Феникс

Привычно подхватывает пачку сигарет, телефон с комода, проверяет в кармане ключи и бросает мимолётный взгляд в зеркало. Ухмылка искривляет губы. Сейчас его волосы снова белые, как снег – только вчера вернулся с задания. Взгляд смещается вниз и в сторону. Собственно, поэтому же и перемотаны руки до середины плеча. Странным образом не пострадали пальцы, так что нет необходимости искать вечно пропащую зажигалку, а значит, вполне вероятно, что он не опоздает. Хотя бы, в этот раз. Короткий взгляд за окно – лёгкий весенний ветер нежно колышет фонарные столбы вдоль тротуаров, – накинуть «косуху», надеть «вансы», и в путь. До места встречи совсем недалеко, поэтому парень надевает солнечные очки и, не спеша, бредёт пешком вдоль улицы. Плечи чуть ссутулены, да и в целом вполне расслаблен – вся отцовская выправка полетела к чертям собачьим ещё, когда ему было десять. Тогда же он перестал видеть в отце того героя, которым восхищался, и ни разу об этом не пожалел с тех пор. Ухмылка снова искривляет губы. О, он отлично помнит перекошенную удивлением напополам с яростью рожу отца. Ещё бы – по его мнению, это был сопливый бунт, непослушание, непонятный писк со стороны бездарности. Тот, кто сейчас входит в пятёрку лучших, тогда впервые послал отца к чёрту. Буквально. Выхватил трёпку, конечно, но когда старик от него отстал – впервые за долгое время расползлась довольная улыбка во всё лицо. И плевать на боль разбитых губ и ломоту в теле – он заступился за себя, сам, и это принесло гораздо бо́льшее удовлетворение, чем когда он пытался угодить. Из кармана резко раздаётся грохот барабанов, рёв электрогитары и гландоразрывающий гроул – кому-то приспичило перекинуться парой слов. Парень двумя пальцами выуживает ожившее чудо техники и смотрит на экран. Надо же. Чует что ли, когда старшенький предаётся воспоминаниям? Беловолосый задумчиво касается клыка кончиком языка. Интересно, с чего, вдруг, решил позвонить? Напарница уже сто процентов отдала все бумаги, а в офис ему нужно ехать только завтра. Загадка. Гаджет замолкает, гаснет экран. О, сам отъебался. Отличненько. Однако до того, как довольный парень успевает спрятать телефон обратно в карман, грохот музыки раздаётся снова. И на экране всё то же имя – Энджи Тодороки. Тойя никогда не записывал его по-другому. Страдальчески вздохнув, парень понимает, что родитель, скорее всего, не отвяжется, и поэтому проводит пальцем по экрану, отзываясь: — На проводе, господин главнокомандующий, — в этом обращении сарказм – как яд – крупными, сочными каплями стекает с каждой буквы. Хотя это и стандартное приветствие, но с течением времени доза не уменьшается. — Тойя, — отзывается горе-родитель. Тоже вполне себе обычное приветствие, не меняющееся с годами – никаких тебе «здравствуй, сын» или, хотя бы, «привет». И тут же продолжает: — Ты должен был зайти на отчёт. Новая ухмылка касается губ. И здесь тоже без изменений. «Должен зайти на отчёт». Насрать, в каком ты состоянии, и какие планы на выходной, просто должен. Обязан. — Таками уже отчиталась по всей операции. В офисе буду завтра. — Ты должен был быть здесь утром. О-о-у, как страшно. Негодует, только посмотрите на него. — Я должен быть в офисе завтра утром. Тогда же и задашь мне возникшие вопросы. А сегодня у меня выходной. Я занят, знаешь ли. — Это твоя работа. Парень непроизвольно вскидывает бровь: — Уволь меня. Он не знает, чего хочется больше – заржать в голос от воспитательного момента, или же рявкнуть, чтобы шёл нахер со своими жалкими попытками. — Тойя. Большой палец хлопает по красному кругу на экране, и телефон таки отправляется в карман. Ещё одёргивать его будет. Ага. Сейчас, размечтался. Но, впрочем, ничего нового. То ли от этой мысли, то ли от того, что уже видит кафе, в котором назначена встреча, и силуэт у окна, всколыхнувшаяся было в груди волна негодования, тут же успокаивается густой и тёплой радостью. Улыбка – настоящая, искренняя, – сама собой растягивает губы. Парень суёт руки в карманы, ожидая зелёного сигнала светофора, и рассматривает ожидающего. Вырос. Даже отсюда Тойя видит, как сильно вырос с последней встречи. Когда, кстати, она была? Недели две, три назад? Он не помнит. В последнее время видеться с младшим братом получается всё реже – то ли из-за распоясавшихся преступников, то ли из-за увеличивающейся нагрузки в академии. Вопреки разрывающей грудь огромной, просто колоссальной гордости за брата, Тойя действительно расстраивается, что видеть мелкого получается не так часто, как хотелось бы. Да и младший, кажется, тоже скучает. Тойя тихо фыркает от смеха, видя, как Шото ловко складывает оригами из салфеток – на столе уже три или четыре фигурки, и брат занят ещё одной. Волнуется. То ли беспокоится, что встреча сорвётся – такое уже было несколько