сарказм до минимума. — Я всё понимаю. Но если он не отвечает — значит, не хочет. Или не может. В любом случае, твоя истерика ему не поможет, а мне аппетит не испортит.       Она развернулась и зашагала дальше, даже не проверяя, идёт ли сестра. В магазин идти — через дворы, мимо старых пятиэтажек, мимо гаражей, мимо площадки, где вечно торчат гопники. Маршрут привычный, наизусть выученный. Лиён могла бы пройти его с закрытыми глазами. Собственно, сейчас она так и шла — глаза прикрыты, мысли где-то далеко, в тёплой постели, которая ждёт её через полчаса.       — Лиён… — начала Джугён снова.       — Боже, — простонала старшая. — Если ты ещё раз…       И тут же замолкла.       Потому что из-за угла гаража выступила тень. За ней — ещё одна. Потом ещё. Три. Четыре. Пять. Лиён остановилась. Джугён врезалась ей в спину и замерла, вцепившись в локоть сестры мёртвой хваткой.       — Так предсказуемо, что даже мило, — раздалось знакомое, растянутое, с приторной сладостью. — Им Лиён, доброго вечерочка.       Ян Хёншик вышел на свет фонаря. За ним выросло четверо с теми ещё рожами. Из тех, про кого говорят «быдло» и не ошибаются. Широкие плечи, тупые взгляды, руки в карманах, но чувствуется, что готовы вынуть нож в любой момент. Лиён напряглась. В лёгких прокатился спазм испуга, но ни один мускул не дрогнул. Только зубы сцепила так, что челюсть заныла.       — Слишком часто я тебя вижу за последние дни, — бросила она ровно-буднично. — Прям преследуешь.       Хёншик улыбнулся. Широко, довольно, подобравшись.       — Лиён-а, — протянул он, излюбленной угрозой смакуя имя, — как я мог отказать себе в удовольствии увидеть тебя ещё раз? Зная, что ты якшаешься с моим милым Хан Соджуном?       Он шагнул ближе. Джугён дёрнулась назад, утягивая сестру, но Лиён стояла как вкопанная.       — Не якшаюсь я ни с кем, — отрезала она. — Ты, блин, футболист или рекетир?       — Я? — Ян изобразил удивление. — Прилежный студент.       Джугён пискнула, когда один из «друзей» обошел их и встал сзади, отрезая путь к отступлению.       — Пойдёмте, — ласково ёрничал Хёншик; вряд ли приглашал на чай. — Прогуляемся. Поговорим.       — Никуда мы с вами не пойдём, — выдохнула Лиён сталью. — Иди ты со своими быками куда подальше.       — О, — Ян рассмеялся, запрокинув голову. — Какая смелая. Прямо как в школе. Помнишь, как нос мне расквасила, феечка?       Он шагнул вплотную. Им даже не шелохнулась: смотрела снизу вверх, но без страха. С упоённой ненавистью.       — Но тут, Лиён-а, ситуация другая, обрисовать? — продолжил Хёншик, понижая голос до доверительного шёпота. Перед глазами Им маятником качалась золотая цепочка. — Там была одна девчонка, которую ты врасплох застала. А тут — пятеро мужчин. И ты не одна. С тобой сестрёнк! — Он покосился на Джугён, которая тряслась так, что стук зубов было слышно, наверное, за километр. — Такая хорошенькая. Такая… беззащитная. Не время для экивоков, ты не находишь?       Лиён дёрнулась — и тут же двое сзади схватили её за руки. Сильно, до боли, выкручивая локти.       — Ай, аккуратнее, — поморщился Хёншик, цыкнув назидательно. — Не сломайте фею раньше времени.       Он наклонился к самому уху Лиён. Ударило дешёвым алкоголем и ещё чем-то приторным, тошнотворным. Видать, дорогостоящий парфюм. Правду говорят: вкус за деньги не купишь.       — Ты же понимаешь, что сейчас махать кулаками бесполезно, да? — прошептал он. — Ну даже ты, со всей своей миленькой агрессией, должна соображать: против пяти мужчин не попрёшь.       Лиён молчала. Дышала носом, коротко, зло. Руки держали крепко — не вырваться. Рванись она — эти двое сломают ей плечи раньше, чем она успеет кому-то врезать.       — Вот и умница, — похвалил Ян. — Видишь, когда хочешь, ты умеешь быть паинькой. Пойдёмте.       Он махнул рукой, и процессия двинулась — Лиён с Джугён в центре, пятеро по бокам и сзади. Как конвой.       — Не вздумай дёргаться, — бросил Хёншик через плечо. — Сестру пожалей. Она-то точно драться не умеет.       Джугён всхлипнула. Лиён сжала зубы так, что они затрещали. В голове билась одна мысль: «Соджун. Если он узнает…» А следом вторая, холодная, отрезвляющая: «Он не узнает. Потому что мы сейчас сдохнем в каком-нибудь подвале, и никто никогда не найдёт».       Она повела плечом — проверить хватку. Безнадёга. Эти держали профессионально, будто только и делали всю жизнь, что таскали таких вот девушек по тёмным дворам. Впереди замаячили гаражи. Тёмные, ржавые, с проваленными крышами. Идеальное место для того, чтобы никто не услышал криков.       — Шевелитесь, — поторопил Хёншик.       Джугён споткнулась, чуть не упала. Один из быков подхватил её за локоть — якобы помочь, но пальцы впились в кожу так, что точно останутся синяки.       — Отпусти её, — выдохнула Лиён.       — Отпущу, — пообещал миролюбиво Хёншик. — Когда поговорим. А пока — терпи.       Лиён вдохнула поглубже, пытаясь унять дрожь в коленях. Прикидывала варианты. В подвал потащат? В гаражи? На стройку? Вариантов было штук пять, и все — дерьмо редкостное. Там либо кричи, либо молись, либо готовься к тому, что живой отсюда выйдет только одна, и то не факт.       Но Хёншик свернул не к гаражам. И не к стройке. Он вывел их обратно, к освещённой улице, и Лиён на секунду даже растерялась.       — И куда ты нас ведёшь? — вырвалось у неё.       — А чего ты хотела? — усмехнулся Хёншик. — Подвал? Заброшку? Палевно же. — Он сказал это с таким видом, будто объяснял прописные истины. — Сейчас ментам только дай повод — припаяют статью. А мы культурно отдыхать пойдём. В караоке.       — В караоке? — переспросила Джугён таким голосом, будто он предложил сходить в крематорий.       — Ну да! — Хёншик развёл руками. — Там и поговорим. И музыку послушаем. И вообще, атмосфера располагает.       Лиён хотела сказать, что располагает она только к рвотным позывам, но промолчала. Потому что караоке — это не подвал. Это люди, администраторы, охрана. Маленький, хлипкий, но шанс.       — Не надейся, — точно прочитал её мысли Ян. — Там свои люди. Бизнес моего отца. Так что ори не ори — никто не поможет.       Он кивнул, и процессия двинулась дальше — мимо магазинов, мимо заправки, мимо людей, которые смотрели сквозь, потому что в этом районе на такие компании давно научились не обращать внимания.       Джугён тряслась всё сильнее. Лиён чувствовала, как дрожит её рука, вцепившаяся в локоть, и внутри закипала злость; не на Хёншика даже, а на себя. На то, что не предусмотрела. На то, что пошла этим чёртовым маршрутом. На то, что не сказала Джугён заткнуться и не выходить из дома.       Караоке называлось «Мелодия» и находилось в цоколе старого здания. Внутри всё пропахло дешёвым табаком. Администратор — тётка с начёсом и глазами дохлой рыбы — даже не подняла головы, когда Хёншик бросил: «моя комната». Кивнула и ткнула пальцем в сторону коридора.       — Проходите, — пропел Хёншик, распахивая дверь в комнату.       Комната была стандартной: диваны по кругу, стол, микрофоны на подставках, огромный экран с караоке-заставкой. На стенах — зеркала в дешёвых позолоченных рамках. Чтобы каждый мог любоваться, как он позорится.       — Рассаживайтесь, — скомандовал Хёншик.       Лиён усадила Джугён в угол, села рядом, заслоняя собой. Сама оказалась с краю — с одной стороны сестра, с другой пустота, но напротив развалился Ян в своей противной малиновой ветровке, а по бокам от двери встали двое — перекрыли выход.       Остальные расселись кто где. Один сразу потянулся к микрофону и начать листать песни, будто они сюда реально отдыхать пришли.       — Ну что, — Хёншик откинулся на спинку, вытянул ноги, положил их на стол. — Рассказывай, Лиён-а. Как живёшь? Чем дышишь?       — Тобой воняет, — буркнула Лиён, глядя в сторону.       Хёншик рассмеялся. Громко, наигранно, точно она отличную шутку выдала.       — Всё такая же дерзкая. Это хорошо. Я люблю дерзких.       — Это не для того, чтобы тебе нравиться.       — А для чего? — он подался вперёд. Миловидно положил голову на кисть руки. — Для Соджуна, да?       Лиён промолчала. Пальцы сжались в кулак, но она заставила себя разжать. Сейчас любая агрессия — повод. Любое резкое движение — приговор.       — Чего ты как на врага смотришь? — Ян развалился на диване, закинув ногу на ногу, и теперь рассматривал Им с игривым любопытством. — Я, может, просто поговорить хочу. По-человечески.       Лиён молчала. Смотрела в стену, на которой дешёвые зеркала отражали дешёвый интерьер и дешёвых людей. Джугён вжалась в угол дивана, стараясь стать невидимой. Получалось плохо — она тряслась так, что диван вибрировал.       — Серьёзно, — продолжил Хёншик, подаваясь вперёд. — Ты чего сразу иголки выпускаешь? Мы могли бы подружиться. У меня знаешь сколько знакомых в художественной тусовке? Могли бы помочь с поступлением, с выставками…       Лиён перевела на него взгляд. Медленно, как приговорённая на палача.       — С чего бы тебе мне помогать?       — Ну, — Ян развёл руками, — ты мне интересна. Забавная       — Ага, — кивнула Лиён. — Особенно интересна с учётом твоих отношений с Пак Сэми. И это после того, как ты меня сюда притащил с пятью быками. Прямо райское свидание.       — Ой, да ладно, — отмахнулся он. — Это так, для страховки. Сама понимаешь, не знал, как ты отреагируешь. А вдруг бы сразу драться полезла? Ты ж у нас горячая.       — Я у вас никто.       Ян вздохнул, откинулся на спинку. Посмотрел на своих, те переглянулись, кто-то хмыкнул.       — Упрямая, — констатировал он. — Ну ладно. Сразу к делу тогда уж.       Он достал телефон. Со знанием дела полистал контакты, нашёл нужный, нажал вызов. Включил громкую связь и положил телефон на стол, прямо перед Лиён. Пошли гудки. Один. Второй. Третий. Точно гвозди в крышку гроба.       — Алло? — голос из динамика — хриплый, уставший, настороженный. Прорезал рябью узнавания обеих двойняшек. Хан Соджун.       — Соджун-а, — пропел Хёншик сладким предвкушением, — привет, дорогой. Ты мне должен, помнишь?       Пауза.       — Я тебе ничего не должен, — ответил Соджун. — И звонить мне незачем.       — Как это незачем? — Хёншик изобразил удивление. — А деньги? Ты забыл, сколько брал в прошлом месяце?       — Я у тебя никогда ничего не брал, — с нажимом повторил Хан.       — Да ладно, не стесняйся, — Ян покосился на Лиён, плотоядно ухмыльнулся. — У меня тут свидетельница есть. Твоя девчушка Им Лиён. И её миленькая стесняшка-сестрица.       Тишина. Длинная, тягучая, как патока.       — Хёншик, — уши едва не заложило паникой от того, как резко переменилась интонация Соджуна: со скучающе-грубой, на взбешённо-угрожающую. — Если ты их тронул, я тебя…       — Что? — перебил Ян, повеселев. — Что ты мне сделаешь? Приедешь? Размажешь?       Хан избавил себя от прелести лишнего общения с Хёншиком:       — Передай ей трубку.       Ян усмехнулся, подвинул телефон по столу ближе к Лиён.       — Давай, феечка, — кивнул он. — Скажи пару ласковых своему принцу. А то он что-то сомневается.       Лиён смотрела на телефон, как на гранату с выдернутой чекой. Потом медленно, очень медленно, наклонилась. Взяла. Поднесла к уху.       — Привет, Хан Соджун.       И замолчала.       В трубке частое, прерывистое дыхание, уместившее в себе всё: страх, злость, надежду, отчаяние.       — Ты где? — выпалил он наконец. Голос сел, проскрипел.       — В караоке, — картинно-беспечно хмыкнула Лиён. — С хором имени Пак Хёншика. Репертуар так себе, закуски не дают, публика — говно.       Джугён покосилась на неё с ужасом в глазах — сестра решила, что у Лиён поехала крыша от стресса. Но старшая Им просто смотрела на всю эту картину маслом и не могла отделаться от ощущения, что это какая-то гигантская пародия. На дорамы, на жизнь, на неё саму.       — Я понял, — сказал Соджун. И добавил, обращаясь уже не к ней: — Хёншик, я проломлю тебе череп.       — Ага-ага, — отозвался тот, забирая телефон. — Приезжай, разберёмся. Только один, без компании. А то знаешь, — он обвёл взглядом своих, — у меня тут тоже друзья. Много. И им очень интересно посмотреть на легендарного Хан Соджуна.       Он сбросил вызов. Положил телефон на стол. Лиён молчала. Смотрела в стену. Джугён рядом тихо всхлипнула, пусть и пыталась храбриться.       — Ну что, — Хёншик потянулся, хрустнул шеей, — подождём твоего принца, феечка? Минут двадцать у нас есть. — Он кивнул на микрофон. — Может, споёшь? Атмосферу скрасишь.       Лиён закрыла глаза. Дабы не видеть клятых цветных блямб дешёвых прожекторов и маслянистого взора Ян Хёншика. Думала о том, что жизнь — та ещё комедиантка. Любит завернуть сюжетец, от которого у любого сценариста рука отсохнет переписывать. Им Лиён, собственной персоной, в роли девицы, ожидающей спасителя. Это ж надо додуматься. Она, которая в пятнадцать морды била так, что противники обувь теряли. Которая принципиально никого не просила, потому что просьба — это долг, а долги — это удавка на шее. Которая всю себя выстроила на фундаменте из бетонной уверенности: я сама, я справлюсь, я никому ничего не должна.       И вот, пожалуйста. Сидит в караоке, обложенная быками, и ждёт.       Спасения.       От парня.       Парня, с которым они даже не встречаются. Который сейчас, судя по всему, мчит сюда, рискуя своей шкурой, потому что она сказала в трубку три предложения в своём обычном унылом стиле.       Смешно до колик, и тем не менее, в её картине мира такие сцены просто не предусмотрены. В её вселенной не было места для кого-то, кто придёт и спасёт.

