Феникс

Просыпается резко – от тихо щёлкнувшего замка входной двери. И едва удерживается от того, чтобы открыть глаза. Психов, чтобы вламываться в дом Феникса, нет, а ключи имеются только у одного человека. Парень слышит, как Кейго, тихо шурша крыльями за спиной, обходит всю квартиру мягкой поступью босых ног, и только потом заглядывает в спальную. Тойя всей своей кожей ощущает медовый взгляд напарницы – его сразу же, как патокой, окутывает теплом и, невообразимым образом, заботой. Ещё на первом курсе академии к нему прицепилась худощавая нескладная девчонка с пышной копной золотистых волос и огромными, тёплыми глазами. Она с чего-то решила, что Тойя обязан стать её другом. Наверное, сработало то самое дурацкое их женское «хочу», которое не остановить даже ледяной стеной Шото. Кейго репьём зацепилась за беловолосого и не собиралась отставать, а Тойя, вместо того, чтобы оттолкнуть, напугать надоедливую девчонку по-настоящему, почему-то подпустил, позволил подружиться с собой. Конечно, можно подумать, что она хотела подружиться с сыном Старателя, вот только о том, что Таками боготворит именно этого, с позволения сказать, героя, парень узнал едва ли не перед самым выпуском. Девчонка тщательно скрывала этот факт и здорово перепугалась, когда Тойя узнал об этом – разрыдалась в голос, закрыв лицо руками. Наверное, боялась, что беловолосый перестанет с ней общаться или разозлится – откровенно говоря, он и сам думал, что разозлится. Но нет, вместо этого надменный грубиян и повеса с тяжёлым вздохом переспросил: — Ну, и чего рыдаешь, дура? Кейго медленно отняла руки от лица и неверящим взглядом окинула парня: — Ты разве… не злишься? Закатив глаза, Тойя фыркнул: — Реально – дура. А потом развернул и, закинув руку на плечи, отвёл девушку к умывальникам. И терпеливо ждал, пока успокоится. Поделать с её выбором он ничего не мог, так что попросту смирился с тем, что Таками в восторге от человека, которого сам Тойя на дух не переносит – и это ещё мягко сказано. Что самое забавное – несмотря на скотский характер, беловолосый ни разу не упоминал при Кейго о тёмных сторонах её кумира. Эта пташка слишком чувствительная, да и, отчего-то, сильно привязана к нему, к Тойе, и расстраивать её не возникает никакого желания. Шорох раздаётся совсем рядом – обоняния касаются её цветочные духи, а кожу облизывает поток воздуха, – вероятно, она села возле кровати. Проходит пара минут, и он слышит мелодичный голос: — Я знаю, что ты не спишь, Тойя. Раздосадовано поморщить нос, тихо выдохнуть, приоткрыв губы, и, всё же, открыть глаза. Так и есть. Напарница сидит прямо на полу, сложив предплечья на краю кровати и упираясь в них подбородком. Крылья расслаблено опущены, стелются по полу, а огромные глаза с длинными, пушистыми ресницами внимательно наблюдают за действиями беловолосого парня. — Опять ты, — беззлобно фыркает он. Кейго устало вздыхает: — Какой ты мерзавец, а. Чуть приподнять брови, парируя: — А какой-то парнишка пару часов назад назвал меня самым крутым героем. Златовласка начинает тихо смеяться, жмуря глаза. Смешно морщит нос, а на щеках проступают ямочки. Парень фыркает и отворачивается – уже чувствует, как щёки медленно розовеют. Не хватало ещё, чтобы пташка увидела такое представление. — Эй, — девушка шлёпает его по плечу. — Не смей засыпать. — У меня выходной, — бормочет беловолосый и накрывает голову подушкой, ворча уже из-под неё: — Имею право. В принципе, можно было бы и без этого всего сразу же подниматься с кровати, потому как девушка всегда добивается своего в спорах с ним. Стоит отметить, что Кейго почти так же ловко, как и Шото, вьёт верёвки из несчастного Тойи. Почти так же. После щекотки перьями и страдальческих стенаний, беловолосый, всё же, поднимается и, гордо задрав подбородок, шествует на кухню. Кофе. Ему жизненно необходим кофе и сигарета. Нет, две. Парень наливает две чашки и ставит одну на стол, а со второй устраивается на подоконнике, распахнув окно и прикуривая. Пташка снова морщит нос, видя сигарету в руках напарника, но устраивается за столом и делает глоток из кружки. — Что-то случилось? — спрашивает Тойя, отправляя бычок в пепельницу, и залпом допивает кофе. Девушка качает головой: — Нет. Краску принесла. Чёрную. И снова замолкают. Что Тойе больше всего нравится в Кейго, так это то, что она мгновенно улавливает его настроение и, если нужно, не напрягает расспросами или разговорами. Просто находится рядом, подзаряжая его батарейки. — Меня мелкий просил зайти домой на день рождения Нацуо, — неожиданно для себя жалуется напарнице беловолосый. — Уговорил? — спокойно переспрашивает она. — Угу, — мычит парень и тяжело вздыхает. — Как у него это получается? — О, если бы я только знала. — И что тогда? — Первым делом уговорила бы тебя перестать краситься. — Почему? Мне идёт чёрный. — Да, но твои настоящие выглядят гораздо лучше. Тойя фыркает. Шото, на самом деле, тоже не переставая ворчит, что старший зря красит волосы. Правда, этот не так заметно за его лекциями о вреде