раз, благодаря Старателю, – то ли знает, что старший только-только вернулся с задания. Почти ультразвуковой писк сигнала светофора заставляет непроизвольно поморщиться и направиться вперёд. Шото всегда так искренне, так сильно переживал, когда Тойя обжигался во время тренировок. Тут же тащил аптечку и практически всего обклеивал пластырями, заглядывая огромными глазёнками в лицо и переспрашивая: «Нии-сан, тебе лучше?». Тихий смешок срывается с губ. Конечно же, он всегда отвечал: «Да». А что ещё Тойя мог ответить? Слёзы боли высыхали сами собой, стоило этому маленькому засранцу распечатать первый пластырь. Шото забавно, сосредоточенно хмурился и даже высовывал кончик языка от усердия. Так старался помочь ему, Тойе. Наверное, Шото – единственный из всей семьи, кто любит Тойю просто за то, что он есть. За то, что он – его брат. Дверной колокольчик звякает, оповещая о новоприбывшем посетителе, и беловолосый сразу же ловит взгляд разноцветных глаз, в которых мгновенно вспыхивает радость. Как же мало мелкому нужно для счастья. Тойя, не спеша, проходит к столику и грудой костей сваливается на стул. — Ты похудел, — тут же раздаётся спокойный, тихий голос младшего. — Нии-сан. Упс. Кажется, Кейго была права. — А ты ещё больше вырос. На анаболики подсел, мелкий? Несмотря на колкость слов, взгляд беловолосого очень тёплый и мягкий. Из головы напрочь вылетает воспоминание о недавнем звонке папаши, собственная оплошность на задании, да и в принципе всё безрадостное. Шото неопределённо пожимает плечами: — Просто расту. Тойя ухмыляется. Ну да, что ещё он ожидал услышать от рационально-невозмутимого младшего? Беловолосый приносит себе кофе, младшему – чай, и расспрашивает обо всём, что пропустил жизни брата за то время, что был на задании. Младший с удовольствием делится событиями – они не очень увлекательные, но восторг в Шото вызывает интерес старшего к его жизни. Подумать только, и именно про этого парня Тойя однажды сказал: «Засунь обратно»? Просто не верится самому. Когда разрешили посетить Рэй и новорождённого брата, всё семейство, естественно, практически телепортировалось в больницу. Там восьмилетнему Тойе вручили свёрток, из которого таращился маленький розовый разноглазый червяк. Серьёзно. Пушок волос на голове, слишком большие для лица глаза, ещё и разноцветные, кожа всё ещё непривычно розовая по сравнению с его собственной. И тогда Тойя поднял непонимающий взгляд на мать и со всей серьёзностью заявил: «Он страшный. Засунь обратно». Эх и скандал был. Семнадцать лет прошло с того дня, но парень до сих пор не знает, откуда было столько отвращения и столько злости на только-только увиденного брата. Можно, конечно, списать всё на ревность, но тогда ещё никто не знал, что у мелкого окажутся сразу две причуды. Никто не слышал слов, что сказал старшему сыну Энджи. Тогда Тойя ещё не был обозлён на весь мир от собственной обиды на себя же. В тот день он и представить не мог, с каким удовольствием и нерушимым вниманием будет выслушивать младшего брата за чашкой кофе. Даже на секунду не допускал мысли, что Шото станет главным человеком в его, Тойи, жизни. Беловолосый успевает допить кофе и начинает перебирать фигурки оригами – лягушка, пара ловушек – те, что смыкают острые края на пальце, если нажать на середину. И ещё одна. Тойя осторожно берёт её в руки – младший ещё не закончил, но уже сейчас понятно, что это будет. Феникс. Когда-то давно, Тойя остался с маленьким Шото вдвоём – на тот момент, к слову, уже с удовольствием, – мелкий, вдруг, заскучал, так что пришлось что-то очень-очень срочно придумывать. И единственное, что пришло в голову – оригами. Он сам, порой, на уроках от скуки складывал фигурки, так что искренне надеялся, что это же занятие развлечёт и младшего. Идея сработала. Четырёхлетний, на тот момент, Шото довольно быстро, ловко и проворно орудовал ручонками, создавая те же фигурки, что показывал старший брат. А вот феникса научился складывать сам, когда Тойя уже учился в академии. На тот момент нужно было выбрать себе геройское имя, и Тойя планировал назваться Даби – и на имя похоже, и запомнить легко, и отражает всю его суть. Вот только, когда младший услышал ответ на свой вопрос, что же придумал старший, долго-долго и очень серьёзно смотрел на Тойю. А после этого притащил рисунок – огненную птицу. Она была немного странно нарисована, но суть улавливалась, и тогда Тойя произнёс: — Ты с цветами напутал, мелкий. Это огненная птица, цвет должен был оранжево-красным. — Но твой огонь – синий, — возразил Шото, непонимающе хмурясь. Тихий смешок сам собой срывается с губ. Шото мгновенно прерывает рассказ и, чуть хмурясь, переспрашивает: — Что такое, нии-сан? Качает головой. Ничего, кроме осознания, что младший вьёт из него верёвки с детства. — Всё в порядке, — тепло