***

      Всё завертелось в одну секунду.       Соджун вылетел из кофейни, даже не сняв фартук, содрал на бегу, швырнул под стойку сменщику. Уволят и плевать. Ноги сами несли к мотоциклу, припаркованному у служебного входа, а в голове пульсировало одно хлипкое и лихорадочное «успеть».       Он уже заводил двигатель, когда сзади раздалось:       — Хан Соджун.       Он обернулся. Ли Сухо стоял в двух шагах — идеально прямой, с непроницаемым лицом, но в глазах горел-плавился город сомнений и тревоги.       — Ты чего здесь забыл? — рыкнул Соджун, не собираясь тратить время на вежливость.       — Я был в кофейне, — ответил Сухо чересчур для себя взбудоражено, отнюдь не буднично. Повёл плечом, оказываясь в два резких шагах поблизости. — Увидел, как ты выбежал. Услышал разговор.       — И?       — Джугён там?       Соджун скрипнул зубами. Вот оно, блять, конечно! Ли Сухо и Им Джугён, их дурацкая связь, которую он, Соджун, наблюдал со стороны и которую, если честно, презирал. Потому что Сухо — человек, который ничего не делает. Который стоит в стороне и смотрит. Который мог спасти Юн Сэёна, но не спас. Просто смотрел, как тот тонет в своей боли, и ничего не сделал.       — Садись, — бросил Соджун, кивая на заднее сиденье.       Сухо моргнул. Видимо, не ожидал.       — Быстро, — добавил Хан тоном, не терпящим возражений. — Или я уеду один.       Ли без лишних слов занял пассажирское сидение. У Соджуна внутри всё переворачивалось. Потому что он знал: этот правильный, идеальный мальчик, который всегда держит спину прямо, сейчас трясётся изнутри за Им Джугён. И Соджун, как ни странно, понимал это чувство.       Мотоцикл рванул с места, разрезая вечерний воздух.       Ветер бил в лицо, выдувал мысли, но не мог выдуть главное: страх. Липкий, холодный страх, который Соджун не позволял себе чувствовать с тех пор, как умер Сэён. Он тогда не успел, не смог. А теперь снова та же картина: близкий в беде, а он где-то далеко и мчит, мчит, мчит, надеясь успеть.       В голове перемешивались образы. Джугён — испуганная, с дрожащими губами, с глазами, полными слёз. Она всегда была такой — хрупкой, ранимой, нуждающейся в защите. И Лиён, что, наверное, сейчас сидит там с каменным лицом, не позволяя себе ни одной лишней эмоции. Представил, как подходит, как проводит рукой по её щеке, проверяя, цела ли. Как смотрит в её малахитовые глаза. И от этого внутри всё закипало — яростью, нежностью, желанием разорвать каждого, кто посмел к ней прикоснуться.       — Спасибо, — вдруг прикрикнул Сухо сквозь ветер. Противно до тошноты, однако в этом слове было столько, что Соджун чуть не сбросил газ.       — Заткнись, — наотмашь, не оборачиваясь. — Не для тебя стараюсь.       И если честно — ему было плевать на ревность. Плевать, что Сухо бросится к Джугён, а он к Лиён. Это правильно. Так и должно быть. Потому что каждая из этих девушек заслуживает того, кто будет за неё драться. Буквально.       Мотоцикл летел сквозь вечер, и Соджун молился всем богам, в которых не верил, чтобы успеть. Чтобы не опоздать снова. Чтобы в этот раз — всё иначе.       Минуты тянулись, как пережёванная резинка. Медленно, противно, с ощущением, что время застыло и никогда больше не сдвинется с места. Соджун влетел в поворот так, что заднее колесо повело юзом, но он даже не сбросил газ — только сильнее вцепился в руль и выровнял мотоцикл коленом, почти касаясь асфальта. В ушах свистел ветер, мешаясь с собственным пульсом, который, кажется, долбил где-то в горле, перекрывая кислород.       Сзади Сухо молчал. Вцепился в ремень на сиденье с такой силой, будто от этого зависела его жизнь — хотя жизнь его сейчас зависела исключительно от того, успеют они или нет. Идиотская ситуация. Два человека, которые ненавидят друг друга, которые не разговаривали месяцы, которые разошлись как в море корабли после того, как всё случилось с Сэёном — сидят сейчас на одном мотоцикле и мчат спасать двух девчонок.       Ирония, достойная пера какого-нибудь драматурга-садиста.       Мысль о Юн Сэёне резанула по живому. Тот самый парень, который улыбался так, что солнечные зайчики в глазах плясали. Который мог рассмешить кого угодно, даже когда у самого внутри всё горело синим пламенем. Который ушёл в айдолы, потому что мечтал, потому что хотел быть на сцене, светить, радовать людей. А они — Соджун и Сухо — остались внизу и смотрели, как он поднимается всё выше. И не заметили, что на самом деле он падал. Падал в эту чёртову пустоту, которую никто из них не заметил.       Соджун до сих пор помнил тот звонок. Голос менеджера, сухой, официальный, буднично о погоде сообщает: «Юн Сэён найден мёртвым. Предположительно суицид». И тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой не было места ничему, кроме одной мысли: «Почему? Как? Мы же были рядом. Мы же…»       А Сухо был ближе всех. Сухо, который всегда знал, что делать, который всегда находил слова, который был самым умным, самым правильным, самым надёжным. Сухо, который ничего не сделал. Который просто смотрел, как Сэён медленно исчезает в своей депрессии, и не смог — или не захотел — ничего изменить.       