небо – ты

Холст смотрит на Бору с издёвкой. Бора смотрит в ответ, чувствуя себя немного поехавшей. Припекающее августовское солнце – сомнительно горячее для конца лета, будто решившее отработать за осень и зиму – слишком нагрело макушку, поэтому у Боры совсем детское желание показать холсту язык. Она вздыхает. Кисть в измазанных краской пальцах подрагивает. Руки устали беспрерывно наносить уродские мазки, а глаза вот-вот вытекут от усердного наблюдения за солнцем. Не прям за солнцем – за небом, через огромные окна художественного класса. Полчаса до конца занятия, и Бора едва удерживается от всё того же детского желания кинуть палитру в холст. Её бесит, что она видит перед собой. Вокруг тишина, изредка тихие разговоры и творческий шум. Краем глаза Бора поглядывает на вдохновлённо пишущую Юхён – та от усердия высунула кончик языка, по-дурацки улыбаясь. Ночью не спалось из-за подготовки к тесту, может, поэтому Бора нервнее обычного. Солнце продолжает жечь макушку. Её волосы вовсе за лето выжгло из каштановых в оттенок блонда. Последние минуты Бора, сдавшись, отворачивается от холста, поглядывая то на собственные испачканные пальцы, то на точно такие же цветастые красками носки белых кед. Она чувствует зверскую усталость и уныние. Сколько ни пытайся выдернуть из головы хорошую идею, на холст она выползает растёкшейся тушей разводов и клякс. Может, сегодня следовало – для душевного равновесия – прогулять занятье и завалиться к Юбин в мастерскую, попырить на её современное искусство, или вовсе остаться дома, почитать комиксы или послушать тот список песен, которые она втихаря подсмотрела у… Вздох. Удручённый и громкий. Любой прогул грозит причиной опрокинуть Бору при поступлении в академию мечты. Поэтому она сидит на неудобном круглом стуле, издеваясь над дрожащими ладонями и уставшей, погрязшей в кризисе душой. – Ты впала в транс? – на плечо падает ладонь, и Бора подскакивает. Она судорожно оборачивается и понимает, что пропустила звонок. Класс почти опустел. Остались незаконченные наброски на мольбертах и разбросанные на полу сумки с выглядывающими длинными кисточками. – Я… – Бора отворачивается к холсту и не хочет никуда идти. – Задумалась. – Понятно, – руки у Юхён тяжёлые и горячее злосчастного августовского солнца. Жарко. Комбинезон на короткую футболку не делает лучше. Бора изнемогает от плавящего кожу солнечного света и щурится, обещая завтра надеть бейсболку. – Как у тебя успехи… Ну. Вообще. Юхён наклоняется чуточку ближе, тревожа распущенными волосами щёку, и Бора нервно фыркает, толкая чужую ладонь плечом. Запоздало как-то приходит идея, что неловкая и забывчивая Юхён, тотчас после занятия, могла её белую футболку измазать краской. Не будь Бора печальной от потери былого энтузиазма, когда любые картины писались на раз-два, то непременно бы Юхён прибила. А так… Просто заставит заплатить за химчистку. – Похоже на небо, – отвечает Бора. Кивает на картину. Если можно назвать картиной хаотичные мазки синей краски. – Ну, да. Небо, – насмешливо тянет Юхён. – Как на кривой фотографии сломанного старого фотика. Небо. – Не будь так пессимистична. Юхён отталкивается от Боры, больно приложившись костлявой рукой об лопатки, и шумно плюхается на стул позади. Бора, по-старчески вздыхая, поворачивается к ней. У Юхён в коротких волосах бегает назойливое солнце и светит той на длинные ресницы. Парой месяцев назад Бора её писала – потому что в Юхён есть действительно красота для искусства. Но закончилось всё угольным наброском. Потому что Бора не любит писать людей. Чтобы писать людей, нужно понимать их – а Бора едва понимает себя. У неё не получается даже небо. Сложив локти на спинку стула и упершись в сложенные руки острым подбородком, Юхён, щурясь, глядит на картину – недо-картину, зазря испорченный холст – и выдаёт задумчивым голосом: – У тебя что… Какие-то проблемы с восприятием? Бора хочет ударить её щелбаном в лоб. Не потому, что Юхён сказала глупость, нет, она попала прямо в точку, но… Просто изредка колотить Юхён – как способ медитации. Возможно, это звоночки проблемы с агрессий. У Боры много проблем, если подумать. Но главная – это с издёвкой смотрящий в спину холст. Злой, что на нём написали каляку. Хотя тут уже нарисовали. – Мне просто непонятно. Что я делаю и зачем. – А-а-а, – понимающе тянет Юхён, с тем же зевнув. – Типа потеря мотивации? – Типа. – Так влюбись. – Чего? – Бора бросает в неё настолько наполненный неприязнью взгляд, что вдвое хуже щелбана. – Нет, я серьёзно, – спешит оправдаться Юхён, нелепо разводя руки в сторону. Они у неё длинные, похожи на ветки деревьев. Бора смотрит, как ткань на худых предплечьях натягивается, и видит нехорошую картину – как если бы по тонким веткам расселись вороны. Её мозги могут думать только о чём-то мрачном. Это определённо не к добру. – У тебя даже серьёзно – это тупо. – Даже ледяной королеве однажды пришлось разморозить сердце. – Ты читала неправильную сказку. – Не душни! – Не будь идиоткой! Юхён обиженно фыркает и отворачивается, положив щёку на локоть. Секунду спустя поворачивается вновь. Бора как сидела с безразличием на лице, так и сидит. Но клокочущее отвращение от самой мысли «влюбись» не даёт покоя. Её ни на шутку злит, что Юхён, обо всём зная, так легко разбрасывается словами. Нет, спасибо. Больше не надо. Уже хватило. – Бора, ну, правда, – примирительно и тихо начинает Юхён. – У тебя последние месяцы выгорание. Ты… Прекратила общаться со всеми, кроме меня, и я вообще-то переживаю! И то, как ты насильно всех отталкиваешь… Глупо. Вот правда. Конечно, у тебя не будет настроения писать. – Сама ты глупая… – ворчит Бора. Юхён закатывает глаза. – Невозможно вечность ото всех закрываться. – Вполне возможно. – Ага, а потом сидеть и ненавистно смотреть на бедный, ни в чём не повинный холст. – Уж лучше, чем… – она осекается. В груди болит. Давно так не болело. Обида вгрызается в тело, не давая вдохнуть. Бора месяцами в себе подавляла чувства, и ни у кого – даже у Юхён – нет права говорить, как поступать. – Я не просила у тебя совета, ладно. Бора вскакивает, начав суетливо собираться – неряшливо бросая в шопер кисточки-краски-карандаши-тетради. Юхён смотрит на неё молча, ничуть не обижено, но расстроенно и до раздражения понимающе. Если бы Юхён понимала, то не наседала бы. Боре не нужны новые люди. От новых людей боль – они заходят в жизнь и оставляют мусор. Либо не оставляя жизни вовсе. – Я пошла. У меня литература. – У нас, вообще-то… – тихонько в ответ. – Догонишь. Перекинув через плечо шопер, Бора сбегает, быстрее, быстрее, пока подавляемые воспоминания и эмоции не взяли контроль. Юхён ей в спину, как-то уж слишком удручённо: – Ты похожа на чёрную дыру, знаешь. Замерла в своём вечном бесконечном одиночестве, выплёвывая всех подальше. – Иди пиши сценарии в своём драмкружке, а не выливай свою мерзкую философию на меня, – с этим Бора громко хлопает дверью и уходит. «Чёрные дыры никого не выплёвывают, идиотка. Лучше учись».        \        Дома Бора безжизненно падает на не застеленную с утра кровать и хочет заснуть, желательно до следующей жизни, но взамен пялится на потолок по-прежнему уставшими глазами. Ничего не желается делать. Гора домашки и маячащие в обозримом будущем тесты-экзамены ничуточки не мотивируют, а вгоняют в отчаяние сильнее. Ей верится – мечтается – что, закончи она школу и поступи в академию, всё изменится. Так же бывает. Новое окружение, новое общение, новый опыт – но какая разница, если она не сдаст вступительный экзамен. Она валит проекты по искусству. Валит письменные тесты по нему же. Валит себя. И из негативных эмоций ничего красивого не выходит. Было бы проще, будь Бора как депрессивная Юбин, что любой загон и неудачу превращает в волнистую дрянь из металла, нагромождая цветочками, и гордо, тусклым спокойным голосом называет: «пробуждение из боли». Бора болью может лишь назвать огромную чёрную загогулину, в порыве намалёванную грязной пастелью. Но такое приёмная комиссия не оценит. Из гнетущих мыслей вырывает телефонная трель. Лениво покрутившись на смятом постельном белье, Бора тянет руку к телефону, путая пальцы в толстых спиралях провода, и, чудом не вырвав с корнем, прижимает трубку к красному уху – последствия солнца до сих пор раскалывают голову. – Алё? – О, ты уже дома, – по ту сторону раздаётся весёлый голос Юхён. – Думала, на кладбище? – Ага. После школы с лопатой сразу ушла, чтобы вырыть себе могилку. – Порой ты меня бесишь. – Взаимно. – Так зачем звонишь? – прокряхтев, Бора привстаёт, чтобы провод опасливо не натягивался, и глядит нечётким взглядом в голую бежевую стену. Пару лет назад она содрала плакаты с красивыми мужскими прессами и улыбками, убрала нарисованных мультяшек, потому что восемнадцать не тот возраст, чтобы спать в окружении наблюдающих за тобой плакатов давно забытых знаменитостей. – Во-первых, проверить, что твой пессимизм не задавил тебя окончательно, во-вторых – сказать, что Гонук устраивает вечером тусу и мы приглашены. – По какому поводу? Радости заявление про вечеринку не вызывает. Нет, Бора любит шумные места, потому что там весело и можно затеряться в толпе и делать полную чушь, ведь пьяные тинейджеры наутро всё забудут. Но Бора отчего-то уверена, что, напившись сегодня, просто будет рыдать в самом дальнем углу и плакаться на жизнь первому попавшемуся привлекательному человеку. Желательно девушке. Желательно… – Э-э-э, – теряется Юхён. – Да без понятия, если честно. Вроде у кого-то день рождения или ещё какой-то праздник. В кампусе музыкантов будет туса. Пойдёшь? – Не знаю… – с одной стороны – да, хотелось бы, Боре не помешает отвлечься, с другой стороны… Она не хочет утром мучиться с похмельем, пытаться не лажать на занятиях, потому что трезвой у неё это без того хорошо получается, и отказываться от выпивки она, во время вечеринки, не сможет, и вообще это настолько много жизненной энергии надо, чтобы не раствориться в громкой толпе, а энергии осталась жалкая горстка. А лежать безжизненным телом в кровати так хорошо. – Это кампус музыкантов, – довольным тоном повторяет Юхён, и до Боры не сразу доходит, на что она намекает. Когда доходит… – Ты про что вообще, Ким Юхён? – на грани злости. – Фиу, какие мы злые. Тебе правда нужно расслабиться. Приходи давай! Если что, я договорюсь с родаками. Придумаю что-нибудь очень правдоподобное! Бора массирует виски и пытается на Юхён не накричать. Проблемы с контролем агрессии, определённо. – Я подумаю. – Твоё подумаю означает нет, но вежливое и чтобы я отстала. – Я не буду вежливой с тобой. И ты всё ещё не отстала. – Бора! – Юхён наконец-то прекращает напыщенно веселиться. И говорит как-то чересчур серьёзно. – Приходи. Тебе не помешает развеяться. – Ладно… – сдаётся она. – Уху! Скажу Гонуку, что мы завалимся. Всё, покеда, до семи, люблю тебя. Юхён бросает трубку до того, как Бора брякнет: «и я тебя, припадошая». Бора возвращает телефон на место и с тяжёлым вздохом падает на кровать спиной, раскинув руки. У неё они короткие. В отличие от Юхён. И ткань натягивается сильнее – у Боры немножко тренированные мышцы. И волосы длинные, волнистые, прямо как телефонный кабель. А у неё… Упоминанием которой Юхён дразнит Бору, как сладкой конфеткой, волосы короткие и уродски, рвано обрезаны, напоминают летнее голубое небо. И у неё настолько омерзительно красивая улыбка, что Бора её ненавидит.        \        Кампус музыкантов, как остальные отделения их школы, это своя группка людей, разделённых по вкусам и интересам. Бора до прошлой зимы тесно общалась с художниками, проводя обеденные перерывы на траве за школой и спортивным полем, чиркая в скетчбуке и рассуждая о возвышенном. Юхён, как белый кролик, бегает от одних к другим – в драмкружке у неё Минджи, королева школы, юная актриса и обожаемая всеми принцесса, по которой Юхён сохнет не первый год, у музыкантов у неё Гахён, с которой они пару месяцев встречались, но расстались друзьями, но сама Юхён в группе художников, мечтает однажды выпустить аниме. И особо сильные стычки у них проходят только у музыкантов, ты поди подружи классиков и рокеров, но и у фотографов иногда ссоры с художниками, и вообще… Бора за месяцы одиночества стала так далека от всех шуточных распрей, что позабыла многое и немножко тоскует. Но энергии и сил не хватает. Поэтому Бора цепляется за Юхён как последнюю надежду, чтобы не впасть в кромешное тёмное одиночество. До дома Гонука Бора добирается сама, осилив переодевание уставшего тела во что-то более-менее подобающее. Но в конце нацепила широкое худи – чистое! – и облачила худые ноги в кошмарно тесные, облегающие джинсы. Выглядит, как самое хрупкое существо в мире. Невинный цветочек. В зеркало себе она усмехалась. Это забавно. Поэтому не переоделась. Хотя, всегда можно напялить преступно короткий топ и юбку, но… Это отбиваться от назойливых пьяных рокеров, а Бора не хотела устроить драку. Точнее, хотела, но ей было влом. Утомительно участвовать в разборках. – Моя милашка пришла, – на дорожке из красного камня на Бору налетает Юхён со своими медвежьими крепкими объятиями. – Ты уже выпила? – Чуточку, – «у» у неё смешливо тянется и прерывается икотой. От неё несет пивом. – Но ты сейчас правда милашка. Такая мила-а-ая, ма-а-аленькая. – Давно по лицу не получала? – фыркает Бора и ударяет Юхён локтем в живот. Та, закряхтев, отлетает, но шустро приходит в себя и спешит следом. У Гонука – у родителей Гонука – большой двухэтажный дом в лучших шаблонах подростковых фильмов, и шум толпы стоит за пару метров от дверей. В каждом кампусе есть свой богатенький ребёнок. У музыкантов это Гонук, родители которого вечно в отъездах, поэтому дом постоянно наполняют тинейджеры и каким-то чудом не рушат его. Будь у Боры такой же дом, она бы ни за что не приводила эту неадекватную толпу к себе. Но у Боры только своя комната в квартире одного из старых районов города. В доме на Юхён тотчас слетаются люди. Она популярна. Она весёлая и легка на подъём, немного неловка и стеснительна, но её сонливое опьянение делает её просто радушным солнышком с милыми ямочками на щеках. Поэтому, стоит им переступить порог, вокруг вылезают незнакомые Боре тинейджеры и о чём-то неважном переговариваются. – О, Бора тоже здесь, – в толпе проглядывается знакомое лицо Хандон. Она филолог с прошлым в мюзиклах, куда её затащила однажды Минджи. Хандон нравится Боре. Она адекватная и хорошая, поэтому рядом с ней Бора тут же расслабляется. – Да, привет, – на лице кривая улыбка. Бора отходит на пару шажков от болтливой Юхён. Кажется, они обсуждают недавно вышедший ужастик, на котором первогодку вырвало. – Тебя Юхён шантажом притащила? – нежно улыбается в ответ Хандон, вместе с Борой отходя к стене и столикам с пластиковыми красными стаканчиками и с десятком бутылок. Пиво, эль, пунш, что-то покрепче – дорогой виски, даже ликёр. Видимо, взаправду чей-то праздник. Чаще всего на вечеринках обходятся дешёвым пивом, от которого рвёт несколько часов. – Можно и так сказать. – У тебя всё нормально? – голос у неё ненавязчивый и такой нормальный, не как у Юхён, которая желает выведать у Боры каждую тайну затемнённой прошлым души. – В последнее время тебя почти не видно. – М. Да. Всё нормально. Просто… Небольшой эмоциональный упад. Хандон понимающе кивает и отпивает из стаканчика. Бора решает налить и себе. Начнёт с пива. Хотя смешивать идея плохая – но раз пришла, то надо брать от жизни всё. Тем более, если она встретит её. – Ладно, я пойду, – прощается Хандон и не трогает Бору за плечо, как