улыбнуться и подтолкнуть. — Продолжай. Цепким взглядом осмотрев беловолосого, Шото пожимает плечами: — Да я, в общем-то, закончил, — и, вдруг, добавляет: — Лучше расскажи, как твоя вторая причуда? — а потом выразительно смотрит на перебинтованные руки. Маленький дотошный паршивец и выявил у Тойи вторую причуду. После того, как у беловолосого слегка поехала крыша, когда разозлился на родителей из-за мелкого, и он чуть не сжёг себя и пролежал в коме почти три года. Фуюми проплакала почти всю первую неделю, когда Тойю отпустили домой, а Нацуо как будто заново привыкал к старшему брату. И он не мог их судить – сам испугался бы себя в тот момент. Но только не Шото. Самый младший, но самый смелый из них – мелкий ходил за ним хвостиком, трещал без умолку, что совершенно не свойственно парнишке, и практически не сводил взгляда. Иногда даже, как раньше, приходил спать. А ещё просил тренироваться с ним. Вообще, Тойя, только-только очнувшись, сразу же перевёлся в геройский класс, и для едва пришедшего в себя подростка было очень и очень сложно вливаться в жизнь, нагонять пропущенный материал и дрессировать собственную причуду заново, но отказать младшему было выше его сил. На одной из тренировок без отца, когда Тойя снова обжёгся – перегрел пламя на левой, ударной руке, – Шото, видимо, хотел охладить ожог и потом уже идти за аптечкой, но замер, изумлённо таращась на почти мертвенно бледный участок кожи. На месте ожога не было ничего, кроме лёгкой изморози. Как оказалось позже, первенец Энджи и Рэй тоже получил две причуды. Одна, как известно, досталась от отца, и превзошла его по температуре пламени. Вторая же передалась от матери – способность охлаждать своё тело, практически замораживая заживо. Без огня она могла бы убить Тойю, ровно, как и обладание только лишь всесжигающим пламенем, а вот в совокупности дополняли друг друга и нейтрализовали побочные эффекты, вроде ожогов или обморожения. Почти как у Шото, только Тойя не может проецировать вторую причуду на окружающие предметы или людей, она работает исключительно на его теле. Естественно, обозлённый на отца и мать Тойя взял с младшего слово, что тот никогда и никому – даже Нацу и Фую, – не расскажет о том, что видел и знает. Да, отец тогда всенепременно бы одарил старшего сына вниманием, но это уже было далеко не тем, чего хотел бы беловолосый. На тот момент он хотел только заботиться о братьях и сестре, чтобы ни одному из них не пришлось испытать того, что, не прекращая, душило и резало изнутри самого Тойю – нелюбовь. Нет, вовсе не ненависть – это хоть какое-то чувство, хоть что-то, что могут отдать человеку. Тойе же не дали ничего, кроме установки отца – быть лучшим. Отец был одержим идеей быть первым, сместить Всемогущего, потому что он, вроде как, сильнее, лучше, чем кто-то, кто слишком поздно обрёл свою причуду. А мать была слишком молода и слишком сильно боялась Старателя, чтобы хоть немного, самую каплю, полюбить его дитя. Так что Тойя не ждал этого чувства и от появившейся сестры и брата. Но всё изменилось с Шото – карапуз, отчего-то, проявлял громадный интерес к самому старшему. Тойя, после тех самых слов в больнице, естественно, оказался наказанным. Не сказать, чтобы это его огорчило – гораздо больше расстраивало невнимание со стороны отца. Он старался, изо всех сил старался развить причуду, улучшить её, стать более сильным. Но раз за разом Энджи попросту игнорировал парня, почти что наглухо. Так что излишнее внимание только что появившегося непонятного существа с огромными разноцветными глазами раздражало его неимоверно – тут стоит отметить, что характер у Тойи оказался так себе. Зато сразу видно, чей сын. Игнорируя слова матери о том, что он не должен столько тренироваться, что слишком сильно ранится на тренировках, Тойя продолжал. И тогда, в один день, пламя, что было точь-в-точь, как у отца, стало слишком горячим и изменило цвет на насыщенно синий. В тот день отец единственный раз заинтересованно посмотрел на него, а волосы парня стали белыми, как снег. Совсем, как у Рэй. Естественно, это подстегнуло парня на дальнейшие свершения. Правда, стало гораздо сложнее контролировать причуду – синее пламя казалось диким, как будто бы совсем чужое, и обжигаться Тойя стал сильнее и чаще. Однажды, вернувшись с очередной тренировки, беловолосый засел в комнате с аптечкой, чтобы забинтовать свежие ожоги – сел по-турецки прямо на пол возле кровати и стал доставать медикаменты. В комнату тихо вошла мать с мелким червём на руках и села напротив старшего сына. Видимо, собиралась снова попытаться отговорить Тойю от бесконечных тренировок – несколько минут молчала, собираясь с мыслями. Разноглазый вечно сопящий червяк даже успел сползти с её рук на ковёр и сесть копилкой рядом, также наблюдая за действиями