курения, которые доводят беловолосого до тихого ужаса. Он бы с удовольствием послал мелкого паршивца в зад с этими нравоучениями, напомнив, что нравоучения – его привилегия, как старшего брата. Вот только сильно мешает статус безотказности. Маленький засранец. Тихо вздохнув, беловолосый переспрашивает: — А дальше что? — М? — Первым делом отговорила бы от краски. Второй пункт? Напарница хитро улыбается. Берёт его за запястье, тянет в ванную – пора смывать краску – и отзывается: — Ты знаешь. — Вообще нет. — Знаешь-знаешь. И тут он вспоминает о кафе в центре города с абсолютно идиотским названием – «Райский сад». Насколько можно рассмотреть из холла, это что-то вроде зимней оранжереи, до отказа населённой вдобавок ещё и грёбанными канарейками – их свист слышно даже снаружи. Не открывая двери́. Пташка уже дважды упоминала, что хотела бы там побывать, и Тойя подозревает, что именно с ним. Конечно же, он знает о её симпатии к нему. Ещё с академии прекрасно знает об этом, и заботится о ней в силу своих возможностей, вот только взаимностью ответить не может. Да, она симпатичная – даже красивая, – сильная, умная, да ещё и с отличным чувством юмора, но Тойя не может. Не имеет права. Она нежная, ласковая – Тодороки ей точно не подходит. С него за глаза хватило примера отца с матерью, что получается из таких союзов, и он не хочет смотреть на то, как своими руками ломает крылья девушке. А это произойдёт – Тойя слишком похож на отца. Такой же грубый, надменный и самовлюблённый ублюдок, не считающийся с мнением окружающих. Хорошо, что в список личностных качеств входит совесть, и её хватает, чтобы не портить жизнь Кейго. А она такая глупая. Такая глупая девчонка, чёрт возьми! Совершенно не желает отпустить его, а ему не хватает сил оттолкнуть её от себя. Насовсем. И не уверен, что сможет хоть когда-нибудь. Она помогает ему смыть краску и, усадив на бортик ванны, как маленькому вытирает волосы – так ловко и аккуратно, что он готов уснуть. — Кейго. — Да? — Почему ты именно ко мне подошла? Ты же видела, какой я – при тебе подрался, все руки в крови были. Девушка пальцами зачёсывает ему волосы назад, берёт салфетки и мягко начинает оттирать остатки краски с кожи. — Ты в тот день с собой Шото привёл, помнишь? С боем в деканате выбил ему пропуск просто потому, что обещал показать академию. И когда подрался, — тихий смешок слетает с её губ. — Убедился, что твой брат этого не видел, тщательно вымыл руки и так старался забинтовать их, что я просто не выдержала. — И не было страшно? — Было, — кивает она. — Ты физически гораздо больше и причуда для меня опасна, но сам по себе ты не злой, так что рискнула. И не жалею, — ещё одна широкая улыбка для него. — Не злой, — фыркает он. — Совсем нет, — соглашается Кейго, игнорируя сарказм. — Вспыльчивый, упрямый, но не злой. — Дура, — вздыхает Тойя. — Мерзавец, — с улыбкой отзывается блондинка. — Очаровательный, надо признать. Хотя, с натуральным цветом гораздо краси́вее. И девушка отступает в сторону, чтобы он поднялся и посмотрелся в зеркало. Как и всегда – идеально, как родной цвет. Они заказывают еду на дом, непринуждённо болтая, наедаются до отвала, а потом Тойя провожает девушку домой. Кейго, продолжая беззаботно болтать, держится обеими ладошками за его локоть. В такие моменты он думает, что... мог бы. Мог бы сдерживать себя, быть лучшим человеком, чем является на самом деле – ради неё. Мог бы контролировать себя, своё пламя – ради неё. Мог бы стать тем, кто никогда не позволит обидеть её и ни за что не обидит сам. Машинальный поворот головы и взгляд почти-бирюзовых глаз намертво приклеивается к маленькому шраму на её правой скуле – ожог от его пламени. Тогда они вместе выполняли задание – самое первое на стажировке в агентстве его отца, – и он не заметил её. Просто не видел, как она спешит к нему, чтобы помочь, защитить, остановить его – уберечь от самого себя, потому что знает, как сильно Тойя ранится собственной причудой. И беловолосый ранил её – вспыхнул сам, спалил ей почти всё правое крыло и задел кожу. Да, перья восстановились спустя пару дней, ожог тоже зажил со временем, но… Заставляет себя отвернуться и прислушаться к её щебетанию. Но. Он не имеет права касаться её после этого. Даже думать об этом не имеет никакого права. И словно в подтверждение мыслей возле её дома оказывается очередной тупоголовый ублюдок ухажёр. Конечно же, Тойя строит из себя святую невинность – здоровается за руку, широко улыбается, уточняет у Кейго, всё ли в порядке, а после этого прощается с ними обоими и бодро чешет обратно к дому, засунув руки в карманы. И не важно, что улыбка превратилась в злющий оскал, а руки сжались в кулаки до побелевшей кожи. Но Феникс с упорством паровоза продолжает идти по намеченному маршруту. Так надо. Так правильно. Так лучше. Заставить себя прекратить скалиться и опустить взгляд под ноги, чтобы не пугать, пусть и редких, прохожих. Так надо. Так правильно. Так лучше. Медленно выдохнуть и сухо сглотнуть огромный ком в горле. Сделать глубокий вдох