делают другие. Поэтому с ней комфортно. Не лезет, когда не надо, а просто ведёт милую беседу, не напрягая смыслом. Бора кивает и смотрит, как её силуэт растворяется в толпе. Пиво на вкус приятно горькое. Телу нравится, мозг ликует. Бора медленно пьёт, наблюдая за всеми – где-то в середине кого-то уже унесло в танец, по углам кто-то целуется, а Юхён, красная и широко улыбающаяся, неловко мнётся возле восхитительно выглядящей Минджи. Та определённо обладает какой-то магией. Ну не может человек всегда выглядеть так хорошо. У Минджи идеальная укладка светлых волос, что даже духота августа и наполненного людьми помещения не мешает её волосам лежать ровно. И макияж у неё не расплывается, как розовая помада Боры. Одно касание губ к стаканчику – и там же отпечаток. И держится Минджи возле беспрерывно щебечущей Юхён с такой улыбкой, будто ей взаправду интересно каждое бессмысленное слово этой идиотки. Бора давно советовала Юхён признаться. Потому что убиваться по девушке, пусть такой ангельской, как Минджи, достаточно тупо, но Юхён вообще ведёт себя тупо, ей не в напряг. И Бора искренне Юхён завидует. Её непосредственности и открытости. Бора напоминает морского ежа, который каждое касание встречает ядом. Конечно, раньше она была как Юхён – эта широкая яркая улыбка и честность в чувствах. Но теперь Боре боязно. Страшно. Открыться кому-то и быть честной, хотя бы в своих чувствах. Юхён будто обжигаться не умеет, но Боре один ожог – и закрытое иглами тело. Пиво неспешно ударяет в голову. С каждой секундой становится полегче собственное существование, но не настолько, чтобы убрать печаль с лица. Бора так и стоит одна в окружении громких людей, кажется, всё-таки теряется, и теряется не как, если бы сокрытие было в радость, а как потерявшийся в толпе взрослых плачущий ребёнок, просто побежавший за воздушным шариком и отбившийся от родителей. Пиво либо делает очень весёлой, либо очень грустной. И Бора в своём мерзком, поганом упадческом состоянии думает вернуться домой и просто лечь спать. Не предупредив Юхён, хотя той, кажется, вообще не до Боры, когда рядом стоит Минджи. Зачем она пришла? Что была за дурацкая идея? Боре почти слёзно, и похороненная обида выползает будто зелёными сгнившими руками зомби из могил. Так несправедливо, что один человек может разрушить и дальше хорошо жить, пока тебе приходится долгими неделями отскребать себя от земли и приводить в порядок. Она вытирает костяшками очень-очень горячих рук влажные веки и разом допивает потеплевшее пиво. Пиво неприятно ползёт по горлу, но Бора глотает. Как глотала плохое к себе отношение и истерики, которые должна была устроить, но не смогла, раскрошившись. И, наливая в стаканчик пиво, в толпе Бора замечает синее пятно. Её тело неприятно сковывает будоражащим предвкушением, которое Бора запивает вместе с пивом. Следующий стаканчик будет с виски. Как бы ни хотелось, но взгляд самовольно лезет в толпу, выискивая ворох выцветших синих волос. Выглядит несуразно в большом белом доме, на фоне чёрных-коричневых-блондинистых макушек. За ненормальный цвет из школы выгоняют. Но её почему-то оставили. Несмотря на кучу пирсинга в ушах и десятки тату на руках, шее, возможно, где-то ещё, но где-то ещё Бора не видела, потому что с ней – не общается вовсе. Не общается, но отчаянно скользит по пьяным людям взглядом, силясь выцепить это неправильно красивое лицо. Это тоже ненормально. Из школы должны выгонять за ненормально красивое лицо. Такие лица отвлекают от учёбы и грусти. Пиво кончается намного быстрее. И дрожащими руками – они вечно дрожат, когда Бора видит её – Бора смешивает в красном стаканчике виски, щедро заливает колой и пьёт, задержав дыхание. Желудок обжигает и не делает лучше. Ей становится жарко, жарко, жарко, так жарко, что всё-таки надо было надеть топ, может, вызывающая оголённость вынудила бы её пересечься взглядами, разок взглянуть на Бору, а не шататься от человека к человеку, показывая свою дурацкую, омерзительную улыбку, от которой улыбаться хотелось тоже. – Ты почему одна? – сбоку выплывает Юхён. Бора не вздрагивает даже на её невероятно горячую ладонь, привычно упавшую на плечо. – А не должна? – уставши лепечет Бора, неморгающе пялясь всё туда же. Синий пропадает. Теперь только нормальные цвета. Не приносит облегчение. Только гадкий осадок на языке. – Мне казалось, ты с Дони болтаешь. – Я да… Но она ушла, – Бора неопределённо машет рукой. Только сейчас приходит осознание, что она пьяна. Пьяной отвечать колко не получается. Только жалобно хныкать и взглядом той самой японской собаки вглядываться в толпу. – А, – осмысленно тянет Юхён. – Ну, ладно. Пошли с нами. Там Мэттью собрал ребят, чтобы поиграть в бутылочку. – В бутылочку? Серьёзно? Вы что, дети? – Ты ещё не допилась до состояния бутылочки? – Я никогда до такого… Не допьюсь, – «не опущусь». Бора вообще нудная. Она считает, поцелуями разбрасываться нельзя. Она не может, как Юхён, целоваться со всеми подряд на каждой вечеринке, а после не здороваться с теми, кого целовала, в школе. Ладно, она не нудная – она адекватная. Но Юхён называет «нудная, нудная старуха-консерваторка. Что, секс только в миссионерской позе под одеялом с выключенным светом?». – Не бухти, Бор, – Юхён снова нападает с душными объятиями, скрепив вокруг шеи руки, и у Боры нет даже сил вырваться, она смиренно принимает свою судьбу, чувствуя её жаркое – да, Господи, что так жарко – дыхание на ухо. – Пошли. Всё равно ты тут стоишь, как бедная сиротка. Можешь в сторонке посидеть, если хочешь. Будешь так же пялиться, как маньячка, на всех, но хотя бы не одна. Во время таких глупых игр часто собирается публика, наблюдая за весельем. Наверное, весельем. Какая радость смотреть, как бухие тинейджеры слюняво целуются и бегут секунду спустя блевать? Но Юхён настойчиво тянет Бору за собой, и Боре всё ещё лениво сопротивляться, она в своих мыслях, ей там не хорошо, но привычно, поэтому она покорно тащится следом за Юхён, уступчиво принимая роль наблюдателя в очередной детской игре.        \        В гостиной просторно и завалено пустыми бутылками. На столиках стоят полные, десятки стаканчиков и чьи-то трусы. Бора брезгливо морщится, наблюдая, как Юхён, что-то крича, плюхается на голый пол костлявой задницей, и сама усаживается в самый угол длинного дивана – на самую чистую подушку. У неё в руке стаканчик с виски и под боком парочка стеклянных бутылок с пивом. Может, она протянет. Очень светло. Потолочные лампы беззастенчиво светят каждой лампочкой в красное от духоты лицо, и Бора мутным взглядом глядит в огромные, на всю стену, окна, или двери, или фиг разбери этих богатых, рассматривая сумеречную темноту на улице. Фоновым шумом голоса, крики, смех, споры, и вообще… Людей так много. Правда много. Бора привыкла быть в толпе, ей не нервно, она просто не замечает. Но стоит оглянуться, так сбоку уже четверо, в ногах, в паре метрах, семеро, развалившись, а чуть поодаль в кругу с два десятка пошатывающихся тинэйджеров с алкоголем в руках и блестящими азартом глазами. За спиной, в проёме, наверняка ещё больше, наверное, почти все собрались наблюдать, потому что главные звёзды в кругу. И когда Бора видит Минджи, понимает, что за спешка была у Юхён поскорее поиграть и не упустить. Но это глупо. Надеется на мизерный шанс, что тебе выпадет та, кто нравится, вместо того чтобы прямо поцеловать. Бора всегда была прямолинейна… Была, да. А Юхён всегда ищет смыслы и создаёт лабиринты, где теряется сама. Гонук, широкой мощной спиной, сидит в центре. Мэттью, хитро улыбаясь, сверкая белыми зубами, напротив. Бора видит даже Гахён – та вся растрёпанная и сонливая, со смазанной помадой и подводкой. И, конечно, Минджи. Она вообще кажется ненужной тут. Боре казалось, принцессы не