Соджун ненавидел его за это. Люто, до скрежета зубного. За то, что не уберёг. За то, что остался жив, когда Сэён — нет. За то, что теперь сидит сзади, вцепившись в сиденье, и едет спасать свою девочку, хотя, блять, не умеет драться, не умеет защищать, не умеет ничего, кроме как быть правильным и смотреть со стороны.       — Не дёргайся, — рявкнул Соджун, не оборачиваясь. — Приедем — стой за мной. Ты там бесполезен.       Сухо не ответил. Только пальцы сильнее сжались на ремне. Сухо был в ярости, той, что сидит под рёбрами и гложет кость.       Мотоцикл взревел, влетая в очередной поворот. В голове мелькнула мысль: Джугён с её огромными испуганными глазами, с её дрожащими губами, с её вечной неуверенностью и страхом. Джугён — светлячок в тёмном лесу. Маленький, хрупкий, но светящийся. Которого так легко раздавить.       Соджун вдруг поймал себя на странном чувстве — смеси ревности и понимания. А потом уже можно будет разбираться с остальным.       — Сейчас направо, — сказал Сухо.       — Знаю, — ответил Соджун. — Я там был.       Он действительно был в этом районе. Проезжал мимо, когда искал короткие пути до работы. И теперь проклинал себя за то, что не запомнил точный адрес, не обратил внимания, не подумал. Всё как всегда — задним умом крепок.       Мотоцикл вылетел на нужную улицу. Впереди замаячила вывеска: мигающая, с облезлыми буквами. «Мелодия». Караоке-бар, куда нормальные люди не ходят, а если и заходят, то только чтобы потеряться.       Хан сбросил газ, затормозил у входа. Спрыгнул с мотоцикла, даже не заглушив двигатель — плевать, угонят не угонят, сейчас не до того. Ли сполз сзади, и Соджун увидел его лицо — белое как мел, сжатые челюсти, глаза, в которых полыхало то же самое, что у него самого.       — За мной, — бросил Соджун коротко. — И не лезь, если не позову.       Потому что они оба знали: в драке Соджун сильнее. В защите — Соджун быстрее. В бою — Соджун эффективнее. Это была его роль в их старом трио. И сейчас он будет её играть. Для двоих.       Дверь караоке-бара распахнулась с глухим стуком, пропуская их внутрь. В глубине коридора мигали огни, доносилась приглушённая музыка. Хан шагнул вперёд, сжимая кулаки. Сердце колотилось бешеным мотором, мешая дышать. Но он шёл. Потому что там, в одной из этих дурацких комнат, сидели двойняшки Им.       Рыцарь, мать его, на чёрном коне. Только вместо доспехов — кожаная куртка, а вместо меча — кулаки, готовые разнести всё к чёртовой матери. Музыка долбила из-за каждой двери, перемежаясь пьяными воплями и дурацкими песнями. Горели неоновые вывески, мигали лампочки, воняло дешёвым пивом и чем-то сладким, приторным, от чего желудок сворачивался.       — Сюда, — бросил Соджун, толкая первую попавшуюся дверь.       Комната оказалась пустой — только бутылки на столе и затхлый дым сигарет. Вторая — та же история. Третья — компания каких-то иностранцев, которые даже не обернулись, врубившие караоке на полную мощность и орущие песню про несчастную любовь.       Четвёртая. Пятая. Шестая.       С каждой новой дверью ярость внутри Соджуна нарастала, как давление в паровом котле. Руки чесались что-нибудь разбить, кого-нибудь ударить, просто выплеснуть это адское напряжение, которое жгло изнутри. Где они, чёрт возьми? Где эта сука Хёншик и его быдло? Где Лиён? Где Джугён?       — Там, — выдохнул Сухо, кивая на дверь в конце коридора. Единственная, куда они ещё не заходили.       Хан не стал медлить. Рванул ручку, толкнул дверь с такой силой, что она с грохотом врезалась в стену.       И увидел.       Лиён сидела на диване, вжавшись спиной в угол, с каменным лицом и пустыми глазами. Рядом — Джугён, бледная, с дрожащими губами, вцепившаяся в сумку так, будто это спасательный круг. Напротив, развалившись на диване, сидел Хёншик с довольной рожей. Вокруг — четверо его быков, кто на стульях, кто на подлокотниках, кто просто стоял, перекрывая выход.       Картина маслом: девицы в беде, ублюдки в роли охранников, главный гад в центре. Время будто остановилось на долю секунды. Соджун увидел, как старшая Им перевела на него взгляд: облегчение, удивление, а потом снова — камень. Ничего не дрогнуло, ни один мускул не дёрнулся. Только глаза — эти чёртовы малахитовые глаза — сказали всё.       А дальше — взрыв.       Ярость ударила по нервам с такой силой, что Соджун перестал соображать. Тело рвануло вперёд само, на автопилоте, на инстинктах, выученных за годы дворовых драк и уличных разборок.       Ян даже не успел вскочить.       