и снова выдохнуть. Так надо. Так правильно. Так лучше. Сунуть руку в карман, выуживая оживший гаджет, скривиться от имени отца на экране и, шлёпнув пальцем по красному кругу, убрать телефон обратно в карман. Так надо. Так правильно. Так лучше. Лучше, блять. Лучше, вашу мать. И он повторяет себе это, пока поднимается по лестнице, закрывает дверь и раздевается. Повторяет себе это до тех пор, пока уставший мозг просто не отключается, не выдерживая нагрузки. Проходят дни, один похожий на другой, а дни складываются в недели, неумолимо приближаясь к дате хэ. Тойя исправно появляется в офисе, тренируется, берёт небольшие, одиночные задания от агентства и патрулирует город. Отчасти потому, что не хочет снова надолго оставлять младшего, а отчасти потому, что после того вечера ему всё ещё тяжело находиться наедине с Кейго. Он ревнует её, как рёхнутый, и злится на себя за это, а девушка, хоть он и часто позволяет себе называть её дурой, далеко не глупа. Она видит малейшие изменения в старшем сыне Старателя, и ему меньше всего хочется объяснять, что же происходит. Чёрт возьми, да он сам без понятия, что происходит. И уж тем более не знает, как объяснить маленькой пташке, что при всех своих безграничных к ней, на самом деле, чувствах совершенно точно не собирается заводить отношения теснее тех, что есть на текущий момент. Она ведь тогда дожмёт его, убедит, что всё будет хорошо, что он замечательный, что он никогда не обидит её. Но Тойя знает, что погубит Кейго. Как и отец изувечил мать. Потому парень улыбается всё шире, шевелится всё активнее и сильно удивляется, когда однажды вечером к нему заваливаются Шото вместе с Кейго. Ни мелкий, ни напарница не намекали на внезапный визит, так что, вероятно, сейчас он смотрится очень комично: в домашних шортах до середины бедра, босиком и взлохмаченный после долгого сна. И да, плевать, что на часах семь вечера. Пока старший изумлённо хлопает ресницами, переводя взгляд с блондинки на него, Шото с невозмутимым лицом уносит пакеты с провизией на кухню, попутно предлагая всё той же Кейго «заняться» Тойей. Феникс сразу же заявляет, что все могут идти к чёрту, потому что он намерен выпить ещё одну чашку кофе и залечь спать. Снова. ...Наверное, не трудно догадаться, чем заканчивается весь бунт. В такие моменты, как этот, беловолосый превращается в Шерлока Холмса, анализируя собственные поступки, слова, происходившие с ним события, и отчаянно пытается найти хоть один мало-мальски адекватный, логичный ответ, способный объяснить ему, как докатился до жизни такой. Мозг скрупулёзно перелопачивает все закутки памяти, состыковывает факты, проводит параллели, но, увы, Тойя так и не может понять. Парень знает, что является копией, если не ещё более худшей версией собственного отца... Но. Беловолосый вздыхает, методично вымазывая остатки грязевой маски на лицо младшего. Шото же, в свою очередь, доверчиво подставляет моську, закрыв глаза, и отбивает пальцами по коленям ритм орущей на всю квартиру песни какой-то певички. К слову, Кейго, так же на всю квартиру, подпевает ей. Ничего особенного, просто один из сумасшедших вечеров, где никто почти не разговаривает друг с другом – едят, делают вид, что смотрят фильмы, методично сменяют косметические маски (и сколько же их Таками притащила?!) под абсолютно тошнотворный плей-лист девушки. И, вдобавок, она, смеясь, втыкает им обоим в волосы по несколько перьев из своих крыльев – прямо на макушку, – запрещая вынимать. А ещё делает несколько фото. Тойя вздыхает в который раз за вечер. Ну, и где же папашины гены? Он похож на домашнего хомячка. Вся вакханалия заканчивается часам к одиннадцати. Шото заявляет, что останется ночевать у брата, а тот, не найдя сил уже даже и вздохнуть, молча кивает. Одевается, провожает Кейго до дома, а потом возвращается назад. В квартире к тому моменту уже абсолютно ничто не напоминает о недавно завершившейся экзекуции – мелкий прибрался, совершил кулинарный подвиг (почистил кофеварку и даже заставил её сварить кофе) и уже был готов ко сну. Они расходятся по комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи. Но сон к Тойе так и не идёт. Зато приходит младший – молча – и ложится рядом, поворачиваясь на бок и рассматривая профиль брата. — Я помню, какое завтра число, — тихо отзывается беловолосый, закрывая глаза. — И подарок купил. И даже всю неделю заставлял себя являться на утренние собрания, чтобы заново привыкнуть к папашиной роже, — парень приоткрывает глаз, косясь в сторону младшего брата. — Я приду. — Я знаю, — спокойно отзывается тот. — Спасибо, нии. Тойя ухмыляется, вновь закрывая глаза и устраиваясь поудобнее: — Спи, давай, паршивец. Спустя пару мгновений рядом раздаётся шорох, и старший слышит, как мелкий точно так же вытягивается на постели, закидывая руки под голову. Беловолосый снова усмехается. Столько лет прошло, но Шото всё ещё подражает ему. Может быть, и не осознанно, но очень явно. — Мелкий, — осторожно зовёт Тойя. — Спишь? В ответ раздаётся тихое сонное фырканье – без