ходят на сборища, где хочется только бухать и найти, с кем переспать. Но видя, как бодро Минджи хлещет вино, всё уже не кажется таким неправильным. Юхён сидит поодаль от Минджи. Видимо, рассчитав, что так шансы больше. Какая же идиотка. – Ты тоже решила не учавствовать? – Бора слышит голос сверху и поднимает голову. На неё смотрит Хандон и несильно улыбается. – Ага. Это тупо. – Согласна. Хандон садится рядом – точнее, впихивается тонким высоким телом между Борой и каким-то парнем. Её плечи горячие тоже. Голые блузкой. Бора вздрагивает и теснится подальше. Ей нужна прохлада. От Хандон пахнет пивом и цветочным парфюмом, а Боре хочется свежего воздуха и воды. Но вставать лениво. Слишком лениво. Она откидывается на спинку дивана, вполуха слушая, что говорит Хандон, и сухо отвечает. Отсюда плохо различаются разговоры в круге, потому что шума вокруг много. И Бора не особо-то прислушивается, потому что ей пофигу. До момента, конечно, пока в этот громадный пьяный круг не вписывается Шиён. Бора давится пивом – виски с колой закончилось – и болезненно кашляет под взглядом обеспокоенной Хандон. – Ты чего? Подавилась? Бора отмахивается от неё. Прокашливается. На глазах выступили слёзы, и этим влажным взглядом она глядит на высокую фигуру во всём чёрном и с этими несуразными цепями на джинсах, желая исчезнуть. Конечно, она не пропустит такое. Конечно, она озарит гостиную своей широкой нелепой улыбкой и плюхнется – именно плюхнется, некрасиво и ойкнув – рядом с Минджи. – Слушай, может, тебе в ванную? – не унимается Хандон. – Да, нет, я… – голос сиплый и глухой. – Всё ок. Просто алкашка не туда пошла. – Хорошо… Ни черта не хорошо. Бора, в ленивом, пьяном, тяжёлом состоянии пригвождённая к дивану, будет смотреть, как Ли, мать её, Шиён играет в эту тупую целовательную игру с десятком тинейджеров, разрываясь от невыносимого желание поиграть тоже и выпрыгнуть от злости в окно. Ей бы встать. Ей бы уйти. Но она, как под проклятием, остаётся на месте и смотрит, смотрит, смотрит. У Шиён очаровательно взъерошенные волосы выцветшего синего, цвет, которым Бора недавним днём писала небо, у неё естественный слабый румянец острых скул и чересчур зазывные пухлые, чистые от косметики губы. Её длинная загорелая шея, широкий ворот чёрной, безразмерной футболки. Она заправлена в дранные джинсы – и её талия кажется такой тонкой и влекущей. Бора не слышит, но знает, что, когда Шиён наклоняется, падая головой на плечо Минджи, цепи на джинсах раздражающе звенят. Этот звук Бора слышала не единожды, проходя мимо неё в школьных коридорах. Как и звук её голоса. Бархатный, медовый и проникновенно низкий. Как и звук её смеха. И видела блеск её восхитительных карих глубоких глаз. И на её руках – с виду мягких, но длинных, эти безвкусные и нагромождённые татуировки. С которых Бора не может спустить взгляда. Как и со всей Шиён. Она пялится настолько открыто и пьяно, что становится почти стыдно, но вокруг десятки пьяных, тоже смотрящих туда же, и никто не заметит, не узнает… Если Бора на минуту дольше будет считать родинки на её лице. Раз у брови, два у века, три у подбородка, близко к губам… Бора следит за движением её рта – не читает слова, но тонет. Шиён такая красивая, что Боре позорно за свою несостоятельность, как художника, потому что создать на холсте её – как преступление. Потому что не получится. Её красота сильнее красок и натренированных рук. Её красота сильнее слабой Боры, что может лишь повторять оттенок её волос и накладывать на небо. И Бора пьяная, и Бору ведёт, и Бора теряется, глядя на неё с расстояния многих метров, и ей так зло и почему-то обидно, и так хочется выдрать сердце, заходящееся волнующимся стуком. Шиён просто… Однажды появилась в жизни, и Бора не смогла её забыть. Они не знакомы. Бора уверена, Шиён даже не знает её имени, и про Шиён Бора не знает почти ничего… Но Боре физически плохо смотреть на неё и знать, что своими этими пухлыми красивыми губами она будет скоро целовать каких-то там людей, в числе которых не будет её. Шальная мысль – пока не поздно прыгнуть в круг, под стать Юхён уповать на призрачную надежду на удачу, но Бора ещё не настолько пьяна. Бора просто немного мучается мыслями о Шиён. И всё. И только. Ничего больше. Ничего. Больше. Никакого другого – нет. Не чувств. Уж тем более влюблённости. Шиён просто чертовски красива и привлекательна, как губительное солнце, подле которого тают восковые крылья. И, возможно, единственный человек, которого Бора согласна поцеловать на вечеринке просто так. – Всё, никто больше не хочет? – громко спрашивает Гонук и оборачивается. Никто не присоединяется больше. Бора в мыслях говорит: «Я хочу». Не добавляя: «Её». – Интересно, на сколько это затянется? – спрашивает Хандон. Бросает на неё через уголок глаза взгляд и чересчур шустро хлещет пиво. – Спешишь? – вялым языком отвечает она. – М? Что? Нет, – мягкий смех. – Просто, чем дольше проходят эти игры, тем неуправляемее становятся люди. Не помнишь, что ли, на вечеринке у Ханбина, когда двое настолько долго целовались, что чуть не занялись сексом прямо на полу? – Меня не было, – пожимает плечами Бора. – А, да? Ну ладно. В общем… Интересное занятие. – Я бы так не сказала. Хандон вновь смеётся, добро и вежливо, и замолкает. – Начинаем-с! – провозглашает Гонук и крутит бутылочку. Вот что интересно взаправду – вынесет ли Бора вид целующейся с кем-то Шиён или вынесет её? Гонуку выпадает какая-то девушка в платье, имя которой Бора не знает, и они, под общее улюлюканье, сухо целуются, расползаясь в разные стороны. Нервно наблюдая и продолжая пить пиво, Бора не спускает глаз с Шиён. Она покачивается, расслабленно говоря что-то Минджи, открыто смеётся и курит – травку, наверное – и выглядит как рыба в воде. Хотя так оно и есть. Не то чтобы Шиён рыба… Хотя татуировок на тему океана у неё парочка… Бора мотает головой. Её мысли уносит не туда. Ну, её просто уносит к Шиён, но не туда. Шиён популярна, пусть по-другому, не как Юхён. Дурная слава. Она конфликтная и проблемная, часто влипает в неприятности, но её никогда не отчисляют, наверное, потому, что на музыкальном она лучшая. Не одна из – а самая лучшая. У неё уже есть несколько альбомов и толпа фанаток. Бора слушала её песни. Но выключала через несколько секунд, не выдержав трепета. Временами Бора её ненавидит, просто как факт, злится на неё за что-то, или на себя, но потом успокаивается и долго смотрит в белый холст – думая про её лицо. Шиён схожа с самыми слащавыми образами похитителей сердец. Про её отношения ходят слухи, что, мол, она перевстречалась со всеми девчонками в школе, но на самом деле никто никогда её ни с кем не видел. Даже на вечеринках, на которые они попадали вместе, Шиён всегда рядом со всеми, но будто одна. Бору это успокаивает. Но почему должно вообще волновать?.. Она предпочитает не вдаваться в мысли на эту тему. И у Боры никогда не было мысли познакомиться с ней поближе. Это бессмысленно. Бора не хочет с Шиён дружить. Бора хочет её поцеловать. Этого осознания достаточно, чтобы остерегаться Шиён, как огня. Бутылочка крутится, как лопасти мельницы, Бора углядывает коричневое горлышко едва-едва. Макушки незнакомцев перекрывают почти весь вид. Но Боре… Как издевательство – хорошо видна Шиён. Очередь крутить до неё доходит неспешно. Только что очень страстно целовались два парня, забравшись друг на друга. Вокруг шумно фукали, а те двое довольно улыбались. И следом, и следом, и следом… Минджи целует Шиён. Наступает на минуту тишина, когда всеобщая принцесса целует всеобщую катастрофу, но раздаются настолько громкие крики, что Бору трясёт. Или её трясет не из-за этого. К горлу подкатывает ком – и она пристально смотрит, как Минджи притягивает Шиён за затылок к себе, мягко касаясь губами. Шиён ухмыляется и хватает Минджи за талию, прижимая поближе. Восторженные крики. Они целуются тридцать секунд – Бора считает каждую – и на тридцать первой в блеске ярких ламп мелькает розовый язык, скользящий между губ Минджи. Бора вскакивает с дивана и пугает Хандон. – Эй, ты чего? – перекрикивая мерзкое ликование, спрашивает Хандон. Бора не отвечает, вновь машет неразборчиво Хандон, мол, отвали, не до тебя, и шатким полубегом пробирается сквозь плотную толпу, встречая недовольный «бл, чё ты, куда лезешь», проливает схваченное с дивана пиво на худи и скрывается где-то очень, очень далеко от гостиной. Но всё равно умудряется расслышать: – Шиён, ты дикая. Бора ненавидит то, какой сильной ревностью сковало её – просто из-за того, что Шиён целуется с кем-то ещё.        \        На удивление ванная на первом этаже пустая. У богатых по две ванных – или по три, или по четыре, Бора ненавидит фильмы про богатых, она любит про отчаяние и любовь, поэтому и не знает – и Боре кажется это какой-то дикостью. Её пробивает на едва истеричный смех, когда она моет кошмарно красное лицо кошмарно холодной водой, ни на секунду, не избавляясь от невыносимого жара под кожей. Может, две ванных это удобно. Не нужно ждать, пока кто-то проблюётся или кончит. За дверью шумно. У Боры собственный шум в ушах от громкого сердца, и это болезненней метал-рока. По мозгам бьёт конкретно. Бутылка на краю раковины, в отражении зеркала красные-красные влажные глаза, серые тени на веках и искусанные губы. Помада осталась кляксами на подбородке. Боре почти жаль ту, которая смотрит из зеркала. Но Боре не жаль себя. Зачем ей себя жалеть? Лицо осунулось не настолько ужасающе, совсем не как в ужастиках про больницы, и даже волосы выглядят более-менее ничего. Растрёпаны, конечно, но пару касаний влажной ладони – и всё, непослушно вьющиеся каштановые локоны смирно прилизаны на макушке. Она выпила больше нормы – и её взаправду шатает. Как если бы ступила на утопающий корабль и барахталась в воде, и не в океане ледовито-северном, а в огневито-южном. Сваливая на опьянение, Бора забивает на ревность, заталкивая настолько глубоко, что никому не достать даже при желании. Подумаешь, она кого-то поцеловала на глазах. Какая разница? У Боры вообще есть причина раниться? Причины нет. И грусти нет. Ничего нет. Есть только слабый мутный взгляд и тошнота в желудке. Да. Она кивает отражению. Просто немножко перепила и почувствовала что-то не то. Схватив с края раковины бутылку, Бора осушает её, облизывая тёплые капли с губ, и гордо вышагивает из ванной, стараясь не замечать сильный хмельный запах с ворота худи. – Блять! – она вскрикивает и отшатывается назад, больно впечатавшись плечом в стену. Перед глазами плывёт, и Бора кое-как улавливает в полутьме синее пятно. – Воу! – испуганный вздох. – Ты чего? Напугала меня… У Боры так позорно дрожат коленки. – Ты в норме? – Шиён глядит на неё обеспокоенно. Её чёрные глаза блестят в полутьме коридора обкуренными звёздами. Бора чувствует её взгляд на себе. Бора знает – что Шиён на неё смотрит. Между ними парочка метров, и это так чертовски близко, что Бора паникует. У неё печёт уши, хотя казалось, куда сильнее. И бутылка горазда выскочить из руки. Лицо Шиён прячет полутень погружённого во мрак коридора. Интимная атмосфера. Или типа того. Для Боры это шанс восстановить дыхание и спрятать чересчур очевидный встревоженный взгляд. – Я ок, – кряхтит Бора. И мысленно чертыхается. Именно эти слова Бора говорит самым первым девушке, из-за которой словила истерику на фоне ревности. Не «Здрасте, я Бора, а ты секси»; или «А мне тоже нравится рок»; или «Ух ты, извини, я не заметила тебя. Ты что-то хотела?». Она рассыпается на неловкость и, запуганно прижавшись к стене, пялится на Шиён. Сердце стучит очень громко, и Бора бесится. – Прекрасно, – Шиён криво улыбается. Она пьяна, накурена и плохо соображает. В уголках её пухлых губ усмешка, и даже в темноте Бора продолжает пускать на неё слюни. И умудряется что-то увидеть. Пьяной. В панике. Увидеть контуры татуировок, пряди синих волос, широкий ворот футболки, хитрые и внимательные чёрные глаза. Шиён так кошмарно красива. Бора бы заскулила, но у неё сохранились кое-какие остатки самоуважения. – Тебя ведь зовут Бора, да? – Ты знаешь моё имя? Молодец, прозвучала как фанатка зазвездившегося фронтмена. – Ага, – слова у неё растягиваются, как мягкая карамель. Мягче, чем она говорит обычно. Бора знает, как выглядят накурившиеся травкой. Не по Шиён – просто знает. Но что она ожидала от девушки – которая не пропускает ни одной вечеринке и целуется со всеми подряд? Бесит, что даже так Бора не избавляется от мыслей о ней. – Юхён про тебя болтала, – безмятежно продолжает она. – Понятно. Засранка. Что она рассказывала? Когда Юхён успела пообщаться с Шиён? О чём они говорили, что разговор зашёл о Боре? – А откуда ты знаешь моё имя? Бора кусает изнутри щёку. – Ну… Ты знаменита. – Правда? – искренне удивившись, Шиён тихонько смеётся. Боре физически плохо. – И чем? Шиён открыто наслаждается разговором и, кажется, издевается. Бора сейчас слишком эмоциональная и этот шаловливый блеск сощуренных глаз воспринимает – как издевательство. Бора ёжится. Неприятно, когда смотрят впритык. Когда рассматривают тело, скользя от пят до голени, по бёдрам, до подола безразмерного худи, по груди к шее, ключицам и подбородку, чтобы на миг – но ощутимый – застрять на губах. Бора их покусывает. На языке привкус крови. Шиён не тушуется, она уверенная, она самоуверенная и горделивая до ужаса. Улыбка с красивого лица не слазит. Бора хочет её ударить – костяшками прямо по губам, тронув кожей хотя бы так. Смазать её насмешливые тени на веках. Тело пригвождено к стене, и Бора может только кое-как думать и говорить. – Сама же знаешь, – вяло пожать плечами. – Ладно. Я… Я пойду. Меня там ждут. Бору никто не ждёт. Но хочется сбежать. Она медленно ползёт по стене и не успевает ни на метр отдалиться. Шиён одним громадным шагом прижимает Бору обратно, вынудив застыть. От неё пахнет небом и солёным воздухом. – Постой, – она не приближается лицом близко, но нагло вжимается взглядом в чужие чуть напуганные глаза. – Куда ты спешишь? Я не всё у тебя спросила. – Отвали, – шипит Бора. У неё такое красное лицо и такое громкое сердце. Как бы Шиён не услышала. Вблизи кожа Шиён отдаёт мёдом, её высокое тело покрывает тело Боры полностью, и от её дыхания – оно ощущается переносицей – по спине ползут жгучие мурашки. – Не отвалю. – Отвали. – Ты забавная. – Отвали от меня! – Бора хватает её за плечо, чтобы оттолкнуть, но Шиён шустро перехватывает запястье. Холодными пальцами. Холодными – как зима. Бора на миг даже забывает про дыхание и забывает продолжать вырываться. По руке медленно поднимается приятная прохлада, но исчезает, стоит пересечься с чертовски сильным жаром шеи, лица, ушей, всего. – Почему ты смотрела на меня всю игру? – Чего?.. – Ты пялилась. Непрерывно. И мне стало интересно – почему? Куснув кончик языка, Бора замолкает. Когда она заметила? Бора не видела её поднятых глаз. Ни разу. Не могла же она смотреть – когда Бора моргала. Это было бы чушью. Ещё от Шиён кисло тянет травкой, и Бора чувствует себя беспомощной под ней. По-правильному чувствовать трепет и радость, когда она прижимает к стене и очень близко, но взамен у Боры сжигает смущением уши, а раздражение и «бесит» лопает ртутью градусник. – Я не пялилась, – уверенно. Без дрожи. Шиён лишь усмехается. Она продолжает держать тонкое запястье Боры своими длинными приятными зимними пальцами. Бора незаметно поглубже втягивает её запах. И игнорирует, насколько хорошо, когда Шиён касается. – Ты пялилась. И убежала ровно в тот момент, когда я поцеловала Джи. Да как она, блять, заметила?! Она явно