старшего брата. И как раз когда мать вздохнула и открыла рот, чтобы заговорить, раздался телефонный звонок. Тяжело и коротко вздохнув, она поднялась и исчезла где-то в доме. Надолго. Тойя представления не имел, о чём можно столько трепаться по телефону? А ещё – обязательно ли было оставлять это существо в его комнате? То есть, почти за год беловолосый научился игнорировать наличие в доме маленького паршивца, но терпеть его в своей комнате готов ещё не был. Отложив мазь, Тойя уставился на заинтересованно рассматривающего его карапуза. Жутко таращится, хлопает огромными глазищами и опять сопит. Неужели обязательно быть таким… таким? Почему это существо вечно пялится на него, стоит Тойе зайти в комнату даже на пару секунд? Почему бы просто уже не отвалить? В тот момент, когда Тойя собирался вернуться в обработке ожогов и даже взял тюбик мази в руки, разноглазый прыщ вдруг положил ладошки на ковёр и сосредоточенно уставился на них. Затем снова побухтел что-то на своём собственном непонятном языке, после чего у́хнул, фыркнул и – внимание – резко выпрямил ноги, задирая вверх свой маленький зад. Беловолосый даже хрюкнул от смеха, наблюдая за этим зрелищем. А спустя ещё пару мгновений – уже заинтересованно наблюдал, что же существо вытворит дальше. Как и следовало предполагать, на поднятии зада сопляк не остановился. Побухтев ещё с минуту, оттолкнулся от пола руками и, с кряхтением, выпрямился, заставив старшего вытянуть лицо в изумлении. И, вдруг, сделал шаг. Совсем крошечный, от которого его начало мотать во все стороны, но маленький говнюк устоял, только лишь ещё больше сосредоточившись. А потом переставил вперёд другую ногу. Тойя даже нахмурился, наблюдая за тем, как мелкий прыщ очень медленно и неумеючи, но неотвратимо приближался к нему. Даже и вовсе не заметил, как карапуз подошёл настолько близко, чтобы свалиться беловолосому на колени, а тот, сам от себя не ожидая, подхватил руками, отшвыривая тюбик мази в сторону. Червяк с цветными глазами положил ладошки – жутко маленькие и несуразные, – на запястья брата, выпрямился, заглядывая в лицо, и широко-широко улыбнулся своим беззубым – всего два нижних, – ртом, радостно гыкая. И в тот момент, где-то глубоко в груди, что-то так сильно кольнуло, ёкнуло, что беловолосый сам себя испугался. — Ну, чего тебе ещё от меня надо, маленький засранец? — спросил тогда он, а разноглазый прыщ, кажется, стал ещё счастливее. Тойе оставалось только тяжело вздохнуть и, дождавшись мать, с явным облегчением отдать обнаглевшего червяка. А ещё удержаться от того, чтобы закатить глаза, когда на её вопрос, зачем взял Шото, ответил: «Я не брал, сам притащился». У Рэй так вытаращились глаза, когда переспросила: «Сам приполз к тебе?» — Пришёл, — буркнул подросток, подбирая тюбик мази и принимаясь за обработку ран. С того дня Тойя стал замечать маленького паршивца в доме. Хуже того: всего за пару недель «замечать» превратилось в «присматривать», а все эпитеты сократились до «разноглазый», «мелкий» и «брат Шото». Осознав это, беловолосый просто завис, так и не донеся ложку до рта ждущего пюре карапуза. Он присматривал за ним, кормил его. Открытие ещё долго повергало в шок, но добил беловолосого совершенно другой факт. Однажды утром, когда Тойя вышел к завтраку не в самом лучшем расположении духа и совершенно точно не планировал разговаривать хоть с кем-то, мелкий говнюк шлёпнул со всего размаха обеими ладошками по своему столику и взвизгнул на всю кухню: — Тья! Замер даже Энджи. Все в полном недоумении таращились на мелкого, пока тот не вытянул руки в сторону беловолосого, повторно, но уже тише, взвизгивая: — Тья! Тогда всё семейство синхронно уставилось уже на Тойю, как будто у того, вдруг, появился третий глаз или внезапно выросли рога. А сам Тойя не понимал, что происходит. Его будто кто-то со всего маха толкнул в спину, прямо между лопаток, и он направился к стульчику, в котором сидел мелкий. Пока парень шёл, ноги и руки, почему-то дрожали от волнения. Он не понимал – почему так? Отчего вдруг паршивое настроение отошло на задний план, и стало очень важно дать паршивцу схватить себя за указательный и средний палец протянутой ему руки? Старший отчаянно не понимал. А мелкий снова выдохнул: — Тья. — Моё имя Тойя, маленький паршивец, — огрызнулся чисто на автомате, совершенно беззлобно и – внимание – почти с улыбкой. Сзади, кажется, одёрнул отец, чтоб «следил за языком», мать нахмурилась, а парень, не обращая внимания ни на одного из родителей, только смотрел в счастливые, разноцветные глаза младшего брата, который упрямо повторил: — Тья. — Тойя, — снова поправил беловолосый, но в ответ получил неизменное: — Тья. Девятилетний Тойя только тихо вздохнул. Наверное, он мог бы потерпеть, пока разноглазый научится произносить его имя