малейшего намёка на недовольство, – а следом за этим такой же сонный голос: — Нет. — Помнишь, ещё до того, как я попал в больницу, ты сильно обиделся на меня из-за того, что тебе наговорил отец? — Угу, — отзывается брат. — Я должен был сразу понять, что он врёт. Прости. Тяжёлый вздох. — Он не соврал. Я действительно тебя ненавидел, — тихая, больная усмешка. — Даже находиться рядом с тобой не мог. Негодующее фырканье, несильный тычок кулаком в плечо и раздражённое: — Что за чушь, нии? Если это попытка слиться с завтрашнего ужина – не получилось. Беловолосый открывает глаза и поворачивается на голос. — Это правда, Шото. Фую и Нацу скажут тебе то же самое – меня тошнило от тебя. Серьёзно. Мелкий замирает, озадаченно хмурясь. Рассматривает беловолосого, по-видимому, ожидая, когда тот рассмеётся, подтверждая, что это только розыгрыш. — И что ты хочешь, чтобы я на это ответил? — наконец, тихо отзывается разноглазый. Тойя ведёт плечом. — Хочу, чтобы ты понимал, что я не такой, каким ты меня видишь. Хочу, чтобы ты знал обо мне больше. — Для чего? — Чтобы не разочароваться потом, как когда-то я разочаровался в отце. — О чём ты? И Тойя рассказывает всё с самого начала – с той самой фразы «засунь обратно». Смотрит в глаза младшего брата, продолжая говорить, и совершенно не подбирает слов – говорит, как думал когда-то. Его буквально выворачивает этими воспоминаниями наизнанку, ведь помнит абсолютно всё, в деталях. А затем резко замолкает. Молчит и мелкий. Тойя поднимается, хватая с прикроватной тумбы пачку, и прикуривает сразу же, даже не успев открыть окно. Успевает выкурить ещё две, когда сзади раздаётся тихий и очень грустный голос: — Даже представить не могу, каково тебе было, когда, едва вернувшись домой, ты увидел, что отец как будто бы даже и не заметил твоего отсутствия. Что тренирует меня, как ни в чём не бывало. Печальная ухмылка касается губ Феникса. Опять оправдывает старшего брата. С ума сойти. Он только что наговорил столько мерзостей разноцветному, не таясь рассказал всё, что происходило тогда, а Шото воспринял лишь хорошее. Вот бы и Тойя так мог. Было бы здорово. — Я ничего от него не жду уже лет с десяти, так что, — он быстро оборачивается и неопределённо пожимает плечами. — Мне было всё равно. Шото поднимается, медленно бредёт к брату и, замерев возле него, заглядывает в лицо: — Почему ты не злился на меня? Тойя снова пожимает плечами: — Я даже не знаю, когда перестал ненавидеть. Откуда мне знать, почему не способен злиться на тебя или сказать «нет»? Подросток тихо вздыхает и переводит взгляд за окно, рассматривая тёмную улицу. Зябко ёжится и складывает руки на груди, а потом так же тихо заговаривает снова: — Ты знал, что от тебя раскалённым железом пахнет? — коротко оборачивается и, получив отрицательное покачивание головой в ответ, вновь смотрит в окно. — Раскалённым железом, немного чем-то горьким, как кофе, и, кажется, даже чем-то горючим, как газ в плите. А ещё у тебя температура выше, чем у меня или кого-то из домашних. Даже после того, как мы с тобой выяснили про вторую причуду, ты всё равно был горяче́е. — Не знал. — Угу. А знаешь, что гораздо интереснее? — М? — То, что я помню эти ощущения, сколько вообще помню себя. Чаще, чем могу вспомнить лица мамы, Фуюми, Нацуо или отца, — Шото снова смотрит прямо в глаза старшего. — Может быть, ты и считаешь, что ненавидел меня, но присматривал за мной. Всегда был рядом, сколько себя помню. По крайней мере, больше, чем кто-либо в нашей семье. Тойе нечего на это ответить. Мелкий же продолжает: — Фуюми сказала, что я первым делом назвал твоё имя. Хмыкает. — Не совсем. Ты сказал «Тья». — Что? — Ага. Я тогда так хреново спал, а ты ещё и как нарочно ультразвуком взвизгнул на всю кухню, лупася руками по столу, — старший устало смеётся. — И успокоился только, когда я подошёл и руку тебе дал. Мелкий усмехается. — Я не помню. — Тебе год с небольшим был. Откуда ты можешь это помнить, болван? Шутливый тычок под рёбра. — Нии, почему ты вообще этот разговор начал? Тяжёлый вздох. — Просто хочу, чтобы, — осекается, рассеянно ерошит пятернёй волосы на затылке и тяжело выдыхает: — Не знаю. Ты всегда с меня пример брал. Таскался следом, как хвостик, повторял всё в точности, как делал я – зубы только со мной чистил, помнишь? Иногда даже засыпал только после того, как я зайду. Ты всегда смотрел и продолжаешь смотреть на меня так, будто я какой-то идеал, а это вовсе не так. Я не всегда относился к тебе, как сейчас, и вовсе не такой, как в журналах или на экране. Из нас четверых, я больше всех похож на отца – его копия, мы с ним, практически, близнецы, — злая усмешка, полная досады и горечи. — И какое-то время я едва ли не боготворил его – как ты меня с самого своего рождения. Но я не стою того, Шото. Я не… я не такой, как ты, мелкий. Я терпеть не могу людей, особенно, если они в большом количестве рядом со мной. Сострадания тоже хер дождёшься – способен только поглумиться лишний раз над людской тупостью. Слишком ленив. Терпеть не могу всякую