небо – ты

– От твоего отчаяния мне самой становится паршиво, – Бора бросает взгляд на Юхён за партой и толкает её локтем в плечо. – Отвали, у меня разбито сердце, – сдавленно мямлит она. Её каштановые волосы растрепались по рукам. Она прячет лицо в предплечьях, рухнув на стол. Сгорбленная тощая спина выглядит угрюмой. Бора хмурится и отворачивается к окну. – Что, тебя настолько удивило, что у нашей королевы школы кто-то есть? – Конечно, да! – кричит Юхён. Оставшиеся в кабинете тинейджеры оборачиваются на них. Юхён продолжает, но тише и очень разбито: – Точнее… Я, ну, могла догадаться. Это же очевидно, так? Но, блин… Бора… Она никогда о своём парне не говорила ни слова. А тут я его вижу. Никак не приду в себя. От похмелья у Боры раскалывается голова. Утренние занятия иссушили запас сил окончательно, и она едва сидит прямо, не падая, подобно Юхён, на парту. Ей нужно поддержать подругу. Но головная боль нещадно вгрызается в виски, из-за чего нужные слова не находятся. У Боры без потрясений Юхён своих потрясений навалом. Бора поглаживает Юхён по плечам. На обычное нежное касание сил хватит. Но тело ломит, попеременно бросая в жар, а от обилия запахов злосчастного лета мутит. И невыносимо тянет губы. Бора не прекращает их облизывать, покусывать, чтобы избавится от щиплющего ощущения. Не получается. Её губы кажутся настолько опухшими, что хочется прикрывать лицо рукой, чтобы ни за что никто не угадал, что делала Бора минувшей ночью и из-за кого её губы очень красные и припухлые. Ещё это некомфортное ощущение внутри… – Если у неё есть парень, это не конец света. – Конец! У меня и раньше не то чтобы был шанс… Я вчера чуть рассудок не потеряла, когда увидела, как Минджи целуется с этой чертовой Шиён… А теперь… Бора вздрагивает. – Не напоминай про неё, – нечаянно роняет. – Сама не хочу о ней напоминаться, – фырчит Юхён, не заметив реакции Боры. К лучшему. Боре не хватит слов, чтобы рассказать обо всём и не показаться какой-то девицей с отсутствием моральных принципов. Юхён знает, что у Боры этих принципов настолько много, что она всем их пичкает в лицо. Бора же вся такая правильная. И вот как объяснить Юхён, когда Бора большую часть их знакомства плевалась от всяких встреч и секса на одну ночь, но сама, при первой же возможности, согласилась быть оттасканной в пустую комнату, чтобы быть прижатой к стене с чужой ладонью под джинсами? Вот именно, что никак. Боре плохо. И тошно от себя настолько, что скорее всего, из-за этого ей хочется проблеваться, а не от запахов сладких духов и еды во время ланча. – Всё будет хорошо… – топорно проговаривает Бора. Она не способна на большую мозговую деятельность. Скоро начнётся предпоследнее занятие – а последним урок искусств, где Бору ждёт незаконченная каляка, которую сдавать на следующей неделе. Она даже не знает, что именно «будет хорошо». Юхён от её слов громко вздыхает. – Так несправедливо… – Что красивые девушки заняты? – Она не просто красивая, Бора! Она особенная и самая лучшая! Я строила планы, как завоевать её и сделать самой счастливой, понимаешь? А теперь… – в её голосе появляется пугающая мокрая дрожь. – Юхён, Юхён, хей, – Бора наклоняется к ней и сухо целует в макушку. – Не расстраивайся настолько сильно. С парнями сходятся и расходятся. Если она никогда о нём не говорила – значит, не так уж он ей важен, да? – Наверное… – Не сдавайся настолько быстро. – Да… Наверное, ты права… Но я не в том состоянии, чтобы объективно оценить ситуацию. Я вчера прорыдала всю ночь. Бора вчерашнюю ночь проспала, но сон не принёс даже толику успокоения взбаламученной душе. Потому что её крутило, как на самолёте или сдувшемся воздушном шаре, и под утро она выпила с несколько литров воды, словно возмещая потраченную жидкость. Похмелье работает, как щит. Бора пропадает в мигрени вместо того, чтобы убиваться от своей глупости. И, может, завтра она вовсе не вспомнит… Ага, как же. Не вспомнит. Сердечные муки Юхён помогали отвлечься. – Значит, сегодня рыдать не будешь. – Я не была бы так уверена. Бора гладит Юхён по взъерошенным волосам. Юхён тихонько что-то бурчит в стол и шмыгает носом. Её жаль. Боре разбивали сердце – не так, как Юхён, конечно, – и от таких потрясений она всегда отходила долго. Юхён сердце почти никто не разбивал. Со всеми бывшими она расходилась на хорошей ноте, оставаясь подругами, никогда не влюблялась безответно – до встречи с Минджи, конечно, и вообще всегда каким-то чудесным образом отгоняла любые печали, защищаясь этой своей глуповатой широкой улыбкой с ямочками на щеках. И, несмотря на то, что у Боры был опыт, она чертовски много ночей проводила в истерике от слёз, задыхаясь и крича в подушку, много думала обо всём, о чувствах, отношениях, ошибках, готовая часами разговаривать на любовные темы, перед Юхён, рассыпавшуюся на осколки, что вот-вот заплачет в классе, Бора не находила ни единого правильного слова. Она не знала, что сказать такое, что правда поможет. Самой ей слова от других не помогали. Единственное, что она может, и то, что сделает лучше, – это выслушать Юхён и понять её. – Вот знаешь… – несмело начинает Бора, – Минджи, так-то, на гетеро не похожа. – Я знаю! – полуистеричным тоном восклицает Юхён. – Мой гей-радар от неё вопит. Думаешь, я бы вкрашилась в кого-то, кто стопроцентный гетеро? – Ты дурная, ты бы да. – Я не настолько… дурная. – В любом случае, подозрительно всё. – Думаешь, у меня правда есть шанс? – Юхён приподнимается и смотрит на Бору, её голос звучит по-детски робко, а её лицо покрасневшее, с отметинами от одежды на коже. И глаза большие-большие. С надеждой. – Я думаю, что да. Юхён выпрямляется. – Тогда не буду сдаваться. – Дураки не сдаются. – Ты бы могла хоть сейчас меня не дразнить, Бора? – Могла бы. Но не хочу. – А если я закричу тебе на ухо? Как твоё похмелье, подруга? – Юхён повышает голос, и Бора жмурится, злобно зыркнув в её сторону. Начинается занятие. Учитель заходит в класс – и Бора с Юхён замолкают, разглядывая доску, где математические формулы и много непонятного. Юхён кажется повеселевшей. По крайне мере, её взгляд не похож на похоронную процессию. У Боры на душе по-прежнему паршиво. И этой паршивостью ни с кем не поделиться. Боре очень стыдно. Она не хочет выставить себя перед последним дорогим ей человеком какой-то легкомысленной тупицей. Которой Бора, если быть до конца честной, и являлась.        \        Во время перемены школьный коридор гудит от обилия голосов. Очень шумно. Бора к этим бессвязным крикам за одиннадцать лет обучения привыкла, но из-за похмелья ощущение, что она попала во временную пищащую воронку, которая затягивает и пригвождает к полу не ногами вниз, а головой. Бора пялится на носки белых конверсов, краска с которых никогда не ототрётся, и идёт вслед за Юхён, нервно переминая меж пальцев лямку шопера. Утром хотела остаться дома – но родители непременно бы устроили скандал и догадались, что Бора до глубокой ночи была не у Юхён дома, а шлялась по вечеринкам. В разборках она нуждалась в последнюю очередь. Поэтому смиренно собралась в школу, натянув валяющиеся на спинке стула тряпки, и еле-еле досидела до предпоследнего урока. – Выйдем на улицу? – молит Бора. – Тебе не становится лучше? – Юхён вздыхает. – Зачем ты так много вчера пила? Дойдя до шкафчиков, Юхён шумно открывает дверцы, шурша учебниками и рюкзаком – и Бора жмурится, упав щекой на холодный металл. Когда она закрывает глаза, под веками мельтешат суетливые огни. Глаза приходится открыть, чтобы от движения звёзд не вырвало. – Да я… Не так и много выпила… – У тебя лицо зелёное. – Правда выпила немного… – слабо оправдывается она. Нет, ну, пару бутылок пива, виски, немного запрятанной водки дома – достаточно привычный набор. Бору размотало не только из-за алкоголя. У неё не прекращает взволованно биться сердце, стоит лишь на секунду припомнить холод чужих рук на голой разгорячённой коже. Юхён достаёт нужные учебники и громко хлопает дверцей. Бора издаёт болезненный стон. – Я умираю… – Не драматизируй. – Вот так, значит, ты за меня переживаешь? Подруга называется. – Ты в хорошем состоянии вредная, а после похмелья просто невыносима, – Юхён закатывает глаза и осматривается, прикинув, как им протиснуться сквозь спешащую толпу тинейджеров на второй этаж. Занятие живописи, как факультатив. По крайней мере этот – на который что Бора, что Юхён с энтузиазмом бегают, потому что любят писать. Бора переводит взгляд вслед взгляду Юхён. Мельтешит перед глазами обилие красок. На мгновение Бора впадает в транс. Она думает о красках на белом холсте. Чёрные куртки, как высотки и провода, белые пятна, как чистота неба, красные отблески чьих-то штанов – как зарево закатного солнца. Привалившись к шкафчикам и потеряв связь с реальностью – так бывает, когда ты хочешь спать и плакать, но тебя заставляют ходить и существовать – разглядывает безликие силуэты незнакомцев. Среди толпы мелькает синий. Этот цвет падает на глаза, как серная кислота. – Блять!.. – Бора неуклюже подрывается и хватает Юхён за бок, смяв в ладони ткань её рубашки. Она тянет подругу вперёд, со всей силой – отсутствием таковой – и выставляет перед собой. Юхён поддаётся. Она всегда поддаётся и бессловно выполняет просьбы, хоть и не понимает, зачем и почему. – Бора, ты чего? – Тихо! Стой на месте. Спрячь меня. – Чего? – в её голосе легкая паника. Бора съеживается, представляя себя крошечной песчинкой за высоченной бетонной стеной. У Юхён высокое тело, но узкие плечи и талия, и за ней проблематично укрыться. Боре это не мешает. Даже то, что она выглядит глупой и нелепой, прижавшись лицом к чужой спине и вжавшись лопатками в шкафчики. Её хватает тревога. Детский страх, совсем беспричинный. Бора даже не уверена, что увидела Шиён в этой толпе! Просто смазанным взглядом зацепилась за синее пятно – и тело прострелило такой дрожью, что отключились без того слабо работающие мозги. – Бора, ты меня пугаешь. – Кого ты видишь перед собой? – самым тихим шёпотом хрипит она, уткнувшись лбом в спину Юхён. С ткани её рубашки пахнет ванилью. Где-то на подкорке сознания возникает мысль, что Бора дура. И что её поведение самое тупое и нелогичное. Нет, ну, да, переспали разок, точнее тут трахнулись, потому что у стены не спят, спать – это когда нежно и долго, когда чувственное и с пониманием, а не спешное и до удушения жаркое, с неуверенностью в сердце. И вот… Ну трахнулись разок, с кем не бывает. Бора уверена, с Шиён бывает. Значит, никаких причин нет, чтобы вот так вот спонтанно подходить, выискивая через толпу, чтобы… Что?.. Однако Боре настолько стыдно, что хочется исчезнуть и начать жизнь с чистого листа. Она напилась и заставила Шиён себя поцеловать и трахнуть, а после просто-напросто сбежала, пьяной, и единственное решение, которое видится после всего этого, максимально избегать столкновений с ней. Потому что Бора не понимает себя. Она утратила это понимание окончательно. Её мутит от похмелья, от волнения, от трепета и дрожи в коленках. Её сердце неправильно трепещет от любой мысли про Шиён. – Кого я вижу?.. – растеряно переспрашивает Юхён. – Да. Кого. – Да понятия не имею. Тут очень много людей. Бора, чёрт подери, что происходит? От кого ты прячешься? Так я тебе и сказала. – Точно никого? – Да точно! Отцепись уже от меня, – Юхён поворачивается и отходит на несколько шагов. Бора уязвима. Она вынужденно пялится в толпу. И… никакого синего. Нет, точнее, синий есть, но нет её синего. Облегчение. Бора выдыхает, чувствуя, как сердце успокаивается, и позволяет себе кривую полуистерическую улыбку. Она сходит с ума. Юхён смотрит на неё примерно с таким же выражением лица – ты чокнулась, Ким Бора, пора в психушку. – Теперь ты объяснишь, что происходит? – Да-да… – спешно и отрывисто. Бора перебирает меж пальцев лямку шопера, чтобы окончательно успокоиться. – Потом, ладно? Потом… Последний раз Бора обводит коридор суматошным взглядом. Толпа поредела, почти никого не осталось, кроме нескольких сбившихся групп и неспешно прогуливающихся учителей. Боре нужно убедиться. Вот широкая дверь в столовую, вот десятки коричневых дверей в классы, плакаты на бежевых стенах, приглашения на футбольные матчи, бесконечные ряды шкафчиков и слегка удивлённые карие глаза с насмешливым прищуром. Шиён смотрит