Соджун влетел в него с разбегу, всем весом, схватил за грудки и со всей дури припечатал спиной к стене. Голова Хёншика мотнулась, ударившись затылком о дешёвую гипсокартонную перегородку. А следом — короткий, хлёсткий удар лбом в переносицу.       Хруст. Кровь брызнула сразу, заливая губы и подбородок.       — Мразь, — выдохнул Соджун, всё ещё сжимая его куртку.       Хёншик замер на секунду, оглушённый. А потом расхохотался. Сквозь кровь, сквозь разбитый нос, сквозь боль невнятно заржал, как ненормальный, запрокидывая голову и разбрызгивая алые капли по стене.       — Охренеть, — прохрипел он, всё ещё булькающе отсмеиваясь. — Охренеть, Соджун. Я уж думал, ты не придёшь.       — Заткнись, — процедил Хан сквозь зубы, сильнее вдавливая его в стену. — Ты их трогал?       — А то ты сам не видишь, — Хёншик мотнул головой в сторону дивана. — Сидят, красавицы. Целые. Невредимые. Мы же культурные люди, в караоке пришли, песни поём. — он повторно хохотнул, и из разбитого носа потекла новая струйка крови. — Твоя феечка, кстати, неплохо поёт. Ты знал? Голос — заслушаешься.       Соджун дёрнулся, занося кулак для нового удара, но сзади уже зашевелились.       — Э, парень, — раздалось ленивое, но угрожающее. — Отойди-ка от него.       Один из быков поднялся со стула. За ним — второй. Третий. Четвёртый. Пятеро стрёмных олухов против двоих. Плюс Хёншик, который, даже с разбитым носом, всё ещё опасен спортивным прошлым-настоящим и неадекватной манёвренностью.       — Стоять, — скомандовал Ян, не отводя смурных глаз от Соджуна. — Не вмешивайтесь. Это личное.       Он сплюнул кровь на пол и улыбнулся — широко, хищно, с прищуром.       — Ну что, Соджун-а, — прошепелявил он разбитыми губами. — О чём чирикать будем?       — Сдохнешь, — припечатал Соджун коротко.       — А вот это вряд ли! — Хёншик вдруг резко дёрнулся, вырываясь из хватки, и одновременно замахнулся.       Хан уклонился, но пропустил удар по скуле — скользящий, но чувствительный. Отшатнулся, встал в стойку. Ян тоже поднялся, утирая кровь рукавом.       — Ну что, — прогромыхал он, оглядывая своих. — Гости пришли. Надо встречать. Ребята, развлекайтесь.       Быки двинулись.       И тут случилось то, чего Соджун не ожидал.       Сухо, который всё это время стоял в дверях с каменным лицом, вдруг шагнул вперёд. Не как интеллигентный мальчик, который боится запачкать рубашку, — а как человек, которому больше нечего терять. Он перехватил первого быка, который попытался схватить его за плечо, и — совершенно неожиданно для всех — въехал ему коленом в пах. Бык согнулся, взвыв, и Сухо добавил локтем по затылку. Тот рухнул как подкошенный.       — Оу, — выдохнул кто-то из компании.       Соджун только усмехнулся краем рваной губы.       — Не ожидал, пай-мальчик!       — Заткнись и дерись, — бросил Сухо, уже замахиваясь на следующего.       И началось.       Соджун работал как машина: жёстко, хлёстко, без жалости. Удары в корпус, в голову, по ногам. Каждое движение было отточенным, каждое — с прицелом на быстрый результат. Двое быков попытались взять его в клещи, но он ушёл, подсек одного, добавил второму коленом в челюсть.       Сухо держался рядом. Он не был бойцом, конечно, в их старом трио эту роль всегда играл Соджун. Но сейчас Ли дрался с такой яростью, будто от этого зависела его жизнь. И, в общем-то, зависела. Потому что на кону была Джугён.       Они работали в паре — странно, непривычно, эффективно. Соджун принимал на себя основную массу, а Сухо подбирал тех, кто пытался зайти сбоку, бил неожиданно, грязно, но результативно. Один бык попытался ударить Хана бутылкой — Ли перехватил руку, выкрутил так, что хрустнуло, и добавил ногой поддых.       — Давай! — крикнул Соджун, отбрасывая очередного противника.       Оглянулся на секунду — Им Лиён сидела на диване, не шевелясь, изредка вздрагивая в моменты болезненных криков.       — Уходите! — рявкнул он. — Быстро!       Джугён дёрнулась первой, вскочила, потянула сестру за руку. Лиён поднялась — медленно, будто не веря, что всё кончилось, — и они обе рванули к выходу.       — Нет, — прохрипел Хёншик, пытаясь подняться. — Стоять, феечка!       Но Хан Соджун уже был рядом. Короткий удар — и Ян снова рухнул, на этот раз лицом в пол.       — Лежи, — цедил Соджун загнанно вполголоса. — Не вставай.       Последний гопник попытался загородить дверь, но Сухо встретил его прямым в челюсть: неуклюже, но с такой силой, что тот отлетел к стене и сполз по ней, оставляя бордовый след.       — Всё! — окликнул запыхавшийся Сухо. — Уходим!       Соджун схватил Лиён за руку — впервые в жизни, наверное, коснулся её вот так, без повода, просто чтобы убедиться, что она рядом. Она не отдёрнула.       — Жива? — переполошено-впопыхах.       — Жива, — неловко-исподтишка. Голос сел, прохрипел. — Хотя публика реально говно.       Соджун усмехнулся, воспрял естеством до сноп искр перед глазами, до желания растормошить в старшей Им каждый мускул, и потащил её к выходу.