семейную лабуду, типа совместных просмотров фильмов, грёбанных праздничных ужинов или, — тут он непроизвольно морщится в отвращении. — Прогулок. Ты постоянно смотришь на меня, равняешься, а равняться, на самом деле, не на что, мелкий. Я – просто пустая картинка, как и наш отец. Не более того. Разноцветный паршивец, с каждым словом брата всё больше сатаневший прямо на глазах, заговаривает тихо, едва сдерживая гнев: — Весна, пять лет назад – двое преступников оцепили квартал, но так и не пробились внутрь. Ожоги спины, рук, груди и лица. Спустя месяц похожая ситуация. Через неделю после этого в бинтах сбежал из больницы и оттеснил сильного преступника с границы города и удерживал на расстоянии, пока не явился Всемогущий. Зима, четыре года назад – твоё пламя выжгло липкую, вроде смолы, причуду преступника, который забавы ради топил в ней всех прохожих. Итог – едва не задохнулся сам, заработал тепловой удар, потому что не использовал вторую причуду, из-за отца, он был рядом. Тебя недели две тошнило от любого резкого запаха, так что сильно похудел. Три года назад ты в одиночку вытурил из города целую банду, — осатаневший мелкий, сверкая глазами, тараторит и тараторит, пересказывая все сражения Тойи и полученные им в процессе этого травмы. — И я могу много примеров назвать, где не пострадал абсолютно никто с того момента, как появлялся ты. Кроме того, ты только что терпел совершенно отвратные песни напарницы, смотрел с нами фильмы, а завтра идёшь на семейный ужин. И даже, если забыть всё это, – ты поставил себя между нами и отцом. В десять лет, Тойя. Ты подставлялся вместо Фую и Нацу, а ко мне вообще не давал прикасаться и глаз не спускал. Да я не знаю никого, кто так же рьяно защищал бы нуждающихся и ещё более сильно любил свою семью! Стыдно признаться, но у Тойи начинают дрожать губы, так что он поджимает их. Гордость. Он всегда гордился мелким, а сейчас, видя, как тот защищает беловолосого перед ним же самим – и того больше. Вот, кто будет стоять до последнего за родных – Шото, а вовсе не Тойя. — Но с твоим воспитанием, похоже, с грохотом провалился, — тихо хмыкает старший. Вместо ответа взбешённый подросток сердито раздувает ноздри и демонстрирует старшему брату средний палец, который тут же вспыхивает алым пламенем. Тойя начинает хохотать. Ещё бы, ведь он сам научил маленького засранца этому фокусу. Ещё когда старший жил в доме родителей, Старатель по обыкновению спорил с ним, и в какой-то момент Тойя просто продемонстрировал родителю средний палец. Ну, и для пущего эффекта окутал его пламенем. Вышло красиво. Вот только Шото, который был рядом, задумчиво воспроизвёл тот же самый жест и тоже с файер-шоу – просто решил попробовать, получится ли так же, как у старшего брата. Энджи тогда охренел, и Тойе опять влетело за «плохой пример, что подаёт брату», но беловолосый был в восторге от мелкого. Шото было одиннадцать. *** Тойя невольно бросает взгляд на велик у крыльца. Он не так много о них знает, но на вид выглядит вполне себе классным. — Любишь велосипеды? Беловолосый едва не давится глотком пива. Чего? Что он сейчас услышал? С трудом сглотнув и немного откашлявшись, поворачивается к Старателю. Тот смотрит на него взглядом святой невинности и, реально, блин, ждёт ответа. — Я даже кататься не умею, — усмехается беловолосый и снова делает глоток. — Как это – не умеешь? Пожимает плечами, косясь на мужчину: — Одно время ждал, что отец научит. Знаешь, отцы иногда учат детей чему-то интересному, вроде катания на велике, а не тому, как отвлечь внимание на себя, чтобы младшие и мать были в безопасности, — широкая улыбка, и снова глоток пива. Несмотря на колкости старшего сына, Старатель ещё несколько раз пробует разговорить его, и даже предлагает научить кататься, но это только добешивает Тойю окончательно – парень со всего размаха разбивает полупустую бутылку о дорожку и орёт на отца так, что краснеет лицо и вздуваются вены на шее: — Да пошёл ты нахуй со своим ебучим велосипедом, мудак! Можешь его себе плашмя в задницу вбить и радоваться! Мне не нужны ни твои подачки, ни вот эти ебливые псевдо-родительские разговоры по душам! Хоть его и трясёт от ярости, но краем глаза различает в одном из окон копну волос сестры. Так, надо успокоиться. Фуюми и без того досталось за всю жизнь. Не хватало ещё, чтобы она действительно начала бояться Тойю, как собственного отца. И Нацуо – не хватало ещё, чтобы он ненавидел старшего брата. У беловолосого есть только эти трое мелких, и он несёт за них ответственность. Ему никак нельзя пугать их. Даже если они все уже выросли. Дёрнуть всех вскинувшихся демонов за поводок оказывается очень тяжело, когда хочется разорвать человека на куски голыми руками. — Может быть, Фую, Нацу, Шото и верят, что тебе важно, как они себя чувствуют и что думают, — сдавленно выговаривает он, сжимая и разжимая кулаки, и не сводит взгляд с ошарашенного лица отца. — Но меня тебе не провести, Энджи Тодороки. Я слежу за тобой, хоть и не живу больше в этом доме. Дай мне только один