правильно. И когда Шото впервые назвал его «Тойя», парень понял, что же это за странное чувство, ворочающееся в грудной клетке. Понял и растерялся, даже испугался, наверное. Не понимал – как так? Его же никто не любит, его нельзя любить, – вдруг отец узнает и накажет мелкого? Или мать не даст Шото приближаться к Тойе – разноцветный расстроится, он очень тяжело переносит отсутствие старшего в доме. Со всех крошечных ног несётся к двери, увидев беловолосого в окне или услышав его голос: «Я дома». А потом, вдруг, понял – они ведь видят, как Шото тянется к нему и должны были узнать раньше, чем он сам. Но не узнали. Они просто не понимают, что Тойя действительно может быть нужен. Собственные рассуждения успокоили парня, но он всё равно присматривал за братом гораздо внимательнее, чем раньше. А ещё пообещал себе, что не позволит отцу ранить младшего. Ни за что и никогда. Если ради этого придётся изображать восторг при виде отца, получать нагоняи в несколько раз больше, чем сейчас, или ещё что – он согласен. И академию закончит с отличием, чтобы младшему, задумай тот поступить в неё, не было стыдно за старшего. Вот так, Тойе потребовалось два года, чтобы повзрослеть, встряхнуть самого себя от бесконечной, слепой гонки за силой и одобрением отца, и чтобы принять и подпустить первого человека в своей семье, который полюбил его всем своим крошечным сердцем. Просто потому, что Тойя есть, потому что он – старший брат маленького разноглазого паршивца. И старший из братьев до сих пор ненавидит себя за то, что не сдержался тогда, в свои двенадцать и так надолго оставил братьев и сестру с деспотом. Причуда Шото проявилась в три с половиной. Младший, как и обычно, чистил зубы одновременно с Тойей, стоя на маленькой лесенке, и хмурился, старательно орудуя щёткой. Старший каждый раз едва сдерживал смех, наблюдая за ним. Шото, отчего-то, решил для себя, что Тойя – лучший пример для подражания, потому старался во всём копировать брата. Включая чистку зубов. И вот, когда собрался ополаскивать рот, вдруг, замер, изумлённо рассматривая стакан и его содержимое. — Мелкий, ты чего? — не выдержав, переспросил Тойя. Брат поднял озадаченный взгляд. — Я, — тихо отозвался Шото и, переложив стакан в другую руку, осторожно протянул беловолосому: — Вот. Однако до того, как Тойя успел коснуться стакана, тот выпал из вдруг вспыхнувшей маленькой ладошки. Старший тут же бросил щётку в раковину к стакану и подхватил брата на руки. Шото разрыдался, до смерти испугался – маленькое сердце билось так сильно, что Тойя чувствовал это своей грудью. — Эй, тише, — взволнованно прижимая мелкого к себе. — Тебе больно? — Не-ет, — всхлипывая, ответил он. — Ну вот, видишь. Всё хорошо же. Из путанных хныкающих объяснений младшего, Тойя понял, что Шото боится огня, потому что на тот момент видел только огонь отца. И тогда Тойя опустился на колени, осторожно ставя на ноги мелкого, крепко прижал его к своему боку и, заглядывая в заплаканные разноцветные глаза, раскрыл перед ним ладошку свободной руки: — Посмотри сюда, покажу кое-что. И зажёг на ладони пламя, едва заметное, совсем маленькое, чтобы успеть потушить и не причинить брату вред. Шото, всхлипнув в последний раз, завороженно следил за танцем огня на ладошке брата. Шмыгал носом и внимательно всматривался, а в глазах Тойя видел постепенно проявляющееся восхищение. — И тебе не больно? — тихо переспросил мелкий. — Не-а, — покачал головой старший, а затем добавил: — Не весь огонь плохой или страшный, Шото. Видимо, их тогда увидел отец, потому что спустя какое-то время значительно ужесточившихся тренировок, Тойя заметил, что Шото стал отдаляться, и хитростями вытянул из брата причину – отец сказал, что Тойя терпеть не может младшего. О, как тогда он был зол. Столько раздражения и, в какой-то мере, презрения отец ещё никогда не вызывал в старшем сыне. После этого Тойе потребовалось недели две, чтобы убедить Шото в обратном. Мальчик был сильно обижен, считая, что всё это время старший обманывал его. Хуже того – отец заявил, будто Тойя таскается с младшим только лишь дл того, чтобы обратить на себя внимание старших. Отчасти это здорово веселило беловолосого – у старика просто не хватало мозгов, чтобы понять, что Тойя просто-напросто любит младшего больше всех. Так сильно, как только вообще научился любить. С другой стороны, Шото оказался таким же упрямым, как и старший брат. Но более мягким, да и безусловная любовь к старшему, наверное, тоже сыграла роль. Тойя в очередной раз нагло ввалился в комнату младшего и разлёгся прямо на маленькой кровати брата. Мелкий что-то рисовал, упрямо игнорируя наличие старшего рядом. Пыхтел, сердито сопел и колотил грифелем карандаша по бумаге – довольно-таки зло, надо признать. И Тойя прекрасно понимал чувства младшего, но