***

      Мотоцикл Соджуна стоял у подъезда, чёрный, потёртый, с царапинами на баке и выхлопной трубой, которую давно пора было менять, но он всё откладывал; то денег не было, то времени, то просто забивал. Сейчас он прислонился к нему спиной, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на Лиён.       Она стояла в трёх шагах, растрёпанная, бледная, с тёмными кругами под глазами и засохшей кровью на костяшках. Когда именно успела разбить руку, Хан не заметил. Может, ещё в караоке, когда они уходили, может, уже потом, на улице, от перенапряжения. Школьный пиджак висел на ней как на вешалке. Волосы выбились из пучка и торчали в разные стороны, одна прядь прилипла к виску, влажная от пота или от дождя, который начал накрапывать минут пять назад.       Джугён и Сухо ушли в магазин комиксов. Хан до тошноты внимательно видел, как они свернули за угол — Ли обнимал младшую Им за плечи, прижимал к себе, а она всё ещё вздрагивала, но уже не рыдала, а только шмыгала носом и что-то говорила, говорила, говорила, будто боялась замолчать. Сухо слушал, склонив голову, и в каждом невпопад движении читалась та самая забота, которую Соджун когда-то презирал, а теперь — странное дело — почти понимал.       Ревность дёрнулась где-то в груди, машинально, по привычке, как дёргается нога, когда врач стучит молоточком по колену. Базовая настройка человека-претендующего — вот она, Им Джугён, а вон тот правильный мальчик её утешает, и это должно бесить. Но бесило как-то… не так. Не столь ярко и осознанно, как-то было всегда. Потому что именно сейчас Соджун смотрел на Лиён и именно сейчас не мог смотреть больше ни на кого.       Она перехватила его взор и усмехнулась. Тиком, уголком рта, переворачивая надсадностью действия любую цепочку мыслей.       — Чего уставился? — голос сел. — Думаешь, как я умудрилась в такой короткий срок так охрененно выглядеть?       — Ты всегда так выглядишь, — вырвалось само, без спроса, но Хан даже не удосужился поморщиться.       Она моргнула. На долю мгновения в распахнутых глазах мелькнула растерянность, но тут же спряталась за привычной броней хмурого прищура.       — Комплименты? — она покачала головой, выдохнула облачко пара в холодный воздух. — Я, наверное, всё-таки ударилась головой, когда мы оттуда вылетали. Галлюцинации.       — Не галлюцинации, — Соджун отлепился от мотоцикла, сделал шаг. Остановился, когда между остался всего метр. Ближе нельзя — спугнёт. Она как дикая кошка, которая подпускает к себе только тогда, когда сама захочет.       Лиён задрала голову, чтобы смотреть ему в глаза — она была значительно ниже, но смотрела всегда так, будто это она сверху вниз. С вызовом, с насмешкой, с тем самым выражением «ну и что ты мне сделаешь».       — Так чего ты хотел? — нетерпеливо перекатилась с пятки на носок Им. — Спас, проводил до дома, убедился, что жива. Можешь быть свободен. Геройский долг выполнен.       — Я не герой.       — А кто?       — Не знаю, — сконфуженно провёл рукой по волосам Хан, откидывая чёлку с лица. — Дурак, наверное.       Лиён хмыкнула.       — Это мы давно знаем.       Она отвернулась, сделала вид, что рассматривает зелёную калитку с полопавшейся до ржавчины краской. На деле смотрит в никуда, и руки дрожат.       — Лиён.       Она не обернулась.       — Им Лиён, посмотри на меня.       Медленно, очень медленно, она повернула голову. Транслировала настороженность и усталость.       — Чего? — тише, чем раньше.       Соджун шагнул ещё ближе. Теперь между ними было полметра; в лёгкие радушно пробирался запах яблочного парфюма Им, цветочная отдушка её шампуня и колючий морозный воздух улицы.       — Я написал песню, — зачем-то выпалил Хан.       Им замерла истуканом. Смотрела, не мигая, недоумением примеряясь к выражению лица собеседника.       — Про кого?       — Про тебя.       Тишина патокой. Где-то вдалеке сигналила машина, лаяла собака, но Им Лиён точно контузило в раз коротким признанием.       — И что там за текст? — она сглотнула. — Про то, какая я невыносимая?       — И про это тоже.       Она отвернулась. Быстро, резко, будто её ударили. Соджун видел, как дёрнулось её плечо, как пальцы сжались в кулак.       — Слушай, Хан Соджун, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты это чего? Серьёзно?       — Серьёзно.       Она фыркнула. Похоже на смех, но не совсем — слишком горько.       — Идиотизм.       — Возможно.       Она развернулась. Хан оробело раскрыл рот, заприметив раздосадованость в девичьих движениях. Неужто он сделал что-то не то? Успел ей стать до того отвратительным?       — Знаешь, в чём твоя проблема?       Хан на выдохе облизнул губы:       — В чём?       — Ты как американские горки! — она встрепенулась, чеканя каждое слово. — То вниз, то вверх. То бесишься, то комплименты говоришь. То орёшь, то песни пишешь. Я уже запуталась, на какой мы сейчас стадии!       