повод – хоть раз причини боль моей семье – и я выжгу тебя дотла. Даже пепла не останется. И поверь, мне насрать, если стану преступником. Ты вообще должен в ногах у младших валяться в благодарности, что я вернулся домой после больницы, а не решил вырезать к чертям таких вот, блять, ёбанных героев, как ты, — ехидный оскал и безумие во взгляде. — Мне бы пошло, а? Я бы называл себя, м-м-м, Даби. Пожалуй, да, именно Даби. О, из меня вышел бы превосходный злодей, как считаешь? А потом однажды я бы сразился с тобой. А может быть, что и с Шото тоже. Прикинь? Ты бы заставил меня с ним сразиться. Классно, а? Двое сыновей, по-своему уникальных, сражаются друг с другом, потому что ты, блять, разрушил всю семью... Хотя о чём это я? Какую семью? Ты силой заставил Рэй выйти за тебя и рожать детей, пока не появится твоё лучшее творение, — понижает голос до громкого заговорщицкого шёпота и подмигивает: — Хочешь секрет? У неё вышло с первого раза. У меня две причуды, кретин ты ебанутый, — безумный сдавленный смех, вытянутая левая рука, на которой даже в слабом свете окна дом виден иней, расползающийся по коже. — Смотри, мразь, у меня их две. Две, блять! — уже почти вся кожа Феникса блестит от кристалликов льда. — Жри, подавись своей гордостью. Какой ты охуенный – только посмотри!.. Давай воздвигнем тебе памятник? Мы с Шото. Как лучшему отцу в истории человечества. Старатель делает шаг по направлению к Тойе, но он тут же вспыхивает пламенем. Краска с волос исчезает мгновенно, рубашка словно растворяется, оставляя только прогорающую майку. И Феникс уже заносит руку для удара, когда его, вдруг, обдаёт холодным, морозным порывом ветра, после которого в грудь врезается младший брат, только соскочивший со льда. Огонь с тела Феникса пропадает за доли секунды до того, как его касается Шото. — Нии-сан, не надо, — тихо, сдержано просит младший. — Пожалуйста. Парню хочется взвыть диким волком, хочется разорвать в клочья эту тупоголовую громадину впереди. Твою мать, он действительно готов убить Энджи. Но когда Шото обхватывает его рёбра чуть крепче и упирается лбом в ключицу, Тойю будто бы окатывают ледяной водой. Парень приходит в себя, стряхивает пелену ярости с глаз. Нет. Нельзя. Он не может подвести младших, не имеет права давать им повод бояться себя. Старший кладёт ладони на плечи разноцветного паршивца и, проведя пару раз вверх-вниз, выдыхает: — Здесь осколки кругом. Давай бегом в дом, я уберу тут и вернусь. Подросток отстраняется, рассматривая постепенно расслабляющееся лицо старшего, и переспрашивает, немного хмуря брови: — Нии? — Всё в порядке, мелкий, — голос звучит так мягко, как в детстве. И Шото успокаивается – Тойя видит. Мелкий робко, едва заметно улыбается и кивает, а старший добавляет: — Давай в дом. И позаботься о Нацу и Фую, я их, кажется, опять до чертей напугал. Мелкий снова кивает и, бросив взгляд на отца, исчезает в доме. А вот Тойя даже не смотрит в ту сторону. Его плечи вспыхивают, освещая участок перед домом, и парень методично собирает все осколки, несколько раз порезав руки. На уборку уходит всего минут пять или чуть больше, но когда все осколки собраны и Тойя направляется в дом, Энджи уже и след простыл. Язвительная усмешка искривляет его губы. Дома старший выбрасывает осколки в мусор, ополаскивает руки холодной водой и только тогда замечает потёки крови на коже, снова усмехаясь. Наблюдая за алыми разводами, стекающими с рук, парень вдруг понимает, что не чувствует даже пощипывания от порезов. Может быть, настал тот момент, когда всё, точка невозврата? Когда он больше ничего не будет чувствовать? Было бы здорово. Он бы хотел. Тонкая рука нажимает на рычаг, перекрывая поток воды, берёт бумажное полотенце и промакивает воду и кровь с ладоней. — Садись за стол, я возьму аптечку, — тихо произносит Фуюми, выбрасывая использованные полотенца, и осторожно подталкивает Тойю к стульям. Несколько прядей выбились из хвоста и прилипли к всё ещё влажным щекам. На стёклах очков он видит крошечные капли, вероятно, оставленные взмахами ресниц, а сами глаза чуть припухли и покраснели. Руки сестры едва заметно дрожат, и дышать старается тихо, но вдохи глубокие. Боится. Она точно боится его. — Ложись спать, Фуюми, я сам справлюсь, — как можно мягче отзывается беловолосый. И совершенно впадает в ступор, когда сестра вскидывает сердитый взгляд в его лицо и негромко, но почти приказным тоном отвечает ему: — Тойя Тодороки, сядь за стол и жди, пока я обработаю твои руки! Сейчас же! Он удивлённо приподнимает брови, окидывая сестру взглядом. Что с ней? Старший уверен, что ей страшно – даже руки подрагивают, – но при этом она отчитывает его и не собирается уступать. — Тойя! Хмыкнув, беловолосый молча садится за стол и вытягивает на нём руки. Фую хватает аптечку – всё ещё раздражённо – и садится рядом, доставая перекись, пластыри и бинт. — Нацу уже спит? — спрашивает парень и чуть морщится от запаха перекиси вперемешку с его кровью. — Нет, — уже мягче отзывается блондинка, поправляя очки, и, очень