была занята более интересным занятием, вылизывая языком её рот. Джи. Бору передёргивает. Ревность никуда не уходит. Пьяная ревность – важная пометка. Бора сглатывает, пытается успокоиться, себя не выдать. Но ситуация вообще крах. Она прижата Шиён к стене. – Н-ничего подобного. – У тебя красные щёки. – Мне жарко. – Или стыдно. – Отвали. – Повторяешься. Бора почти рычит – сдавленно, как забитый зверёк. Она резко уводит голову и может передохнуть. Ударение на «о». – Так… Почему? – её дыхание на вкус, как мятная жвачка. Наверное, если бы Бора смогла сохранить спокойствие, показаться Шиён ничуть не нервной, отмахнувшись от смехотворных подозрений, её бы не допрашивали, вместо холодных металлом наручников сковав руку точно такими же на температуру ладонями. С одним отличием. У Шиён кожа мягкая. У Боры, по ощущениям, размягчился мозг. Может, ударить её пивной бутылкой? Шиён забавляется, но выдерживает расстояние. И у Боры ни одной адекватной мысли, зачем. Раньше – ну, за месяцы безмолвного и стыдливого за ней наблюдения – она не казалась настолько невыносимой зазнайкой, которая будет потешаться. Поэтому ничуть не кстати вспыхивает тёплое чувство в груди. Мол, Бора, а ты для неё особенная, сечёшь? – Потому что. Смех Шиён пробирает до костей. – Я не отпущу тебя, пока не ответишь, понимаешь? – Ты бесишь, – огрызается, но не осмеливается вернуть к её глазам взгляд. Она не хочет потеряться. А в Шиён можно потеряться сильнее, чем на шумной вечеринке. Чем-то схожа с морем. Её волосы такие же синие. – У тебя очень неприятный характер, – она изрекает это с таким удивительным спокойствием и лёгкостью, что почти невероятно. Бора вовсе ни разу не замечала, чтобы Шиён была растеряна. У неё какое-то зверское самообладание, и от её умиротворения – творить хочет Бора. Синими – как небо, или всё-таки море – кляксами по её лицу писать синяки кулаками. – Что ты ко мне прикопалась? Какая разница, что я смотрела. Ты не какая-то особенная, чтобы у меня была причина. – Очень неприятный характер. Хватка на запястье усиливается. Не до отметин, но давяще. Боре сложно перекрикивать сердцебиение собственного сердца. А Шиён даже дышит ровно. Бора рвано. – Но ты признала, что смотрела. Уже шаг вперёд, – её слова будто улыбаются, и Боже. Как это бесит. Бора исподлобья кидает на неё взгляд через преграду распущенных, вьющихся от духоты волос. Шиён словно из-под кожи светится созвездиями. И она ведь не домогается, Боре предъявить ничего. Вот запусти она холодные эти свои пальцы под худи – можно уже покричать. Правда, по какой причине, вопрос хороший. Но Шиён лишь глядит, выглядит, конечно, безбожно красивой, но за такое не предусмотрена статья. И прижимает. И держит за руку. Они держатся за руки… Бора ненавидит свои мысли. – Ну? – Шиён выжидающе поднимает бровь и даже наклоняет голову немножко вниз, чтобы получше увидеть. Разница их роста заметна. Боре это нравится. Хотя должно не. В голове сплошь жалкие и неспешные каламбуры, а Бора, кое-как, всё-таки старается показаться плюс-минус привлекательной. Её огромное худи, прикрывающее тело, как мешок, уверенности в себе ничуть не прибавляет. Но Шиён, кажется, всё равно, во что она одета. Потому что её взгляд – ну вот правда – словно раздевает. Но забирается не под одежду, а к сердцу. Она очень любопытная. Бора из-за этого страдает. Бора вздыхает. А… Пошло оно к чёрту. Утром Бора всегда сможет оправдаться, в первую очередь перед собой, что слишком много выпила и потеряла контроль, а утром, в школе, блистательно сделает вид, что ничего не помнит и ничего не было. Зато угомонит желание хотя бы единожды сказать Шиён что-то правдивое, рвущееся из самой глубины. Лучше сделать и жалеть, да?.. Бора откидывает голову на стену, чтобы победно посмотреть на Шиён снизу-вверх, корча из себя эдакую роковую красотку, которой не ссыкотно бросаться откровениями. – Я просто думала, что хочу тебя поцеловать. – А… – понятливо тянет Шиён. Не такой реакции Бора ожидала. Шиён не суетится, не дрожит, не вздрогнула, хватка по-прежнему цепкая и холодная, её скулы без единого намёка на пятна румянца, а на губах никакой снисходительной улыбки. Шиён не прекращает вгонять Бору в ступор. – Можно устроить, – следом, очень серьёзно, добавляет Шиён, вынуждая Бору бесстыдно хлопать ресницами в недоумении. – Что? – Если правда хочешь. Шиён ей без шуток предлагает поцеловаться, познакомившись минуту назад?.. Ах, да. Почему Бора удивляется. Это Шиён. Терять осязаемый шанс прикоснуться к её губам своими нельзя, несмотря на опьянение и спутанные мысли. Бора не простит себе утром. Но что будет утром – это проблемы утренней Боры. Ночная Бора жадно устремляет взгляд на едва приоткрытые пухлые губы, которые мягко искажаются в ухмылке, и внутренне вопит, как поехавшая фанатка. Без слов Шиён понимает по её лицу. – Пошли. Бору тянут за собой вглубь тёмного коридора, подальше от суеты и шума. Запястье она держит нежно, давая в любой момент убежать. Бора не убегает. Она следует покорно за Шиён, панически соображая, и через секунду забивает – не поймет. Понимания не надо. Надо поцеловать. Шиён утягивает Бору на второй этаж дома.        \        Ноги подгибаются, и Бора спотыкается об ступеньки, звонко выронив бутылку. Коридор в полутьме, и Шиён протаскивает Бору сквозь скопище пьяных тинейджеров, крепко удерживая ладонь ладонью своей, прохладной и мягкой. Бора отчаянно хочет эти ладони под одеждой везде. Она глядит на чужой синий затылок, смаргивает пелену и упускает момент, когда Шиён заталкивает их обеих в комнату, ногой захлопнув дверь. Шиён толкает Бору к стене, прижавшись телом – от её запаха спазмами хватает внизу живота. Бора рвано вздыхает, жжётся об собственное горячее дыхание и трясётся, не зная, что делать. Ей немного страшно. Она никогда не целовалась – и не просила целовать – на вечеринках, и Шиён, пусть Бора знает о ней много, незнакомый человек, который зажимает её в пустой комнате и смотрит заведённым взглядом глубоких глаз. Но у Боры возбуждение постыдно грохочет в ушах, желание вжаться губами в её розовые губы чересчур сильно, как какой-то наркотический припадок, и ревность жжётся огнём где-то в глотке, заставляя хотеть, хотеть, хотеть, искусать и взять, показать, что, эй, я намного лучше всяких вон тех королев школы, поэтому смотри на меня, пожалуйста. Бора выгибается навстречу, выпрашивая холодные руки на себе. Шиён усмехается и опускает руку, осторожно касаясь талии. Сквозь ткань худи её касание прошибает. Она дышит медленно, спокойно, Бора чувствует её мятное дыхание лбом и крутится в совсем неприятном пьяном водовороте. Она сглатывает. Шиён очень близко. Она очень красивая. В полутьме – Бора мутно разглядывает её татуировки на шее и кидает взгляды на предплечье, углядывая тонкие линии рукава. Шиён её не целует сразу. Она трогает неспешно кончиками пальцев то талию, то спину, то верх бёдер, всматриваясь в глаза. – Что? – недовольно грохочет Бора. У Шиён блеклый румянец на щеках, из-за чего её приоткрытые пухлые губы кажутся жуть какими красно-привлекательными. – М? – мурлыча, Шиён наклоняется, едва-едва коснувшись раковины красного уха, и Бору прошибает кошмарно горячими мурашками, от которых она едва не стонет. – Какая нетерпеливая. Позволь сначала на тебя посмотреть, прежде чем пробовать. Бора горит от смущения. Шиён трогает медленно, проверяя, ведёт ладонью выше, сминая в пальцах ткань, и Бора хочет быть колкой и дерзкой, что-то говорить, дразнить, напрашиваться, вести себя, как плохие девочки из подростковых фильмов, но от Шиён у неё плавится тело, а в глотке остаётся лишь скулёж. Шиён волнует. С расстояния – Бора теряла речь. Но когда она вплотную близко, а её ладони лежат на бёдрах, Боре остаётся лишь заплетаться в словах и безбожно