на Бору с дальнего конца коридора. – Да блять! – восклицает Юхён, когда Бора вновь прячется у неё за спиной. – Что такое?! Бора никогда не была верующей, пусть мать закоренелая католичка, но сейчас, когда она панически сжимает чужую одежду на пояснице, в отчаянной попытке спрятаться, как в убежище, от пристального наблюдения до дрожи знакомых глаз – Бора захотела помолиться и попросить отправить Шиён обратно в ад, откуда она и выползла. У Боры постыдно мокрые ладошки. От жара – красными пятнами расползающегося по лицу – припекает уши и щёки. Шиён в конце коридора. Шиён видела, как Бора пряталась за спиной Юхён. Просто фантастика! Только Бора может лажать настолько часто и настолько сильно. Казалось – опозориться сильнее нельзя было. Но, ха-ха, Бора мисс-позор-какой-то-тысячи. Вроде как, вчера ночью Бора клялась себе, что наутро их встреч в стенах школы проигнорирует Шиён и пройдёт мимо. В этом мире даже себе доверять нельзя. – Бора… – не услышав ответа, зовёт Юхён. – У тебя белая горячка? Бора не отвечает, потому что ей физически плохо от стыда. – П-погоди… Ты, что, ёбнулась из-за Шиён? Бора! Если да, то у меня плохие новости, потому что она идёт прямо на нас. Боре восемнадцать, в следующем году она поступает в художественную академию, она считает себя по-настоящему взрослым и разумным человеком, способным нести ответственность, и именно поэтому она решает сбежать из школьного коридора, испуганно схватив Юхён за ладонь и потащив за собой. Бежать от Шиён следовало намного раньше.        \        – Да… Что… Происходит… – Юхён пытается отдышаться, и её возмущение не затыкает даже сбившееся дыхание. Выбежав на улицу, Бора забегает за стену школы, укрываясь под тенью пушистого дерева. Уперев руки в колени и сгорбившись, она с трудом дышит, глотая горячий воздух, и обжигается, задыхаясь. От беготни заболели лёгкие. Либо лёгкие болят из-за Шиён. Бора слышит глухие причитания Юхён и не может ответить – у неё полнейший хаос в голове. Ей теперь каждый раз буквально убегать от Шиён, трусливо сверкая пятками?.. – Бора! – не выдерживает Юхён. – У тебя что, окончательно мозги сплавились из-за чувств к Шиён? – У меня… Нет к ней никаких чувств, – с усилием отвечает она. – Ага, я заметила. – Ничего у меня к ней нет, – тверже повторяет Бора. Она выпрямляется, её волосы спутаны и падают на глаза. Юхён глядит на неё сверху со всем недоверием в добрых глазах, и в её взгляде читается всё то, что Бора думает о себе после этой дебильной выходки. – Юхён, не начинай. Просто… У нас… Кое-что произошло. – Что должно произойти, чтобы ты убежала от человека? Стой… – Юхён становится обеспокоенной. – Она что-то тебе сделала? Обидела тебя?.. Да я ей… – Ничего подобного. Бора смущённо отводит взгляд. – Просто… – выдыхает. Руками лезет в спутанные волосы. Она не подберёт слов. Она не уверена, что хочет подбирать их вовсе. Юхён рядом очень заботливая и готовая разорвать Шиён голыми руками. Ну, во-первых, она ревнует её к Минджи, а во-вторых – за Бору готова драться с любым человеком. Это чертовски греет сердце и вселяет кое-какое умиротворение. На улице, оказывается, свежо, если восстановить дыхание и охладить разгорячённую кровь. Кажется, даже похмелье отступает. От притока эмоций в мозг, Бора, как те самые терминаторы на адреналине, что могут поднять машину и драться с вырезанным сердцем. – Просто – что? Ты же в неё очевидно вкрашилась, Бора. Ты какую неделю постоянно на неё залипаешь. Беготни, конечно, ещё не было, но ты вообще странная, может, это твоя версия брачных игр… – Юхён, – Бора цедит её имя, – ты снова начинаешь? Сколько раз… Прекрати, окей? Не неси чушь. Кое-что случилось между нами вчера. Но это… Ничего не значит. У неё не то настроение, чтобы вступать в дебаты. Юхён, фыркнув, топчется на месте, Бора видит, что ей хочется сказать что-то ещё, но она осекается об озлобленный взгляд. Пьяный перепихон с Шиён совсем не причина задумываться о каких-то там чувствах. Боре просто… Стыдно. И поэтому повсюду распространится раздражающая сладкая нега, когда Шиён почти-рядом. – У тебя есть, что покурить? – внезапно выдаёт Бора. – Я не курю. И ты, кстати… тоже. – Я думала, ты прикупила пару пачек, чтобы, если что, угощать Минджи, – посмеивается Бора, на что Юхён, краснея, обижено фыркает. – Остались дома… Бора смеётся. Её смех натянутый и глухой. Плохой знак – что захотелось выкурить несколько сигарет. Зависимости от никотина никогда не наблюдалось. Да, Бора могла покурить на вечеринке за компанию, но ни разу не покупала для личного пользования. На протяжении многих лет она удачно успокаивалась тем, что писала картины, но последнее время как раз картины одна из главных причин нервничать. Её легонько трясёт от переизбытка всего. Кончики пальцев колет, а желание напиться до отключки настойчиво стучится внутри. Её толкает совсем не туда. Бора, замолкнув, как и Юхён, продолжает стоять под тенью дерева и судорожно вбирать в лёгкие приятный тёплый воздух. Не озвученные вопросы напряженно виснут между ними. Юхён, пусть временами ужасно бестактна, была на редкость эмпатичной и в особенно трудные ситуации не лезла с расспросами. Именно поэтому только с ней Бора не разорвала общение – даже поддавшись панике, рядом с Юхён становилось получше. От её идиотского лица и полнейшего тупого удивления на лицо просилась нежная улыбка и желание Юхён любовно пнуть. Но сейчас отчего-то злость от осознания, что Бора из-за какой-то там девушки хочется накуриться и напиться, несмотря на мучения от похмелья, капельку сильнее умиротворения, исходящего от близкой и понятной Юхён. И как только Бора задумывается об этом – ну, о том, до чего Шиён её довела, до чего Бора довела себя сама, она тотчас ощущает какое-то скверненькое, паникующее предчувствие. – Мне одолжить сигарету? – беспокойное молчание разрезает бархатный голос. – Блять! – Сколько можно меня пугать! – истерично кричит Юхён, отскочив к стене. Бора с испугу отлетает к металлическим перилам, больно вдарившись поясницей до фантомного хруста. Её ноги скользят по бетону, пачкая подошву в песке, пока она, как до икоты запуганный