бережно промокнув ранку на большом пальце ватным диском, аккуратно заклеивает её пластырем. — Они с Шото в комнате, ждут нас с тобой. Тойя не отвечает. Только тихо вздыхает и переводит взгляд в стену. А он говорил мелкому, что всё пойдёт наперекосяк. Лучше бы в кафе сходили вчетвером. — Он не сердится, — вдруг говорит Фую. — Кто? — Нацуо. И я тоже. — Зато плакала. — Потому что ты всегда подставляешься отцу вместо нас. Когда смысл ответа сестры доходит до него, парень резко оборачивается, хмуря брови от удивления. И его встречает спокойный взгляд тёмно-серых, совсем как у матери, глаз. — Что? — Ты плакала, потому что, — Тойя чуть хмурится. — Испугалась за меня? Фую тихо вздыхает: — Я всегда плакала, только когда боялась за тебя или за Нацуо с Шото. — Но ты боишься моей причуды, — уверенно возражает он. Она качает головой и смотрит на него едва ли не с нежностью: — Я боюсь, что однажды она непоправимо навредит тебе, старший брат. Вечер хе́ровых открытий. Нацуо ненавидит отца из-за того, что тот сделал с Тойей и Шото. Сам Шото – младший из них! – держит отца подальше от Фую и Нацу. А Фуюми всегда боялась потерять Тойю, а вовсе не того, что он однажды, окончательно свихнувшись, может всех сжечь к чертям. Бада-бум, тц! *** — Привет, мам. Хрупкая женщина, стоящая у окна, едва заметно вздрагивает и резко оборачивается. Тойя помнит её именно такой: идеально прямые волосы, чистая светлая кожа, огромные серые глаза, излучающие умиротворение и тепло, и тонкие, всегда холодные руки – у Фую такие же. Женщина распахивает глаза чуть шире, жадно всматриваясь в лицо парня. — Тойя? — робко и тихо переспрашивает она. Сцепляет руки и судорожно прижимает их к груди. Он только пожимает плечами, засовывая руки в карманы. Беловолосый вообще не имеет ни малейшего понятия, с чего вдруг спустя столько лет решил прийти к ней. Он ведь злится, до сих пор. Нет, вовсе не из-за того, что мать так и не смогла полюбить его. Он злится на неё за то, что бросила мелкого, увидела то, чего в нём никогда не было и никогда не будет – их отца. То есть, безусловно, Шото, так же, как и сам Тойя, внешне похож на Энджи, но старший забрал себе все его качества и характер, так что мелкому ничего из этого не досталось. Так почему же он пришёл сюда? Чего хочет? Он не знает. Даже смотря в наполняющиеся слезами глаза матери не может понять, почему не разворачивается и не уходит. Он ведь совершенно точно знает, что ему здесь нечего делать. Рэй медленно и робко шагает в его сторону. Затем ещё. И ещё. И ещё. А Тойя просто наблюдает и не двигается с места. Наконец, она замирает прямо перед ним, и рассматривает во все глаза. — Ты так вырос… боже, как сильно ты вырос, — едва слышно шепчет она и прижимает руки к груди ещё сильнее и внезапно спохватывается: — Я очень рада видеть тебя, сынок. «Сынок». Настолько странное, неуместное слово между ними – она никогда его так не звала. Исключительно по имени. Он ничего не отвечает. Даже отводит взгляд, осматривая комнату. Мать отступает, предлагая пройти и сесть. Он садится на стул возле кровати, а она садится на постель, продолжая его рассматривать. Задаёт какой-то вопрос, так что ему приходится вернуть к ней взгляд. Совсем не изменилась, а ведь прошло очень много времени – целых двенадцать лет. Рэй повторяет вопрос: — Как у тебя дела? Чем ты сейчас занимаешься? Тойя бросает взгляд на выключенный телевизор и хмыкает: — Думаю, ты знаешь, как дела. Люди зовут меня Фениксом, а репортажи выходят чуть ли не ежедневно. И почти мгновенно жалеет о своих словах. Рэй робко, немного испуганно прижимает сжатые пальцы к губам на мгновение, и бормочет в ответ: — Да-да, конечно. Я видела. Почему он так жалеет о своих словах? Тяжёлый вздох. На мгновение отвести взгляд, зажмуриться, и снова посмотреть в глаза матери, скрывая хроническую усталость: — Взял псевдоним Феникс ещё в академии. Сейчас работаю в организации отца. Есть напарница – Кейго Таками, Ястреб. Тоже, наверное, слышала о ней. Два с небольшим года живу один – с тех пор, как Шото поступил в академию. Квартира не так далеко отсюда, буквально пара кварталов. Иногда крашу волосы в чёрный. Курю. Всё так же ненавижу ранние подъёмы и рыбу. С возрастом всё больше становлюсь похожим на отца. Девушки или невесты нет. Она снова кивает и, на этот раз, едва заметно улыбается. А ему вдруг отчего-то приятно, что мать рада его рассказу. — Ты очень сильный, Тойя, — отзывается Рэй. — Как научился укрощать причуду? Почему он сидит здесь? Отчего не уйти – особенно после этого вопроса? Но вместо этого парень опирается локтями о колени и вытягивает в её сторону раскрытые ладони. Левая медленно покрывается изморозью, а на правой лениво зажигается огонь. Тойя поднимает взгляд на мать и негромко спрашивает: — Какую из них? Почему он показывает это ей? Он ведь не хотел, чтобы она или отец знали, но одному выкрикнул в лицо, а второй даже демонстрирует. Рэй ошарашенно переводит взгляд с огня на иней в течение нескольких минут. Затем вдруг зажимает рот ладошкой и поднимает на