краснеть. Выражение лица Шиён, когда она отстраняется, возвышаясь над Борой, настолько издевательское, что просыпается желание отгрызть эти её металлические сережки в ушах. – Ты милая, – хрипло заявляет Шиён. – Я не милая, – задыхаясь, фырчит Бора. Хотелось быть для неё красивой и сексуальной. Потому что милашек не хотят раздеть и страстно целовать, милашек любят, а Боре не нужна любовь, Боре нужны её влажные губы на своих, её холодные руки под джинсами. И вообще… Милая – будто Шиён издевается. А Бора боится. Что, ну, на самом деле Шиён мудачка, что притащила её сюда, чтобы поиздеваться и выставить на посмешище. Бора настолько много сомневается, что в голове полнейшая каша. Она хочет быть тут – и хочет сбежать. От Шиён вкусно пахнет. Бора не может сделать ни шага, отдаляясь от неё. Дурная зависимость. С молчаливых возмущений – отражения которых точно были видны на лице – Шиён глухо посмеивается, ничего не отвечает, но забирается пальцами под безразмерное худи. – Боже… – от удивления выдыхает Бора, едва не задохнувшись. – Твои руки всегда такие холодные? – Да. Всегда, – между их губ сантиметра два-три. – Не нравится? Кончики её длинных пальцев скользят до рёбер, трогая чувствительные места. Бора кусает изнутри щёку. Ей нельзя уже рассыпаться на стоны. Пусть от Шиён хотелось стонать, даже когда она просто рядом. А когда её ладони на голой коже, короткими ноготками оставляют невидимые следы… – Нравится. – Хорошо, – Шиён улыбается. – Можно тебя поцелую? Она спрашивает разрешения. Сердце Боры слишком громко гремит в груди. Она неспешно возвращает взгляд к Шиён, покрасневшая до шеи, и замирает на секунду: блять, ну как же она… Похожа на искусство больше, чем само искусство. Бора невыносимо хочет её написать. И поцеловать. Поцеловать сильнее. – Мы… Мы вроде… – она запинается, засмущавшись, – для этого и пришли?.. – Да. Для этого. В такой близости Бора считает родинки с её медовой кожи. Так горячо – и наоборот холодно. Шиён тяжело и горячо дышит на губы, и Бора их облизывает, замечая, как чёрные из-за темноты глаза сползают вниз. Меж пухлых губ скользит влажный язык. Бору прошибает. – Поцелуй меня, ладно? Хватит болтать, – она забрасывает руки на чужую шею – для этого приходится привстать на носочки и ластиться всем телом к высокому телу напротив. Бора грудью чувствует стук её сердца. Это тешит самолюбие. Всегда спокойная Шиён заходится слабой тахикардией от неё. – Ладно, – Шиён выдыхает слова так, что по позвоночнику ползут мурашки. Наклоняясь, Шиён щекочет короткими волосами скулу, игривая улыбка блуждает по губам, на которые Боры неотрывно смотрит и волнуется настолько сильно, что не может дышать. Её ведёт, перед глазами контуры разрезает рябью, и Боре нужно проложить усилие, чтобы увидеть. Увидеть, как мягкие тени лежат под короткими ресницами, как в уголках пухлых губ прячется довольная, волчья ухмылка, как редкие пятна света от незакрытой плотно двери ложатся на её кожу, выделяя то родинки, то шрамы, то морщинки. И её ощущения настолько острые, что тело – наэлектризовано. Любое действие со стороны Шиён разрезает током. И когда она подтягивает за талию, сминая в длинных ладонях узкое тело, Бора непроизвольно глухо стонет – чтобы Шиён впечатала стон поцелуем обратно в рот. Её безумно довольная и бесящая усмешка ощущается губами. Шиён целует осторожно и неспешно, держит за спину, холодит тело, но жжёт ожогами кожу на лице. Потому что её губы безбожно горячие, способные сжечь планету. Бора плавится. Она едва стоит на ногах, держится за её шею, неосторожно карябая ноготками открытый затылок, зная, что трогает кончиками пальцев линии татуировки. Это тревожит сильнее – чем должно. Бору нехило бьёт, её вертит, ей так плохо и хорошо; всё похоже на отвратительно сладкий сон. Шиён приятно целовать. Бора неловко отвечает, целует, дрожит, и она – как хрупкая, глупая девчонка, которой достаточно лёгкого касания к спине, чтобы зайтись возбуждённой дрожью. Она глотает стоны, пытается сдержаться, но Шиён мокро прикусывает нижнюю – и Бора несдержанно, очень хрипло полустонет, приоткрыв рот для её языка. Уши и щеки больно горят. У Боры горит всё. Она сильнее сжимает затылок в ладонях, чтобы не упасть, и Шиён вынуждена наклоняться, чтобы дотянуться. В нос забивается запах с её кожи. Внутри всё перемешивается, и секунда – и Бору вырвет от ощущений и алкоголя. Но Шиён отстраняется за секунду до. И Бора сразу начинает скучать по её губам. – Достаточно? – звучание её низкого голоса заставляет тянуть низ живота. Бора глядит на неё снизу, кусая там, где поцеловано, ощущая на кончике языка кислый привкус травки. Губы печёт. Шиён к ней вплотную кажется каким-то чертовски жгучим солнцем. Или горит Бора. У Шиён растрепались волосы, и Бора намеренно наматывает на пальцы синие пряди вновь. Слова складываются совсем нехотя. Не сразу, но Бора понимает – что ей сказали. Понимает, что её больше не целуют. Шиён так по-привлекательному высока. Это путает без того бессвязные мысли. – Ты издеваешься? – еле волоча языком бормочет она. Опьянение мешает. Но без пива они бы тут не стояли, полуобнявшись. – Не хватило? Бора, вот прямо сейчас, будучи зверски заведённой и жутко пьяной, хватая ртом парное дыхание напротив, чувствуя под худи, на пояснице, в сантиметре от пояса джинс, прохладные руки, что к горячему телу, как лёд, никак не разберёт в её тоне – издёвка или всамделишный вопрос. Шиён вроде как хорошая. Не тот тип, что бросит полуголой на вечеринке, не та, кто будет приставать и отвратительно пошло флиртовать. Она спрашивала разрешения, чтобы поцеловать. Наверное, всё-таки искренне интересуется. У Боры дурацки колет в груди. Расходящуюся нежность Бора затыкает вкусными красными после прошлых поцелуев губами. Шиён удивлённо выдыхает Боре в рот, следом усмехается и подхватывает тонкую поясницу, чтобы вжать невысокое тело в своё высокое, сминая широкими ладонями бока. Бора хватается в ответ, царапается по коже, закидывает локти, не давая способности дышать. Она целует Шиён глубоко и влажно. Очень отчаянно, хаотично, некрасиво и совсем неряшливо. Кусается, лезет языком в рот, постанывая от пальцев на теле. Шиён классно целуется. Даёт передышки, прикусывает губы, дразнится, шепча какие-то непонятные глупости между касаниями, хрипло хихикает, исследуя руками голую под одеждой кожу. Бора настолько плывёт, что бесстыдно нарывается на большее, большее, большее. Она думает, что Шиён татуировками касается её девственной кожи – и это настолько возбуждает, что срывает крышу. – Можно большее? – гулко и низко, каким-то удушающим рыком. Шиён прикрывает глаза, тычется лбом в лоб Боры, тяжело дышит и облизывается. Бора дышит тяжело тоже. У неё вспотела шея и ладони. Она готова согласиться на всё, если спрашивает Шиён. Бора тянется за поцелуем вновь – медленно, чувственно. Мягко. Шиён безумно податливая. Подстраивается под ритм, отвечает, как хочется Боре, легонечко царапая живот, надавливая большими пальцами где-то повыше тазобедренных костей. К Шиён хочется тянуться всем естеством. Бора пропадает и падает. Задыхается – от жара, от запаха её медовой кожи, от запаха её волос, от запаха пота, от запаха чего-то на её губах. На вкус, как собственная помада. – Да? – вновь спрашивает она, целует, и Бора утробно угукает, целует, наваливаясь всем весом на неё. – Вау… Ты такая горячая, – у неё настолько сбитый голос и севший тембр, что греет гордость. И до Боры не сразу доходит осознание, на что она, так-то, дала разрешение. Ей настолько непонятно во всём, как в душной камере, где орёт музыка и моргает свет, её желание Шиён затмевает всё, прям всё, что Боре полностью отрубает мозги. Часом ранее она плевалась от легкомысленных тинейджеров, что сосались со всякими на каждом углу, а