Вне объектива

      — Хватит дымить в моей машине.       Илья мог только догадываться, как Даниил, не отрывая взгляда от дороги, вообще умудрился увидеть, что он достал и зажёг сигарету. Тушить её он, правда, не торопился — наоборот, поднёс к губам издевательски медленно, чтобы потом с усмешкой выдохнуть дым, да развалиться на сиденье не хуже, чем на каком-нибудь троне. Стойкий запах крепкого табака быстро наполнил салон, легко перемешался с другим ароматом, противно-приторным и вонючим до одури — на зеркале безучастно болталась подвеска с кричащей надписью «Секс на пляже», и пахнуть она должна была, безусловно, какими-то фруктами, но от фруктов там так и остались пустые слова, да яркая картинка на картонке. Этот сладкий-пресладкий запах уж давно стал Илье как родной. Куртка, когда-то брошенная и забытая в машине вместе с остатками совести, впитала его в себя и так и не отстиралась. Да и каждый вечер (теперь уже точно каждый) оказался пропитан насквозь. Пропитан ненастоящими персиками, такой же малиной и музыкой из хрипящей магнитолы, которая сейчас, однако, молчала.       — Да я только начал.       — Ага, — как-то безучастно отозвался Даниил. Его рука нащупала кнопку на двери и открыла окошко рядом с Ильёй. — Имей совесть, в конце-то концов.       — Милая просьба, малыш, — хихикнул Петровский, склонив голову на плечо. Лёгкий ветерок из окна растрепал его и без того непричёсанные, наскоро приглаженные кудри и стряхнул пепел с сигареты прямо на кожанку — мужчина же небрежно отряхнулся, и даже эти беззаботные движения пронизывала такая непрошибаемая наглость, что Серый мог только раздражённо выдохнуть в ответ. Ругаться на этого придурка бесполезно, а обижаться, пусть и в шутку, Даниил уже не умел. А если бы и умел, то всё равно бы не стал: как-то глупо.       — Ты ж и сам куришь, чего взъелся-то сразу?       — Курю, — согласился Серый, пожимая плечами. Илья не мог не перебить и не вставить своё громкое «вот!». — Но не такую же дрянь.       — Ну да-а. Потому что ты куришь хуже, — протянул Петровский, с тихим вздохом прикрывая глаза. Даниил вздохнул ему в тон, слегка щуря уставшие глаза от пронзительного блеска фонарей и фар со встречной полосы. Машин вокруг было немало, но всё не то, что в час-пик, всё не то, и слава, в общем-то, Богу — домой, в эту их общую с Ильёй с недавних пор квартирку, сравнительно скромную, но уютную и милую сердцу, хотелось, однако, ужасно. Ровно также, как хотелось упасть на кровать прямо так и позволить себе провалиться в сладостный сон.       Или также, как хотелось заставить Илью замолчать.       — И вообще, запах курева и то лучше, чем эта твоя висюлька, — ткнул Петровский цветастую картонку на зеркале. Химозой от неё повеяло только сильнее, и даже сам Даниил, запаха уже давно не замечавший, недовольно поморщился.       — Пусть висит, тебе-то чё.       — Отвратно же. Самому не надоело? — Илья врал. Не совсем, конечно, всей душой своей, не совсем откровенно, но всё-таки врал, и прекрасно понимал, что несёт чушь. Без этого фруктового душка уже и машина как будто не та, и ночи-вечера в ней какие-то другие, но с другой стороны, а не чёрт ли с ним, а? «Если есть в кармане пачка сигарет, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день», как пел когда-то Цой, а если рядом есть ещё и Даниил, пускай даже с кислой рожей вместо улыбки, то ещё лучше. И жить сразу начинает хотеться. Прямо-таки жить, а не существовать.       — Да сменю я её, отвали, — усмехнулся Серый, и Илья усмехнулся в точь также, когда он протянул руку и нажал на кнопку на магнитоле. «Москва Плюс, детка!» — приятный голос молодой девушки заставил Петровского слегка улыбнуться. Любимое радио Даниила. Всё как всегда. Так тепло на душе сразу стало. Хотя, может быть, всё дело в дыме, наполнившем грудь и вместе с тем окутавшем душу — он задал бы себе этот вопрос в любой другой момент, но сейчас ответ и без того был ясен, как день.       — Опять попсу свою включил.       — Её самую, — дружелюбная ухмылка тронула губы Серого. Фраза про «попсу» уже была частью их ежедневного маленького «ритуала» — Даниил включал одно и то же радио, почти в одно и то же время, и, пока там играло что-нибудь позитивное или, наоборот, жалостливое до слёз, Илья обязательно напоминал, что со вкусом у мужчины всё-таки что-то не то. Мол, пора заканчивать слушать эту чепуху. Серый только смеялся, пока Петровский, взъерошенный, как воробей, делал гнездо на его голове и смеялся с ним вместе, заразительно и несдержанно. Была у них своя, особая эстетика. И съёмочная группа, что сказать, тайком следила за ней с тем же трепетом, с каким фанаты ждали новых серий или хотя бы постов от актёров.       — Не понимаю, чем она так тебе нравится, — наигранно фыркнул Илья. Окурок в его пальцах уже тлел и медленно затухал, как закатное солнце.       — За ней тебя не слышно, — показательно делая громче, ответил Даниил, и в глазах его мелькнула игривая искра.       — Ах, вот, значит, как! — воскликнул Илья. — Неужели я тебе настолько не нравлюсь?       Покачивая головой в такт, Даниил лишь невинно пожал плечами. Шум города как будто бы остался позади — на самом деле, музыка просто чуть-чуть его приглушила. Она же чуть-чуть приглушила и мысли, приглушила усталость, окутавшую их полупрозрачным туманом, помогла немножко расслабиться — навязчивая мелодия, однако, начинала прочно застревать в голове.       — В том и проблема, — задумчиво произнёс он, — что нравишься.       Немного погодя, мужчина добавил:       — Придурка кусок.       — О, я тоже тебя люблю, — промурлыкал Илья и благополучно выбросил потухший окурок. Правда, он тоже не удержался: — Идиот.       — Хочешь посоревноваться в оскорблениях?       — Да мы же опять в ничью выйдем, — Петровский закатил глаза и сложил руки на груди. Даниил рядом с ним улыбался, словно Чеширский кот, ехидно так и насмешливо, но в этой насмешке не было и толики зла — скорее уж дружеская такая издёвка. — Вот если бы я чего-нибудь выпил…       — Боже, только не напоминай, — ухмылка тут же исчезла с чужого лица, и Илья расхохотался, глядя, как Серый потирает переносицу будто бы в попытках отогнать воспоминания.       — Обязательно когда-нибудь напомню, — он расслабленно прикрыл глаза, закрывая окошко. Слабая сонливость потихоньку начинала брать верх, запуская свою руку в пушистые чёрные волосы, нежно-нежно гладя, как родная мать, и зазывая пойти за собой в царство прекрасной дремоты.       — А знаешь, — передёрнул плечами мужчина, пока Даниил снова ушёл в свои мысли, — а сделай погромче.