него глаза, полные боли и слёз. Она тихо бормочет что-то вроде «я виновата» и «я испортила», подскакивает на ноги, начиная кругами ходить по комнате. Со вздохом он поднимается следом и ловит её под локти. — Мам. — Прости меня, Тойя, — шепчет она, поднимая на него взгляд, и крупные капли скатываются по щекам. — Пожалуйста, прости, что я… — Мам, хватит, — снова тяжёлый вздох. И отчего-то крепкие объятия – он сгребает женщину к себе, обхватывая за плечи. Он совершенно точно не хотел ни касаться её, ни обнимать, но… Бросает взгляд на белую макушку, когда маленькие ладони, преодолевая дрожь, робко сжимают футболку на его груди. Рэй прислоняется к нему лбом и тихо плачет, не произнося больше ни слова. Зачем он утешает её? Самому бы знать. Скорее всего, влияние мелкого разноцветного засранца с его этим «мы все любим тебя, нии». Не, про Шото Тойя в курсе, младший всегда показывал своё отношение и был единственным, кто понимал, что у старшего из детей Тодороки тоже есть чувства и, как ни странно, сердце. Но остальные – ха. Отцу он никогда не был нужен, там другие цели и приоритеты. Фую была рядом только потому, что сам Тойя поначалу заботился о ней, и сестра попросту привыкла заботиться о старшем брате в ответ. Нацуо редко с ним разговаривал (есть подозрение, что из-за поразительного сходства с горе-родителем), но, что странно, действительно сильно злится из-за него, Тойи, на отца. Мать… мать была слишком молода. И недостаточно сильна, чтобы дать отпор деспоту, слишком мягкая, слишком легко сломать. Тойя остаётся с ней даже после того, как она прекращает плакать. Вытерев слёзы, Рэй запрокидывает голову и очень-очень долго рассматривает лицо старшего сына, а затем и вовсе смелеет настолько, что протягивает руки и обхватывает ладонями, гладя большими пальцами по скулам. И, вдруг, говорит: — Ты такой красивый. Очень красивый, Тойя. Он опешивает на пару мгновений, но довольно быстро берёт себя в руки и, тихо вздохнув, отвечает: — Спасибо. Мам. И женщина робко улыбается ему, чуть щуря глаза. Они садятся на её постель и негромко переговариваются о происходящем в городе, о том, что лето будет жарким, о том, что ему, всё же, стоит попробовать самому приготовить рыбу – вдруг ему понравится вкус? На это беловолосый усмехается. Беззлобно и, кажется даже, немного тепло. Слушать её голос оказывается не так раздражающе, как он думал. Может быть, сыграло роль то, что Шото больше не сердится на неё, а может быть, он сам прощает её. Кому, как не Тойе знать, на что способен Энджи, и как тяжело противостоять ему? ...Он выходит уже вечером, и, шагая по улице, вдруг понимает, что персонал даже не попытался поторопить его уйти. Открытие удивляет, так что парень замирает, машинально оборачивается и окидывает взглядом здание. А потом замечает в одном из окон хрупкую фигуру матери. Она стоит, обхватив себя руками, и всматривается в его силуэт. Отчего-то парню кажется, что она боится, что он больше не придёт. Хотя, почему это должно его волновать, собственно? Но Тойя неуверенно улыбается, вскидывает руку и слегка машет ей. Фигура в окне робко взмахивает рукой в ответ, после чего прижимает ладошку ко рту. И правда, боится. Тяжёлый вздох. Нужно будет навестить её через пару дней. Удивляясь, насколько нехотя делает шаг назад, Тойя ещё раз взмахивает рукой, медленно отворачивается и, засунув руки в карманы джинс, продолжает путь. Эта встреча сбила его с толку, пошатнула привычное состояние отчуждённости, и сам того не заметив, Тойя, вдруг, оказывается возле дома Кейго. Как он так быстро сюда дошёл? Что вообще здесь делает? Её, скорее всего, нет дома. Тот замухрыш, которого видел в прошлый раз, довольно настойчиво ухаживает за златовласой блондинкой – то театр, то кафе, то кино, то ресторан… Тойя осматривается. Отходит к дереву, прислоняется к нему спиной и находит взглядом окна девушки. Интересно, чем она сейчас занята? Если всё же дома. Наверняка опять подпевает какой-нибудь глупой песне, танцует из комнаты в комнату, занимаясь делами. Несмотря на то, что она не любит жёсткий распорядок дня и правила героев, дома у неё идеальная, он бы даже сказал, стерильная чистота. А как она готовит! Он бы всё отдал за её ужин сейчас. Помнится, когда в прошлый раз он попал к ней на ужин, едва смог унести ноги – выползти из-за стола оказалось весьма проблематично. Девушка каждый раз кормит его, как на убой и жалуется: «Ты совсем худой, Тойя». Парень улыбается уголком губ. Заботливая пташка. Успевает всё сделать до того, как он сам об этом подумает. Удивительная девушка. Как бы он хотел, чтобы она была его девушкой. А, может быть, и кем-то бо́льшим. Да кого он хочет обмануть? Какое «может быть»? Он бы хотел. Хотел видеть её рядом с собой, с его фамилией, в его доме. Хотел бы видеть, как она возится с карапузами, похожими на них обоих – о, из неё вышла бы замечательная мама. Немного нахальная, но очень добрая, очень мягкая, ласковая, домашняя. Своя. Тяжёлый вздох, оттолкнуться лопатками и отправиться домой. Не его. И не будет.