ребёнок, старается восстановить равновесие и не быть такой жалкой. В пяти метрах от неё, возвышаясь, как из ниоткуда вырисовывается Шиён, засунув длинные руки в широкие карманы дранных джинсов и напялив на свое чёртово загорелое лицо до трясучки хитрую усмешку. Бора бестолково рассматривает её, закусив язык, и покрывается такими громадными мурашками, что становится похожа на пузырчатую плёнку. От лопанья её мурашек стресс не пропадёт. Стресс у неё пищит счетчиком Гейгера. У Шиён её сухие выцветшие синие волосы неряшливо растрепались летним ветром, ворот широкой футболки некрасиво сполз на красные от солнца ключицы, выставляя напоказ тонкие чёрные линии тату – кажется, какое-то написанное слово. Бора не находится в словах, но находится в вопящих внутри мыслях. Проходит не больше, чем две секунды, за которые они с Юхён удивлённо пялятся на Шиён, с этой её блуждающей ухмылкой на пухлых губах, вселяющей неистовый ужас, всего две секунды – а Бора цепенеет, как каменное изваяние, желая очутиться в любом месте на планете, но не рядом с ней. – Ну? – её глаза смеются, а голос схож с летним бризом. У Боры кружится голова. Юхён сбоку приходит в себя, растерянно переводя взгляд с бестолково застывшей Боры на Шиён, приваливавшуюся плечом к стене. Бора ощущает замешательство Юхён и понимает, что должна что-то сказать. Она смачивает губы, облизнувшись, – и расслабленный взгляд Шиён метко падает на её рот. Воспоминания вспыхивают навязчивой кинолентой. Ноги настолько слабые и вялые, что впору разрыдаться от отчаяния и всей ситуации в целом. Бора ощущает себя безбожно красной и жалкой, онемевшей от стыда, когда Шиён ни единым мускулом своего неправильно красивого лица не выдает никакие эмоции, кроме легкомысленного веселья. Боре стыдно за эмоции. Почему она не может по-нормальному реагировать и делать вид, что ей побоку? Хотя бы сыграть роль. Теперь Шиён не отвяжется. Бора читает это в её волчьих глазах. – Ты зачем подкрадываешься? – спрашивает Юхён. – Я не подкрадывалась. Мне просто стало интересно, по какой причине Бора сбежала. Это было… Очень забавно, – она шире растягивает уголки губ, плавно скользя нечитаемым взглядом по Боре. – У меня были дела, – когда Бора находит силы заговорить, её голос хриплый и низкий, будто иссушен месяцами в пустыне. И сказав – хочет ударить себя по лбу. Её мозги размягчились. Она думала сказать что-то смелое и дерзкое, но лишь лепечет и неправдоподобно оправдывается. У Шиён в глазах загораются звёзды. Либо горят всегда. Жаркое августовское солнце яркими пятнами касается её синих волос, так очаровательно оттеняя цвет. Бору бесит, что она даже в таком состоянии умудряется думать, какая Шиён красивая и как бы хотелось отразить её красоту на холсте. Видимо, это единственное, на что хватает её отупевшего разума. – Правда? – Шиён картинно удивляется. – Ага, – фыркает Бора. Теперь, окончательно упав в чужих глазах, Бора прошла все жалкие стадии и ершится, как обиженный зверек. Закипает гневом. Шиён её бесит, раздражает, выводит из себя. Своей полусонной улыбкой, позой, чересчур расслабленной, этим своим великолепным видом, тем, как с издёвкой смотрит, услаждаясь растерянностью напротив. Хмыкнув, Шиён пожимает плечами и ловко выуживает из кармана смятую красную пачку, доставая длинными пальцами, увешенными чёрными кольцами, сигарету. – Будешь? – протягивает она, и Бора требуется слишком много времени, чтобы распознать её тон хотя бы немного. Она не понимает Шиён. Она её совсем не понимает. Вроде издевается, но выглядит доброжелательно, улыбка не мерзкая, но выводит. – Нет. Не нужно, – язык заплетается, щёки наверняка чертовски красные. – Ты же хотела? – Перехотела. Шиён крутит сигарету меж пальцев, за её плечом, молча, продолжает стоять потерянная Юхён, и до Боры только сейчас доходит – очень медленно доходит одно… Как долго Шиён ждала за углом школы? Как давно пошла вслед за ними? Как много услышала?! Бора леденеет. Нет, нет, нет! Блять… Если она услышала, о чём говорила бестолковая Юхён… Бора клянется, если Шиён узнает, что она многими месяцами залипала на неё, то тотчас сбросится с крыши. Нужно срочно убегать от неё. И избегать её. К чёрту, что Шиён может пристать потом – Бора убежит вновь. И так снова, и снова, и снова, пока той не надоест давить на слабую Бору этой своей шикарностью и сексуальностью. – Мы пойдём… скоро занятие, – говорит со всей уверенностью в смятённом сердце. – М? Ладно. Шиён отпускает её слишком просто. Хотя… Вообще… Чего Бора ждала-то, блять? Что Шиён кинется следом и будет орать: «Нет, не уходи, не бросай»? Шиён гордая и знает себе цену. Она точно не будет уговаривать. Даже вчера – Бора первая попросила поцеловаться, первая потянулась ближе, первая поцеловала второй раз, третий, прижимаясь вплотную, вынудив себя трахнуть. Шиён не пошла за ней после – а куда-то пропала. Шиён не станет за ней бегать. На самом деле это обидно. Но Бора не будет думать об этом. У неё без того каша. Она кивает Юхён, мол, умоляю, пошли уже отсюда, и Юхён кивает в ответ, мол, подруга, я вообще не врубилась, что происходит, но пошли. Бора хватает Юхён за острый локоть и утягивает вглубь школьного дворика, оставляя Шиён позади. Она слышит тихий щелчок зажигалки – и глубокий вдох. Шиён закурила сигарету, которую предлагала Боре. Возможно, Бора пожалела, что отказалась.        \        – И что это было? – немного повысив голос, спрашивает Юхён, пока Бора, как умалишённая, протискивает их сквозь дворик так далеко, как это возможно. – И остановись ты уже! Бора резко стопорится, заскрипев подошвой, и Юхён влетает в её макушку. – Да ебаный ты… Бора! – Юхён, у меня, кажется, паническая атака… – мямлит под нос она, укрыв лицо в ладонях. – Что? Эй! Бора… Так, тихо, тихо… Иди сюда. В душных медвежьих объятиях высокой и пахнущей ванилью Юхён её немного попускает. Она скрепляет руки вокруг худой талии, вжавшись носом в ворот чужой майки, и глубоко вздыхает, пытаясь дышать. Стоит звон в ушах и дрожат ладони. Под веками вспыхивают искры – и Бору мутит. Ей так хреново. Её тошнит, у неё болит голова и взмокло всё тело. У неё горит низ живота и бока, будто кто-то касается очень холодными пальцами, накладывая на кожу обморожение. Бора понимает, что призрак минувшей ночи. И очень паршиво. Непонятно даже от чего. Её просто трясёт и хочется плакать. То ли от собственной слабости, глупости, непонятности, что слова не соответствуют действиям, то ли только-только затянувшиеся раны всплыли наружу, заново раня. – Это вообще пиздец как ненормально, – шёпотом заключает Юхён, зарывшись губами в всклокоченные каштановые волосы. Бора угукает, чувствуя вибрацию горлом, и обнимает Юхён крепче. – Ты объяснишь, что произошло?.. Голос Юхён мягче, чем минутой ранее, осторожный и встревоженный. – Я… – начинает Бора и замолкает. Господь, она перед собой объясниться не может, а тут перед кем-то другим. – Что Шиён тебе сделала? – Да… Ничего особого… Кроме разве того, что угробила окончательно без того полумёртвую менталку, всколыхнув что-то внутри. – Бора… – тяжёлый вздох. – За те пару минут, что вы просто смотрели друг на друга, я думала, что-то возгорится. Мне даже стало некомфортно… Будто я лишняя. Бора что-то неразборчиво бормочет Юхён в ключицы. – Прям правда что-то сгорит?.. – Ага! – недовольно. – Эти искры, кажется, даже ожоги мне оставили. – Ты идиотка. – Нет. Идиотка здесь только ты. Бора слабо улыбается и несильно ударяет Юхён в живот, на что она нарочито фальшиво возмущается и крепко-крепко обнимает за плечи. Юхён высокая – и низкая Бора, чувствуя, как её загребают длинные руки, ощущает себя в безопасности. Интересно, каково обниматься с Шиён?.. Её мысли невыносимы. – Не расскажешь? Они так нелепо обнимаются посреди школьного двора. – Не знаю, как… – Прогуляем живопись, может? Зайдём в кафешку. Поешь, и тебе точно станет лучше. – Давай. Когда Юхён неспешно разрывает объятия, Бора щурится от яркого света и встречает полуулыбку на чужом лице, от которой криво улыбается сама. – Спасибо, Юхён.        \        «У тётушки Бет» даже в три часа дня битком забито всё. В зале стоит пар от кофе и тостов с жареной ветчиной, шумный гул из-за смеха тинейджеров и ругани на кухне, официантки постоянно снуют туда-сюда, едва не сбивая детей, и Боре на удивление это не вселяет ещё большую панику, а расслабляет. В такой занятой толпе никто не обратит внимание на красные пятна под веками, на красные глаза и сгорбленную фигуру. Юхён протискивает Бору за собой, ухитряясь выцепить у стенки узкий столик с крошечными пластиковыми стульями оранжевого цвета, и довольно плюхается, тут же схватив меню. – Ты что будешь? – Тут нет пива, да?.. – Это семейное кафе, Бора, и имей совесть, всего лишь три часа дня! Бора складывает руки на столике и утыкается в предплечья лбом. Юхён громко вздыхает. – Закажу молочный коктейль и мороженое. – Давай, – приглушённо бормочет в ответ. Юхён делает заказ, перекидывается парочкой фраз с официанткой – конечно, это же Юхён, она ко всем найдёт подход и всем понравится – и Бора продолжает, прикрыв глаза, лежать на столе, пытаясь потихоньку поймать спокойствие в душе. Живые шумы вокруг, ну, те самые, когда ты осознаёшь, что вокруг не только твои проблемы и огромная чёрная дыра, вместо того, где должны быть надежды на лучшее, и шумы, и крики, и смех, и разговоры, треск кружек, тарелок, работающая кофемашина помогают перестать зацикливаться только на одном «всё паршиво и будет только хуже». Бора глубоко и свободно вдыхает сладковатый запах кафешки, тьма рассеивается. Не всё настолько ужасно. Не конец света же – да?.. Просто очередной сложный период, вспоминая о котором ты будешь только фыркать на свою прошлую глупую молодую версию. Приносят молочные коктейли и мороженое. Юхён лучезарно благодарит официантку, Бора рядом с ней грозовая молчаливая туча. Бора приподнимается. Глядит на Юхён – она пьёт через красную трубочку коктейль, крутя меж тонких пальцев маленький зонтик, выглядит задумчивой, покрасневшей от жары (за спиной окно, выходящее к солнцу, и кожу зверски припекает злосчастный август), но такой тихо-мирной, что Бора словно видит её впервые. Юхён мучается с разбитым сердцем. И, несмотря на внутреннюю боль, понимающе сидит рядышком и излучает поддержку. Боже… Как Боре так повезло с ней? Мороженое приятно охлаждает пальцы. Бора держит ладонь на стекле, поглаживая узорчатые, гладкие выступы, выдумывая и складывая слова. – Я трахнулась с Шиён. Столик пачкается молочными брызгами – когда Юхён, делая глоток, давится и кашляет, издав писклявое и удивлённое: – Чего?! – Того, – мрачно изрекает Бора. Опустив голову, она наблюдает, как неспешно тает мороженое и вишенка сверху понемногу сползает внутрь. – Бора! – Юхён аж подскакивает и громко садится обратно. – Ты, блять, серьёзно?! Справа на них шикает официантка. Юхён суетливо извиняется, повернувшись, и вновь вперивается в Бору кошмарно осуждающим взглядом, который Бора ощущает всем телом. Она прекрасно знает всё, что думает Юхён. Каждое предложение. – Поверить не могу… – Я тоже. – Как?.. Ты?.. Она!.. С-сука-а-а… Бора чувствует себя крошечной школьницей, которую отчитывают за плохо сданный тест. Она несмело поднимает глаза на Юхён, наверняка выглядит жалобной и смущённой, и потому Юхён осекается, прикрывая рот и заканчивая кричать. За чересчур сильную экспрессию и маты могут из кафешки выгнать. – Вчера?.. – недоверчиво уточняет Юхён. Она протягивает руку по столику, пачкая кожу в каплях молочного коктейля, и касается кончиками пальцев ладони Боры. Бора вздрагивает, но руку не отталкивает. Ей мерзко понимать, что Юхён ей сочувствует. Жалеет. Но в случае с Борой – других чувств не видать. Бора только-только закончила изматывающие и разрушающие личность отношения, запала на красоту местной рокерши, не пропускающей ни одной юбки, трахнулась с ней на вечеринке и теперь запуталась в себе так, что ловит панические атаки от одного взгляда на её синие волосы. – Вчера, – тихо-тихо, каким-то израненным шёпотом. – Я… Блять, Юхён, я всё понимаю. Это самый тупой поступок в моей жизни, но… Я просто… Бля… Бора отнимает руку от руки Юхён и лезет ладонями в спутанные волосы, надавливая запястьем на глаза. – Меня развезло. От алкоголя и… Одиночества. Шиён появилась