И каждый раз, получая порцию внимания — самую маленькую, самую жалкую, — Им Лиён бросалась на неё, как бездомный пёс на кусок хлеба. Потому что внутри жил этот голод. Эта дурацкая, неистребимая жажда быть нужной. И каждый раз её гладили по голове, а потом уходили, и она оставалась с поводком в зубах — одна, с этим вечным «ну что ж ты так, Лиён, опять». Чувствуя, как внутри уже начинает наматываться этот знакомый поводок — на запястье, на шею, на самое сердце, — она вдруг поняла одну простую и страшную вещь: отказываюсь от мысли отказаться от тебя. И это значит, что в который раз она выберет быть брошенной.       Уши Соджуна обдало жаром. Еле как стерпел желание зажмуриться.       — На какой, по-твоему?       — Не знаю! — она повела плечом. — Может, климат мании?       Хан не выдержал, нервно прыснул в кулак. Что-то настолько абсурдное, что оставалось только смеяться.       — Климат мании, — повторил он под нос. — Додумалась же.       — А что? — Им вздёрнула подбородок. — По-моему, точное определение. То жара, то холод. То шторм, то штиль. И никогда не знаешь, что будет завтра.       — А ты хочешь знать?       — Я хочу понимать.       — Что именно?       — Тебя.       Лиён стояла напротив него, задрав подбородок, и смотрела так, будто пыталась разобрать мелкий шрифт на донышке его зрачков. В свете тусклого фонаря её лицо казалось высеченным из того самого камня, который она так любила обтачивать, — бледный мрамор с прожилками усталости и тонкой, едва заметной трещиной где-то в уголке губ. Растрёпанные волосы лезли в глаза, но она не поправляла — застыла статуей, только ноздри чуть трепетали на вдохе, выдавая, что внутри всё ещё кипит, не остыло после этого безумного вечера.       Хан Соджун терялся, спотыкался, не мог отыскать ничего внятного в собственном вокабулярии, упираясь в скупое признание:       — Я сам себя не понимаю.       — Это я заметила.       Она снова отвернулась, сделала шаг к подъезду. Соджун поймал её за руку — осторожно, почти невесомо, просто чтобы остановить.       — Лиён.       Она замерла. Не обернулась, но и не выдернула руку.       — Что?       — Я не знаю, что это, — осточертевшим стыдом объяснялся ей. — То, что между нами. Не знаю, как это называется. Не знаю, что будет завтра. Не знаю, правильно это или нет.       Пауза.       — Но когда ты там сидела, в этом караоке, я чуть не сошёл с ума. Я думал только об одном: чтобы ты была жива. Чтобы цела. Чтобы я успел.       Им повернула голову. В профиль — острые скулы, резвая эмоция негодования, и хлёсткая насмешка:       — Успел.       — Да.       Она выдохнула. Медленно, с шумом сбрасывала напряжение. Улыбнулась совсем неприветливо, но так осторожно, что впору извиняться и ластиться пред таким изгибом губ. Хан чувствовал, как внутри что-то сжимается, складывается гармошкой, мнётся под тяжестью собственной неуклюжести. Он не умел так нежно, правильно, с подходом. Не умел подбирать слова, которые не ранят, не умел смотреть, не обжигая. Всё, что он умел — это быть рядом, когда страшно. Приезжать, когда зовут. Молчать, когда слов не найти. И сейчас, глядя на неё, вдруг остро, до рези в груди, понял: она — единственное, что он не хочет испортить. Единственное, ради чего стоит научиться быть кем-то большим, чем просто Хан Соджун с вечно взлохмаченной чёлкой и репутацией психованного барабана. Он хотел быть для неё понятным. Хотел, чтобы она перестала всматриваться в него с этим своим рентгеновским взглядом в поисках подвоха. Хотел, чтобы улыбалась вот так — осторожно, но по-настоящему — чаще. И от этого желания становилось физически неуютно, потому что он понятия не имел, как его осуществить.       — Спой мне её когда-нибудь.       — Песню?       — Ага. — Она развернулась к нему полностью, посмотрела в глаза. — Хочу знать, что ты там про меня написал.       — Спою, — повторил он мантрой. — Обязательно.       Им кивнула. Высвободила руку осторожно, не дёргая. Сделала шаг к подъезду, потом остановилась, обернулась.       — Спасибо.       Она улыбнулась — уже шире, уже теплее — и скрылась за скрипнувшей калиткой. Дождь усилился, точно поддавшись кульминации диалога; капли стекали по лицу, по куртке, по рукам, но Хан Соджун не мог сделать и шага. Ему казалось, что если очень захотеть, если стиснуть зубы и пообещать себе — всё изменится. Что завтра он проснётся другим. Что перестанет взрываться по пустякам, перестанет видеть врагов в каждом, кто подходит ближе чем на метр, перестанет бояться этой проклятой близости, от которой когда-то сгорел Сэён. Перестанет метаться между нежной Джугён и уязвлённой его стараниями Лиён.

      …Тогда ещё Хан Соджун не знал, что люди так легко не меняются. Что всё это — только обещания, которые даёшь себе в бессонные ночи, а утром смотришь в зеркало и видишь те же глаза, тот же излом бровей, ту же готовую сорваться с цепи злость. Что характер — не куртка, которую можно снять и повесить в шкаф. Что колючая проволока въелась в кожу так давно, что стала частью узора, и выдирать её — значит выдирать себя по кускам. Он не знал, что однажды она посмотрит на него тем самым рентгеновским взглядом и спросит: «Ты обещал, помнишь?» А он будет стоять и молчать, потому что обещания — это одно, а утро — совсем другое.