теперь, ну… А теперь её прижала местная легкомысленная катастрофа, что перетрахала большую часть школы, с которой Бора с радостью целуется и соглашается быть новой галочкой в списке. По логике – это должно напугать, заставить чужие руки оттолкнуть. Но… Да. Бора пьяна. Бора давно заглядывалась на Шиён. Бора слишком ею покорена. И Бора слишком сильно хочет отдаться Шиён всем тем, что у неё есть, всей собой, растворившись в её поцелуях, как сахар. Суетливые прохладные ладони смещаются ниже. У Боры очень узкие джинсы и тугая пуговица. И когда Шиён царапает пальцами молнию, стараясь расстегнуть, по позвоночнику ползёт пугающий холодок. Потому что Бора не такая ведь, да? Она правда боится заниматься сексом вот так. Но потом Шиён мокро целует и страхи растворяются. Бора держится за её крепкие плечи, отвечает на поцелуй, как может, с учётом дрожи в ногах и головокружения, жмурится и старается расслабиться. – Как тяжело, – смех Шиён тихий, от него выступают мурашки. – Это защита от пьяных ошибок? – Можешь их разорвать. В ответ – Шиён смеётся только громче, очаровательно и красиво, и Бора тает, чувствуя себя такой идиоткой. – Думаю, мне не хватит сил. Молния вжикает, и Бора чувствует, как джинсы медленно сползают вниз, и ей настолько неуверенно, насколько возбуждённо. Бора пьяная, Шиён обкуренная, да, учатся в одном месте, но будто для Шиён – это нечто большее, чем бессмысленный перепихон. Наутро она забудет. Наутро забудет и Бора. Шиён жмётся плотнее, вдавливая Бору в стену, не позволяя упасть, и рукой неуклюже стаскивает джинсы ниже, оголяя ноги. Бора слепо находит губами её губы и кусается до крови, только бы не сгореть со стыда окончательно. И когда Шиён нечаянно задевает ребром ладони голое бедро – Бора стонет. Тихо и надрывно. Из-за чего готова провалиться сквозь землю. Но… Шиён… – Красиво звучишь, – как-то нежно говорит она и громко чмокает в щёку. Бора чувствует себя так, будто расплачется. Джинсы падают к щиколоткам, натянувшись у голени. Зверски неудобно. Бора готова лечь даже на пол, но Шиён упрямо прижимает к стене, и придерживает, и продолжает целовать, и ей как будто всё равно, как будто привыкла, и Боре не хочется показаться какой-то простушкой и неумёхой. Секс у стены? Да, пожалуйста! У меня совсем не затекли ноги. И все эти неудобства взаправду кажутся помехой, но до момента, как всё те же прохладные ладони трогают между бёдер. Бора больно прокусает губу Шиён, слыша болезненной шипение. Шиён ничего не говорит, но говорит Бора громкими вздохами, кое-как глотая стоны. Дверь не закрыта на щеколду. От шума – их заметят. Бора сдохнет прямо тут, если их увидят. Поверх белья её пальцы уже выворачивают наизнанку душу. Стыдно за свои наверняка насквозь вымокшие трусы. Боже… Она правда намокла из-за Ли Шиён?.. И Шиён ничего не говорит даже теперь, размазывая влагу по ткани. Она трогает кончиками пальцев. Бору бьёт ток. Спина изгибается прямо по линии ровной стены. Лопатки больно вдавливаются в обои. – Не сдерживайся, – она не измывается из-за того, что Бора мокрая, но смущает по-новому. Так хуже. Бора фырчит что-то неразборчивое, впивается в неё поцелуем и упрямо сдерживается. – И правда… Неприятный характер. – Заткнись. На этот раз смех Шиён звучит слабо. Возбуждённо. Она раздвигает ноги Боры, втиснувшись коленкой, и Бора поддаётся, даёт место, отдаёт себя. Теряется в поцелуях с Шиён, хватаясь-царапаясь то за её шею, то за плечи, нехотя оставляя десятки красных полос. Ей так хочется разрядки. Желание ударяет в голову и кажется смертельным. А руки Шиён такие приятные. От них так хорошо. Всё получается у неё некрасиво и поспешно. Шиён придерживает Бору, чтобы проскользнуть ладонь под бельё, ухватить с губ сдавленный щенячий стон и затолкать обратно языком. Бора чувствует её пальцы там, она чувствует их внутри. Мокро, постыдно громко, хлюпая, и всё мнимо щекотно пахнет смазкой. Сгорает всё – уши красные настолько, что болит голова. Горячо там, где Шиён умело трогает. Горячо там, где Шиён вкусно целует. Боре так стыдно и отвратительно хорошо – быть трахнутой Шиён на грёбаной вечеринке.        \        Следующим кадром Бора уже выбегает – скорее выползает, да, лениво перебирая ногами и вытаскивая уставшую тушку, сквозь пьяную толпу, на улицу – из дома, оставив позади себя обещание Шиён вернуться сразу, как покурит. Или курить пошла Шиён. У Боры плывёт перед глазами всё и слабость собственного тела сладка, как сонная нега. Бора не курит. Значит, курить пошла Шиён. Точно. Они разошлись. А как бывает иначе, после такого?.. Бора не соображает. У неё неприятно липкое бельё и помятое худи. Красные опухшие губы. Влажные после стонов и нечаянных слёз глаза. Дрожь в ногах. Растрёпанные волнистые волосы. И ей холодно. На улице. Ветер резкий и суровый. Особенно после её рук. Как добраться домой?.. Шатает. Бора приваливается к стене, прикрывает глаза и ощущает какую-то внезапную тоску, мерзкую тошноту в глотке и так, будто её забросили на корабль инопланетян. – Бора? – сзади раздаётся знакомый голос. К спине прикасается чужая ладонь. – С тобой всё нормально? – Юхён, – страдальчески протягивает она, – я сейчас либо блевану, либо зарыдаю, либо выкопаю себе могилу и лягу туда. – Я не могла найти тебя целый час. – Я себя за этот час потеряла. – …Окей. Поговорим утром, как отрезвеешь. Давай, иди сюда. Юхён подходит к ней, её тело тоже чертовски высокое, но худощавое и долговязое, способное будто сломаться, если Бора на неё взаправду облокотится. Эти неуместные сравнения раздражающе всплывают в голове. Боре плохо. И не от алкоголя. Нет, из-за этого тоже, конечно, но… От бури эмоций внутри хотелось орать, как раненный зверь. Закинув руку Боры за свои плечи, Юхён ловко подхватывает её, обнимая за талию, и тащит на себе. Бора плетётся, слабо перебирая ногами по земле. Они у неё смешно левитируют. Бора глядит вниз, наблюдая, как легко ступни скользят по щебню, и хочет то ли засмеяться, то ли запачкать носки кед выпитым пивом. И минут через пять, когда Юхён дотаскивает её до дороги, Бору хватает такая жалость к себе и осознание всего, что вкупе с полнейшим хаосом в голове – как добивка. – Я дура, – хныча, шепчет Бора. – Я знаю. – Юхён, я проебалась. – Не сомневаюсь. – Куда мы идём? – наверняка со стороны она говорит, как под транквилизаторами. Свой голос Бора слышит, будто через мутное толстое стекло, и голос словно не её, звучит похоже, но говорит не она, или всё же она… Неразбериха. Хочется спать. – Ты-то как раз не идёшь. – Можно домой? – Сейчас поедем. – А как? Вздох Юхён оглушает. Бора прижимается головой к её плечу и, закрыв глаза, почти засыпает. – Парень Минджи нас довезёт. И это – сказанное кошмарно мрачным и злым голосом – заставляет Бору резко подскочить, немножечко отрезветь и посмотреть на Юхён настолько ошарашенным взглядом, что пересохли глаза. Юхён выглядит убитой. Очень расстроенной. Но Бора соображает слишком плохо, чтобы суметь её утешить. Она понимает, что должна. Что нужно. Что Юхён очень, очень больно – но в голове на повторе у Боры сплошное ШиёнШиёнШиёнШиён. Поэтому Бору хватает на одно лишь: – Парень? – сочувственно и тихо. – Парень, – плюясь, повторяет Юхён. – Он развозит всех, кому нужно. – Может, пешком? – Да забей. Всё нормально. Бора уверена, что ничего не нормально. Но Юхён доводит её до небольшой толпы, собравшихся у джипа, там мелькает знакомая макушка Минджи, а рядом незнакомая блондинистая мохнатая макушка какого-то высоченного парня. Громкие голоса перебивают мысли в голове – и Бора послушно затыкается в своих страданиях, полностью доверяясь длинным руками Юхён, не дающим соскользнуть на землю. Бору сажают в машину – и довозят до дома. Она спит в мыслях о Шиён. Кожа жжётся после касаний её татуированных рук.