рядом, и, ну, я веду себя рядом с ней как самая настоящая остолопка, но она была нормальной, знаешь? Я не думала, что она хорошая. Наверное. Я не уверена. И всё случилось так быстро, что я почти ничего не помню. Боже, – она усмехается, – тошно от собственных слов. – Я, честно, не имею ни малейшего понятия, что тебе сказать. – Ну, ты же хотела узнать, что со мной. Вот что со мной. – Понятно теперь, что ты от неё шарахаешься. – Ага… – Но я поверить не могу, чтобы ты… Бора сдавленно хмыкает, чувствуя себя на грани слёз. Разрыдаться хочется до хрипа и боли в глотке, но от слёз ничего не поменяется, ситуация менее запутанной не станет. И не то чтобы запутанно было физически. Шиён действительно побоку, что случилось. Может, ради вежливости или ещё чего хрен пойми подошла – но определённо не станет думать о Боре, тем более не в контексте их секса. У Боры запутанно внутри, как старый-старый клубок проводов, куда ни потяни, узел только крепче. Реакция Юхён лучше не делает. Раз лучшая подруга, знающая её лучше прочих, так реагирует – Бора не просто загоняется, у Боры правда проблемы. – И что ты собираешься делать? – осторожно интересуется Юхён. – Избегать её до конца года. – Ты уверена? – А что ещё ты мне предлагаешь?! – Бора срывается на крик. Она вскидывает горячий взгляд, кусает губы, сдирая кожицу на недавних ранках, и смотрит на Юхён, у которой всё понимание мира на лице и кошмарное количество грусти в глазах. – Прекращай убегать, Бора. Может быть, случившееся хороший знак, что пора что-то менять. – Менять? Например, что? Кинуться к Шиён на шею и поверить в бессмертную любовь?! – Не заводись. Я знаю, что тебе хуёво, но не срывайся на мне. Бора сжимает кулак так сильно, что ногти до вмятин вгрызаются в кожу, оставляя красные полумесяцы. Юхён права. Но Бору душит злость и непонятное чувство, что копошится в солнечном сплетении и не даёт покоя. – Я не хочу с ней общаться. – Ага, ты хочешь с ней тра- – Юхён! – слишком громко обрывает её Бора, получая в сторону столика с десяток изумлённых взглядов. – Бора! – Юхён разводит руками и хмурится. – Я не говорю о ней. Я просто… Тебе пора возвращаться в жизнь. Запирания в душной коробке, где ты сидишь последние два месяца, самоуничтожительны. На подкорке сознания стучится повторное: «Юхён права». И Бора даже не пререкается. А опустошённо замолкает, обвисая, как тряпичная кукла, из которой вынули вату. Бора кое-что поняла, обдумывая вчерашнее, она чертовски затосковала по ощущению кого-то очень близко. Вплотную. Тело к телу. Она была как оголодавшая – словно не видела людей годами. Не изолируй она себя – может быть и не оказалась настолько слаба перед Шиён. Но Бора сомневается. Тут вообще… О разных плоскостях. Юхён связывает всё в одно, но Бора чувствует, что Шиён и что травма Боры совсем, совсем далеко друг от друга и вместе не стыкуются. То, что случилось, не потому, что Бора против любви, – а потому, что это Шиён. Настолько невыносимо очаровательная, что ей нельзя сопротивляться. Даже в нормальном состоянии, Бора бы ушла с ней на второй этаж и позволила расстегнуть джинсы. И вот поэтому – всё слишком сложно. Но у Боры нет ни сил, ни окончательного понимания, чтобы объяснить Юхён. – А мне ей случаем не вломить? – внезапно говорит она. – Что? – у Боры заторможенная реакция и тихий голос. – Шиён. Мне ей вломить? Каким образом это случилось? Ты же была пьяная пиздец как вчера. И… – Ничего подобного. Я… – Бора смущается и уводит взгляд. – Я была не против. Юхён морщится, фукает и шумно пододвигает молочный коктейль, громко втягивая напиток через трубочку. – И, без обид, Юхён, но ты ни в какой из вселенных не смогла бы выйти из драки с Шиён победительницей, – издёвка натянутая и пресная, но Бора хочет разрядить обстановку, убрать градус отчаяния. Юхён закатывает глаза. – Я, между прочим, за тебя готова даже проиграть! – Это не звучит круто. – А вот и звучит. – Не-а. – Кто ещё в этом мире готова быть избитой за тебя? – Фу, слащавая. Юхён смеётся, её глаза смешливо сужаются, а ямочки на щеках напоминают лучи солнца, и Бора улыбается следом, ощущая, как удушье ушло с горла, камень с души упал, с благодарностью пялясь на подругу. Легче, когда можно выговориться. Легче, когда тебя пытаются понять и защитить. Бора принимается пить коктейль, одновременно поедая мороженое, и Юхён её безобидно подкалывает, мол, хэй, подру-ужка, так ты у нас теперь в списке покорённых синей сексуалкой? И Бора не испытывает раздражение, ей смешно и свободно, она хихикает с тупых шуток, тянется, чтобы измазать нос Юхён в мороженом, пока Юхён, осознав, судорожно вытирает столик салфетками от брызг коктейля. Теперь всё не кажется какой-то мрачной тайной, постыдной и позорной, всё превращается в очередной этап жизни, который можно спокойно обсудить. И когда они успокаиваются, посидев в тишине, Юхён долго говорит про Минджи, что боится к ней подходить и вести себя, как раньше, ведь может выдать свои чувства и всё испортить. Бора её выслушивает. И они говорят. Разговоры помогают.        \        К следующему занятию живописи Бора окончательно избавляется от тошноты после похмелья и больше не ловит бесконтрольные приступы рыдания по любому поводу. Их с Юхён отчитывает учитель за прогул, причитая, что выпускной год, нельзя пропускать занятия, тем более у Боры никак не двигается картина, а Юхён застряла в каком-то романтично-трагичном периоде и неосознанно пишет Минджи на холсте и тотчас воровато их прячет, чтобы никто не увидел. Сегодня пасмурно. У Боры на голове бейсболка, чтобы отгородиться от солнца, но солнца нет, зато в тени длинного козырька можно спрятать глаза и думать о грустном, не беспокоясь о чужих взглядах. Бора с час сидит возле холста – кляксы неба, пятна облаков, сыро, некрасиво, дошкольники сделают лучше, у них фантазия и нет в голове закостенелых рамок, как правильно, как нет. Бора не может завершить картину. Её годовая работа – пейзаж. Есть время написать что-то новое. Но идей совершенно нет. По-хорошему, к середине года нужно подготовить готовую картину для выставки, чтобы её заметила приёмная комиссия раньше, чем на