оставлять всё так не собирался, потому, в конце концов, поднялся и встал за спиной брата: — Чего делаешь? Вообще, у Тойи, наверное, всё-таки, три причуды. Третья – феноменальная способность вывести из себя абсолютно кого угодно, буквально парой слов. Естественно, он пустил её в ход, так что уже спустя ровно три минуты, мелкий изо всех своих крохотных сил выталкивал старшего из комнаты и агрессивно ворчал: — Давай, уходи. И побыстрее, я занят. Было дико смешно, потому что каким-то шестым или седьмым – хер его знает – чувством, Тойя ощущал, что брат сильно соскучился и почти не сердится. Наверное, тоже интуитивно понимал, что Тойя ни за что бы не поступил так, как рассказал отец. В общем, выталкивание закончилось падением Тойи на Шото и негодующим ворчанием младшего из-под спины старшего. Конечно же, беловолосый следил, чтобы не ударить или не прижать мелкого слишком сильно. Кое-как выбравшись из-под брата, Шото переполз по нему в свою комнату и со всего маха захлопнул дверь, ударяя ей Тойе по затылку. У того почти что искры из глаз посыпались от боли и, одновременно, было едва возможно сдержать смех. Чтобы ничего не испортить, Тойя сосредоточился на боли, так что когда Шото осторожно приоткрыл дверь, глаза старшего предательски слезились, а сам он всё так же лежал на полу. Разноглазая мелочь рассматривал беловолосого, закусив губу. Потом, открыв дверь шире, сел рядом, аккуратно стёр маленькими ручонками влагу с глаз старшего и тихо-тихо проговорил: — Прости, пожалуйста. Кажется, тогда оба поняли, что извинялся Шото не за дверь, а за то, что поверил отцу. Тойя сгрёб младшего в охапку, затаскивая себе на грудь, крепко-крепко обнял и поцеловал в макушку: — Ничего, Шото. Всё в порядке. — Я, правда, не хотел. — Я знаю, мелкий. Не бери в голову. И тогда маленький комок с разноцветными волосами и глазами изо всех сил прижался к брату, тихо-тихо отзываясь: — Я тебя люблю, нии-сан. А у Тойи всё похолодело внутри. Вот так просто Шото парой слов окончательно воскресил своего старшего брата. Заставил восстать из пепла собственных надежд, ожиданий, и засиять ярким пламенем – гораздо более ярким, чем когда-либо прежде. — Я тоже, отото, — выдавил из себя беловолосый, сразу же повторяя: — Я тоже. А ещё понял, что живьём сожжёт любого, кто попробует изувечить парнишку. Но кто знал, что отец разойдётся и решит начать тренировать младшего сына раньше, чем это разрешается? Тогда-то Тойя и вышел из себя, обжёг отца, оставив шрам на лице, и едва не сгорел сам. В ярости орал, что тот не имеет права издеваться над младшим, причинять ему боль. В безумии, вызванном ужасом за брата, спалил тренировочную площадку, продолжая орать на Энджи. И провалялся в коме почти три года. А когда очнулся – увидел шрам на лице младшего, запуганных Фую и Нацу и узнал, что мать в психушке за то, что сделала с братом. Она не выдержала давления со стороны мужа и из-за сильного ранения старшего сына, оказавшегося на грани жизни и смерти, а также того факта, что Старатель продолжил усиленные тренировки младшего, и облила Шото кипятком, когда тот просто заглянул на кухню. Тойя до сих пор ненавидит себя за ту слепую ярость, из-за которой братья и сестра остались без его защиты на долгое, очень долгое время. И до сих пор помнит, как странно было вернуться в дом. Без матери, как бы странно это ни звучало, сама атмосфера внутри была словно покрыта льдом. — Я поступаю в академию, в геройский класс, — спустя пару дней после выписки заявил отцу Тойя, когда после ужина они вдвоём остались на кухне. — Нет, — спокойно ответил тот. — Твоя причуда… — Моя причуда – не твоя забота, отец, — тут же оборвал его Тойя. В парне на тот момент вместо крови текла густая, холодная ярость, заменяя собой кровь. Переборов желание снова наорать на Старателя, беловолосому удалось взять себя в руки и продолжить: — Я лишь ставлю тебя в известность о своих планах. Я перевожусь в геройский класс. И закончу академию. Голубые, на грани бирюзового, глаза старшего Тодороки зло сощурились, окидывая взглядом первенца, но Тойя не дал отцу что-то ответить на своё заявление, добавляя: — И ты больше не тронешь ни братьев, ни сестру. В особенности – держись подальше от Шото. Со мной делай, что вздумается, но их не тронь. В ответ раздался вопль об уникальности младшего, рёв о необходимости развивать его причуды и что-то ещё. А Тойя смотрел и вместо, казалось бы, логичной ярости или, на худой конец, страха на поведение и слова отца, ощущал только лишь презрение и… жалость. Да, именно жалость к человеку, не способному увидеть что-то дальше собственного носа. Беловолосому даже самому от себя было противно, потому что когда-то и сам он был таким же, как отец. Вероятно, когда три года назад пламя вышло из-под контроля, что-то сгорело и в самом парне, а