Вне объектива

      Больничный коридор встретил Даню стойким запахом хлорки. Серо-синие стены с облупившейся кое-где краской, что уже успели ему надоесть, резали глаза ослепительной чистотой — и раздражали сегодня особенно сильно. Одна радость: больше он их не увидит. Даня на то, по меньшей мере, надеялся.       Ключица под повязкой по-прежнему ныла — противно так, будто спросонья он собрал ею все косяки. Неприятно, но жить можно — и ладно. Ещё день Даня бы в этом кошмаре не выдержал — медсестра и без того назвала идиотом раз двадцать, травматолог поддакнул ей, «поражаясь», а Толя, что вызвался «группой поддержки», капал на мозги сильнее, чем всё вокруг вместе взятое. Прощения просил, на колени упасть был готов, но, наверное, стало совсем уж неловко. И слава богу! Масла в огонь всё равно подливать было некуда. Не каждый день тебя протыкают насквозь шампуром, и не каждый день ты едешь в таком виде на скорой, предвкушая лица врачей и дальнейшие прелести операции.       — Данька! Данька, ты как себя чувствуешь?       Снова он… Даня нехотя улыбнулся вместо приветствий. Энтузиазма Толи с лихвой хватило бы на троих, совести — сразу на шестерых, а вот такта недоставало — и Даня его не винил, но бывали моменты, когда чесать языком не хотелось, и Белоручко стоило бы просто понимающе кивнуть. Можно очень-очень сожалеюще кивнуть. Только медленно, один раз, чтоб не до сломанной шеи.       — Ну чё, Атос, как твоя рана? — воскликнул другой голос, не Толин, и Серый скривил такую кислую рожу, что его обладатель почти что расхохотался. Мысли о такте Белоручко сразу же отодвинулись в сторону: Илья, их достойный соперник, встал аккурат перед Даней, улыбаясь, как разрисованный бес из шкатулки (или как там говорить правильно). Широко, нагло и определённо без тени сочувствия. Смешно ему!       — Ой, завались.       — Да ладно тебе, боец, — Илья хлопнул его по плечу, и руки зачесались отвесить ему подзатыльник. С другой стороны, день с конфликтов начинать не хотелось — да и разве ж Илюха всерьёз? У Илюхи всё и всегда не всерьёз — это-то Дане и нравилось в его беспокойной натуре. Потому Серому оставалось только нахмуриться — и уставиться на Петровского в тихой надежде, что взглядом можно пронзить не хуже, чем шампуром.       — Вы теперь, пх… — «пронзания» не произошло — Илья прыснул, и Данина улыбка вдруг сменилась на что-то снисходительно-мягкое, так неожиданно, что он и сам того не понял. Толя рядом по-прежнему что-то бубнил, извиняясь и, похоже, ворча на Илюху, но бубнёж этот сливался с гулом ламп и «оживающей» больницы, превращаясь во что-то далёкое, несущественное и совершенно точно неважное. Серый его, по меньшей мере, не слушал.       — Вы теперь боевые товарищи! — гордо воскликнул Петровский, и гогот его эхом разнёсся по коридору. Толя вздрогнул. Даня вздохнул — умирать будешь, Петровский и то найдёт, над чем угарать до одышки. Хотя признать стоило — ситуация была тем ещё сюром.       — Эй, Д’Артаньян! Харе трястись! Не помер же никто, — было видно, как Толя аж взвился: шутник из Ильи был такой себе, но утешатель был ещё хуже, и честно, Даня был готов хватать Белоручко за плечи, лишь бы тот не упал прямо здесь. Бледность у него была слишком уж нездоровая.       — Ещё бы помер! — Толе впору было бы играть барышень на балах — тех самых, что на любое словцо ахают, восклицая «Как можно!», и начинают нервно махать своим веером. Даня мысленно усмехнулся — а что, ему бы и платье пошло.       — Тю, Толян, — присвистнул Серый и, как забывшись, добавил:       — Бить надо было сильнее.       — Даня, ну ты-то куда?!       — А что?       — Не, Толян, — отмахнулся Илья, как бы невзначай беря Даню за локоть. — Данька нам ещё лет сорок будет мозги канифолить.       — Сорок?! — ну точно же барышня. Серый на всякий случай подставил ему плечо.       — Мало, Илюха, мало, — он покачал головой. — Тебе вот меня точно всю жизнь твою терпеть.       — И это прекрасно, Даня, прекрасно, — кивнул Петровский, и на его лице вновь засияла улыбка. — Пошлите уже… Мушкетёры, блин, хреновы.