вступительном экзамене. Нужно рекомендательное письмо. И не съехать по другим предметам. От обилия проблем раскалывается голова. И Бора почти-почти на грани психануть. Занятие живописи заканчивается ничем. Бора слушает лекцию, ради приличия крутит кисточку в руках, примеряясь, но у неё дрожат ладони, стоит только приблизить кисть к холсту. Всё это начинает не по-детски бесить. На следующем занятии следует начать картину заново. Хотя бы попытаться. – Ты идёшь? – Юхён закидывает на плечо рюкзак с торчащими длинными карандашами и альбомом, у неё очень широкий ворот огромной футболки и немножко покрасневшие веки. Она выглядит помятой, и Бора знает, почему, но не знает, как облегчить ношу. Точно нельзя запереть Юхён с Минджи в какой-нибудь подсобке, чтобы те выяснили всё между собой. Но ещё пара дней мрачного настроения Юхён – и Бора не сдержится. – Да, сейчас. Только… Дай мне пару минут. Юхён кивает, уходя вместе с толпой одноклассников в коридор. Дверь мягко захлопывается – Бора остаётся наедине с холстом. Подняв голову к небу, она пялится на громоздкие серые тучи, перекрывающие солнце, на провода, на многоэтажки вдали, на заднюю часть школьного двора, где собралась группка курящих парней. Может, написать что-то такое? Ну, не выдавливать из себя радость и солнечное небо – а показать серость. И ассоциация с цветом её волос будет меньше. Если Бора не вложит в картину настоящие эмоции, то не пройдёт даже отборочные для конкурса. И комиссия пройдёт мимо – подумаешь, просто реалистичное изображение. Но она не уверена, насколько много чувств осталось. Тех, которые можно выразить. Те, которые можно размазать красками по холсту и не ощущать отчаяние от собственной лжи. В любом случае, сейчас она ничего делать не станет. Бора в последний раз пробегает по холсту взглядом, морщится от отвращения и отворачивается, начав собираться. Сегодня вечером попробует написать что-нибудь дома. Бора не любит писать дома – в комнату могут вторгнуться родители, щебетать рядом, раздражать и заглядывать за плечо, спрашивая, спрашивая. У Боры хорошая семья – но не всё им можно рассказывать. Тем более матери католичке, которая до сих пор считает, что решение дочери поступить в художественную академию просто сиюминутная прихоть. Но в школьном классе ей мало времени на рефлексию. Ей нужно с часа два просидеть перед чистым холстом, пять минут наносить краски, чтобы вновь бездумно пялиться, думая, кто она и зачем продолжает писать. Собрав вещи в шопер, Бора идёт к выходу. По пути останавливается у учительского стола, чтобы забрать тест и, не успев развернуться, слышит, как открывается дверь. Не задумываясь, она говорит: – Уже иду, Юхён. Ответом ей хриплая усмешка. – В последний раз я видела Юхён в коридоре вместе с Джи. Бора представляет себя сломанным терминатором, когда медленно и, будто со скрипом механизмов в шее, поворачивается на источник звуков. В дверях стоит Шиён. – Ты что здесь забыла? – сердце ухает в пятки, а руки хватает краткая дрожь. – Пришла посмотреть, – Шиён беззаботно пожимает плечами. – Нельзя? – Это не твой класс. – Школа общая, Бора. Мурашки прорезают тело. Шиён который раз называет по имени – и Боре каждый раз слишком плохо. Бора неосознанно начинает жевать нижнюю губу. Зачем Шиён пришла? Что происходит? Она что, действительно за Борой бегает? Это никак не похоже на совпадение. Бора трусливо застывает на месте, у стола, полубоком, и Шиён тем временем по-хозяйски заваливается в класс, закрывая за собой дверь. Она осматривается, лёгкая улыбка блуждает на её губах, а Бора, себя проклиная, пялится на тату на её шее и на россыпь родинок на лице. При шаге – цепь на её бедрах звенит, у Боры звенит в ушах, а коленки подгибаются, и она вообще волнуется настолько сильно, что вот-вот упадёт. Между ней и Шиён бесстыдно мало расстояния. Бора детально разглядывает нашивки на её чёрной джинсовке и просто теряет рассудок, не понимая, что происходит и что может произойти. – У вас тут так светло, – мечтательно протягивает Шиён, отмеряя длинными шагами своих длинных ног класс. В широких штанах её ноги ещё больше – и Боре кажется, что весь её рост это длинна чужих ног. – Наш музыкальный класс запихнули в подвал, и я иногда забываю, что существуют окна и солнечный свет. – Чтобы писать, нужно побольше света, – отвечает ей Бора. Мысли спутаны, но на язык ложатся нормально. Вау, неужели на этот раз Бора не опозорится? – А музыкантам и темноты достаточно, – Шиён тихо смеётся, и Бора вновь не различает в её тоне – безобидная шутка и пренебрежение, прикрытое шутливым голосом. Она думает о Шиён чересчур много всего противоположного. Вроде – она хорошая. Но Бора в любой момент ждёт от неё подлянки. – Где твоя работа? – спросив, Шиён принимает зорко высматривать в куче мольбертов нужный, и Бора пугается, что она с первого взгляда разглядит в безразмерной каляке цвет собственных волос. – Не скажу. – Не вредничай. Мне интересно. Бора ни за что не покажет. Не потому, что синий цвет такой же, как её волосы, а потому что Боре стыдно за картину, за её уродство, за размазанные лужицы краски. Не то чтобы она красовалась перед Шиён, но… Это вполне обыденно – что перед человеком, на которого ты залипаешь без малого пару недель, не хочется выставить себя бездарем. Потому что Шиён восхитительна в музыке, а Бора без того потеряла любую мотивацию и веру в себя. – Здесь нет моей картины, – врёт. – Я забрала домой. – А, да? Жаль, – либо Шиён глупая, либо доверчивая, либо углядела в Боре зверское нежелание раскрываться. Она отпускает ситуацию, и Бора вновь с неё поражается. Что она за человек такой? Непонятная чудачка. Вломилась в класс, любопытная засранка, начала просить посмотреть на картину и снова, как тогда, на улице, спокойно отступает и не напирает. – Зачем ты пришла? – Это настолько странно? Ты уж очень удивлена, – Шиён постоянно говорит с какой-то игривой мелодичностью, которая выводит из себя. – Мы же переспали. Я должна была просто игнорировать тебя? Кончики ушей безбожно припекает. Бора краснеет. Очень краснеет. Очень нервничает. Шиён ожидающе всматривается, и у Боры ни одной