может быть это всё желание, во что бы то ни стало, защитить младших, но страха беловолосый тогда так и не ощутил. Тойя просто ответил, что сам научит Шото пользоваться огненной причудой, невзначай намекнув, что его, Тойи, пламя гораздо горячее пламени Старателя. А потом посмотрел на отца так, что и без слов стало понятно – старший сын сожжёт его дотла, стоит отцу только пальцем прикоснуться к братьям и сестре. На этом разговор закончился – Старатель уступил. Чуть позже, уже когда Тойя прошёлся по дому, пожелав братьям и сестре спокойной ночи, к нему в комнату, вдруг, тихо прошмыгнул Шото. Он нерешительно замер у двери и смотрел в едва ли не бирюзовые глаза старшего брата своими разноцветными. Тойя же с ухмылкой приподнял одеяло и позвал: — Давай быстрее, а то замёрзнешь. И Шото тут же юркнул под одеяло, прижимаясь к боку беловолосого. Они долго, очень долго лежали в обнимку в тишине, а потом младший тихо позвал его: — Тойя? — Что такое, мелкий? — Ты насовсем? Сердце беловолосого болезненно сжалось от этого простого вопроса. Он пожалел, что тогда, три года назад не выжег себе вместе с чувством страха ещё и слёзные железы. пожалел, что сейчас так отчаянно приходится держать слёзы в себе, чтобы не взволновать разноцветного засранца ещё больше. Пусть тому уже семь, но Шото, всё же, ещё ребёнок, а Тойя обещал сам себе, что у братьев и сестры будет то, чего не было у него самого – детство, тепло. — Насовсем, — и кивнул, не понимая, что младший всё равно не увидит в темноте. — Хорошо, — почти сразу отозвался Шото и добавил: — Я очень скучал по тебе, нии-сан. И стал рассказывать, как они с Фую и Нацу приходили к нему в больницу, приносили цветы, рисунки и плюшевые игрушки, разговаривали с ним и очень-очень просили поскорее возвращаться к ним, домой. А Тойя слушал, прижимал младшего всё крепче и мысленно вымаливал прощение у них троих, глотая горькие слёзы, за то, что позволил всему этому произойти. — Я поговорил с отцом. Он больше вас не тронет, — пообещал Тойя, когда Шото замолчал. И почти сразу беловолосый увидел привыкшими к темноте глазами, как младший поднялся на руках и услышал испуганный шёпот: — Он тебя ударил? Губ коснулась тёплая улыбка, и старший тихо ответил: — Нет. Со мной всё в порядке. — Честно? — Конечно. А когда Шото лёг обратно и немного успокоился, парень добавил: — И ты теперь тренируешься со мной. Отец будет только смотреть. Радость младшего в тот момент невозможно было описать словами и хоть как-то передать. — Нии-сан? — голос повзрослевшего младшего брата возвращает Тойю в настоящее, мягко выталкивает из воспоминаний. Беловолосый фокусирует взгляд на слегка обеспокоенном лице брата и тепло улыбается: — Прости, задумался. Разноцветные глаза немного щурятся, изучая, и Шото переспрашивает: — Опять воспоминания? Ухмыльнуться и покачать головой. Тойю иногда даже жуть берёт от того, насколько хорошо мелкий его знает – читает, как открытую книгу. — Да, — отвечает старший. — Вспомнил, как ты учил меня пользоваться холодом. — Ты сам научился, — возражает Шото. — Ещё не научился, — взгляд беловолосого машинально опускается на бинты. — Руки всё ещё плохо работают, когда охлаждаю их. С телом проблем нет, но руки мне нужны максимально подвижные, а золотую середину ещё не нашёл, — затем снова улыбается и, отложив незавершённую фигурку феникса, поднимает взгляд в разноцветные глаза. — Я не такой талантливый, как ты. Первый сын комом, все дела. Как и ожидал – мелкий заводится с полуоборота. Снова отчитывает старшего, бурчит, бузит и ворчит. Негодование, исходящее от него практически можно потрогать руками, так что Тойя не выдерживает и закатывается хохотом. За это, естественно, получает шлепок по плечу, но заткнуться – выше его сил. Он хохочет, пока расплачивается, и даже когда они оба выходят из кафе. Затихает только для того, чтобы прикурить – пафосно, с мизинца. Тогда же, кроме неодобрительного взгляда Шото, Тойя замечает парнишку лет трёх-четырёх, который вовсю таращит на него глаза и с силой дёргает мать за юбку, очень громко шепча: — Мам, смотри! Это Феникс, мам! Давай подойдём! Пожалуйста! По-видимому, мать пытается объяснить ребёнку, что неприлично вот так нарушать покой человека, пусть даже он и твой любимый герой, потому что мальчишка мрачнеет всё больше и больше. Вообще, Тойя не очень любит все эти уличные фотосессии, раздачу автографов и прочую хренотень, но что-то в лохматом парнишке, щербатом на один передний зуб, заставляет беловолосого щелчком пальцев отправить в урну желаемую дозу никотина, сесть на корточки, широко улыбнуться и, подмигнув, взмахнуть рукой: — Эй, парень! Привет! Осчастливленный ребёнок бойким воробьём тащит мать к Тойе. Когда подходит ближе – глаза сияют таким счастьем, что беловолосый даже подумывает надеть очки, чтобы