идеи, как ей ответить. – Мне казалось, для тебя это норма, – фыркает Бора. Грубый тон как способ самозащиты. Правда в словах сплошная честность. Шиён наверняка не единожды трахалась со всякими девчонками, которые в неё влюблены, а Бора уверена, в неё многие влюблены, и репутация у неё та ещё неприличная. Или что, на самом деле нет?.. Бора запуталась. Она хочет сбежать. – Думаешь, для меня это норма? – в её голосе совсем капелька обиды. Удивление лопается в груди. – А как ещё? – и мы не переспали, думает Бора, но не говорит, ты просто меня трахнула, будучи под кайфом, пока я была пьяной. – Определённо как-то иначе. – Ага, – недоверчиво хмыкает Бора. – В самом деле, хватит, Шиён. О тебе ходят всякие слухи, поэтому… – Ты веришь слухам? – она изгибает бровь, весь беззаботный образ спадает с неё, оставляя нешуточную серьёзность, об которую Бора обжигается. Что-то копошится в солнечном сплетении. Типа бабочек в животе. Но там не бабочки, там саранча, которая сжирает всё на своём пути. Шиён впервые показывается вот такой. И Боре кажется, она сказала самую неправильную вещь в мире и опасение, что она могла Шиён обидеть, ужасает. Бора не хочет её оскорблять. Но злость, обида, не на Шиён, просто обида, и это яркие-яркие чувства настолько больно клубятся внутри, что их не утихомирить безликими подозрениями чего-то. Всё, что может о Шиён знать Бора – это слухи и картина, как она целовалась с Минджи. Образ сложился вполне себе явный. – Ну, я тебя не знаю. – И поэтому предпочла поверить россказням сплетниц, а не сделать вывод из происходящего? Тяжесть разговора оседает на плечи. Всё внезапно слишком серьёзное. У Боры не осталось сил на разборки, но и отмахнуться она не может. Что-то не даёт. – Так я и сделала, – говорит Бора, – ты постоянно с кем-то целуешься на вечеринках, да и… Так запросто согласилась со мной… Шиён давит иронический смех. – Так ты тоже запросто согласилась со мной переспать, Бора. Какие выводы я могу сделать о тебе? И, окей, вот это – очень, очень, блять, задевает. Бора закипает, её гнев без того бесконтрольный, а сейчас вовсе расцветает красными пятнами на лице и недобрым блеском в глазах. – Ты ничего обо мне не знаешь! – обижено полукричит она. – Взаимно. Бора готова взорваться. Это какой-то абсурд. Бора стыдит себя за слабость, понимая, что влечение к Шиён до сих пор ощутимо клокочет внутри (ближе к низу живота, ага), понимая, что та ночь была совсем не в её характере, всё происходящее – не в её характере, но Бора закрытый ото всех иголками морской ёж, а Шиён каким-то невозможным образом трогает за самое чувствительное. И… Её переполняют эмоции. Она смотрит на Шиён, Шиён смотрит в ответ, и Бора видит в её глазах так много взрослой серьёзности, что ощущает себя – опять – глупым маленьким ребёнком, что полез в политику и заявляет, что в рабочих забастовках виноваты инопланетяне, а не адский график труда. Принять собственную неправоту сложно. Все выводы насчет Шиён она строила на факте, что ветреная и не против провести с незнакомцем ночь, а теперь её заявляют, что тут что-то большее. Боре нужно куда больше времени на осознание, чем скоротечные несколько секунд. – Так зачем ты пришла? – повторно заводит она свою шарманку. Уголки губ Шиён искажаются в усмешке, не в такой тёплой и приветливой, а скорее разочарованной. – Хотела пригласить тебя на свидание. – С-свидание? – её испуг мешается с безумным смущением. В голове вопит – никаких, блять, свиданий, Ким Бора, только попробуй снова на это попасться! Но в сердце разливается доселе невиданная нежность, приятно согревая изнутри. Боре приятно. Бора чувствует себя последней идиоткой. Шиён, вся такая милая и хорошая Шиён, пришла за Борой в класс живописи, чтобы пригласить на свидание, потому что они трахнулись, а Бора оттолкнула её грубостью и тупостью. Но это вот совсем не причина соглашаться. Свидания – нечто большее. Большее Бора не хочет. Большее Бора не выдержит. Никаких симпатий и влюблённостей, уж тем более отношений. Бора не хочет никому доверять. Она боится. – Свидание, Бора, – у Шиён очень расстроенный голос. Она зачесывает короткие волосы назад и устало выдыхает. – Но тебе это неинтересно, я уже поняла. Во всей этой трагикомичной ситуации Боре хочется одного – Шиён поцеловать. Это настолько нелогичное желание, когда они поговорили на неприятные темы, когда Бора, как после сильного ожога, пытается отбежать от огня-Шиён подальше… Но возникает. И даже если Бора попросит, Шиён просто с неё посмеётся и уйдёт. Потому что для Шиён поцелуи и секс с незнакомцами не просто приятное времяпровождение, а… начало истории о чём-то близком. А у Боры тактильное голодание, а Шиён такая приятная и красивая, такая невероятная, что с ней хочется… Да чего, блять, с Шиён хочется? Нет, нет, нельзя. Нужно прекращать, пока Бора не утонула. Но Шиён не уходит. Она со слабой надеждой смотрит на Бору и ждёт ответа. Бора не знает, что ей сказать, кроме жестокого «да, неинтересно». Её так не хочется расстраивать. Но ещё сильнее не хочется делать себе больно снова. Бора до истерики боится с кем-то сблизиться на том самом интимном уровне, когда открыты друг перед другом нараспашку души. – Извини… – шепчет Бора. Шиён выдыхает всем телом и неловко, тоскливо улыбается. – Жаль, конечно. Ты мне понравилась. Бора чувствует, что в любую секунду заплачет. – Я тогда, наверное, пойду. Пока. Ничего не ответив, Бора наблюдает, как Шиён выходит из класса, и ощущает себя разбитой вазой, которую с десяток раз склеивали и разбивали снова. Шиён ведь теперь подумает, что Бора отказалась из-за слухов. Что, мол, и поцеловаться захотела – потому что якобы знала, что Шиён не против целоваться со всеми. А не потому, что Шиён Боре понравилась. И что трахнулись они потому, что Бора думала, что Шиён местная удобная секс-машина, что не отказывает никому. От всех чувств натурально разрывает. Бора в таком невообразимом отчаянии, сердце настолько сильно болит, что никакого избавления. Но она отвадила Шиён. Шиён больше не подойдёт. Шиён больше не покажется с улыбкой на красивом лице и с ветром в синих волосах. К лучшему, да? Бора рада, да?