не ослепнуть. Мальчишка начинает тараторить, что обожает его, Феникса, смотрел все репортажи, все интервью и собрал почти все карточки с ним, попутно демонстрируя любимую серийную игрушку, и в конце благоговейным шёпотом выдаёт: — Ты – самый крутой герой! А Тойя понимает, почему решил поболтать с мальчишкой – он напоминает Шото в детстве этим ты-самый-лучший взглядом. — Спасибо, приятель, — отвечает Феникс и отбивает парнишке «пять». Затем фотографируется с ним, под извинения смущённой матери ребёнка, попутно уверяя её, что всё в порядке, и прощается. Они с братом направляются дальше по улице, и Тойя, всё же, закуривает. — У Нацу скоро день рождения, — внезапно выдаёт младший. Беловолосый чуть не давится сигаретой и, изумлённо вскинув брови, таращится на Шото: — В смысле – «скоро»? Сейчас только середина апреля, дружище. — Ну да, — пожимает плечами брат. Тойя начинает озадаченно хмуриться. Он, конечно, уже пару лет не живёт со всеми, но отчётливо помнит, что Нацуо родился первого июля, о чём и говорит невозмутимому Шото. Младший кивает, соглашаясь, и добивает вопросом: — Придёшь поздравить? Хотя, нет, погодите. Добивает он старшего взглядом, который бросает тому в глаза сразу же после вопроса. — Не-не-не, мелкий, убери нахрен эти свои щенячьи глаза от меня, — фыркает беловолосый и надевает солнечные очки. — Даже не смотри так. — Как – «так»? — включает дурачка разноглазый и наивно хлопает глазёнками. Твою мать. Как этому паршивцу удаётся так легко забраться ему, Тойе, под кожу? Ещё в детстве просёк, что старший вообще не способен сказать ему «нет» и теперь использует этот свой статус «безотказности». Не часто, надо признать, но в такие неудобные моменты, что впору удавиться нахрен. Как сейчас, например. Беловолосый тяжело вздыхает: — Ты же знаешь, что всё закончится ссорой. — Нацу и Фую скучают по тебе, нии-сан, — невозмутимо продолжает гнуть своё мелкий, и Тойя тихо рычит в ответ: — Шото, ты меня слышишь вообще? Я опять испорчу весь вечер, потому что отец выбесит. Тут уже разноглазая мелочь реагирует на состояние старшего брата и начинает объяснять, что всё продумал, так что никто никого не выбесит, а, соответственно, никто ничего не испортит. Рассказывает план вплоть до минут, а заодно не забывает умоляюще посматривать в бирюзовые глаза, предварительно стащив с его лица очки. В конце концов, Тойя не выдерживает – сгребает брата рукой за плечи к себе и, беззлобно рыча, сильно ерошит волосы младшему: — Как же я тебя ненавижу, паршивец! Взъерошенный, отфыркивающийся Шото, всё ещё негодуя от выходки старшего, с надеждой строит всё тот же щенячий взгляд. Беловолосый закатывает глаза, бессильно вздыхая, и отвечает: — Если получится – приду. — Спасибо, — к лицу мелкого приклеивается широкая счастливая улыбка. — Я сказал – «если получится», — старший снова фыркает и закатывает глаза. — Угу. И оба уже знают – Тойя придёт, не смотря ни на что. Проводив мелкого почти до дома, Тойя возвращается в свою квартиру. Несмотря на то, что завтра придётся видеть рожу Старателя, а через пару месяцев так и вовсе лицезреть её весь вечер, Тойя счастлив. Прямо в эту самую минуту он счастлив от того, что удалось увидеться с Шото, узнать и порадоваться его успехам, новым друзьям, увидеть, как младший брат становится лучшей версией кого бы то ни было из их грёбанной семейки. Лучшей версией себя самого – из-за упущения Тойи, Шото подцепил от старшего брата надменность, и бороться с ней пришлось тяжко. Но победить удалось. Хотя, кажется, Тойя и так бы с каждым днём всё сильнее гордился бы Шото – брат очень старается быть хорошим человеком, при этом оставаясь собой, сохраняя индивидуальность. Привычно бросить куртку на комод, кинуть на неё телефон, ключи, сигареты, скинуть возле него кеды и, потягиваясь, пройти прямиком в душ. Странным образом Тойя обожает воду. Холодную – в особенности. Так что сейчас, сняв шмотки, кидает их в корзину для белья и становится под чуть тёплую воду. Снимать намокшие бинты будет не очень удобно, да и Кейго опять будет ругаться, но это всё потом. Сейчас первого сына семьи Тодороки с головы до самых пят окутывает мягкое чувство радости от недавней встречи и удовольствие от чуть тёплой воды, смявшей непослушные, вечно торчащие волосы, и стекающей по коже плеч. Кстати. Нужно купить краску. Быть блондином, тем более, платиновым, ему совершенно не нравится. Из душа Тойя выходит уже совсем расслабленным и, даже, немного сонным. Собственно, недолго думая, направляется в спальную, попутно стаскивая бинты со всё ещё воспалённой кожи, и падает на так и не заправленную с утра постель – удобно, когда ты ленивый. Сон затягивает его сразу. Сознание гаснет, проваливаясь в зыбучие пески забвения, и беловолосый без зазрения совести дрыхнет ещё около пары часов.