Вне объектива

      Даня ненавидел корпоративы. Ненавидел, и на то была пара весомых причин.       Одна из этих самых причин сейчас сидела у него на коленях, и в её весомости Даня был уверен настолько же прочно, насколько в пресловутой ненависти к посиделкам с коллегами.       — Илюх, — пробубнил он и поморщился, стоило Петровскому наклониться поближе: амбре алкоголя, исходившее от его одежды, волос и лица, обдало Даню головокружительной бурей, пока он на секундочку не задумался. Он, вообще-то, не лучше — тёмно-красное пятно на до этого шикарной рубашке и липкие пряди растрёпанной чёлки тому свидетели. Сладковатый запах вина перемешивался с запашком сигаретного дыма, давно пропитавшим гримёрку, и оттого голова только сильнее шла кругом, пока тело вконец переставало прислушиваться к здравому смыслу… Ох, блин. Нехорошо.       — Что? — слово не было длинным, состояло всего из одного слога, но язык Ильи умудрился споткнуться и об него, превратив простой вопрос в нечто не самое внятное. Даня фыркнул — плечи Петровского в его руках вдруг показались ему настолько небольшими и хрупкими, что Петровского стало страшно отталкивать (и тем более ронять) — мало ли, ещё разобьётся, фарфоровый…       — Слезь.       — Не хочу, — и руки у Петровского тонкие, тоже как будто шарнирные, вылепленные из глины рукой умелого мастера. Бледные ладони коснулись Даниных щёк, и на мгновение Серому показалось, что его лицо вспыхнуло, чтобы сразу же снова потухнуть под приятным холодком чужих рук.       — У тебя глаза, — начал Илья, щурясь и усердно подбирая слова, — глаза… Как этот…       — Как что? — переспросил Серый с усмешкой, слыша, как под ними жалобно скрипит шаткий раскладной стул. Петровский вновь наклонился, ещё ближе, почти что нос к носу — несчастная мебель грозила не выдержать их обоих, а тесная гримёрка определённо была не готова ни к падениям, ни к взлётам.       — Ну этот, — пробубнил Илья. — Как та фигня называлась… Которую мы в Питере пили? Зелёная.       — Не помню. Абсент?       — Не, — Петровский нахмурился — сосредоточенно, будто действительно думать умел. — Что-то на «Ш».       — Шарт… Шатрёз, — кашлянул Даня. — Нет, Шат… Шартрёз.       — Да! — хихикнул Илья. — Вот оно.       Оба умолкли. Илья — в попытках взять Даню за щёки, Даня — в попытках удержать на себе его задницу. Где-то там, на площадке, «далеко-далеко», шумели коллеги — их имён Серый в разговорах не слышал, а значит, у них есть немножечко времени. А может, и множечко — кому какая, блин, разница?       — Вот глаза у тебя прям шар… шатрё… Шарё. Блять, — язык у Петровского по-прежнему путался, в узлы прямо во рту превращался — Даня тихонько посмеивался, но слушал внимательно — и всё понимал без проблем. Переводчик с Илюхиного в голове само собой сделался — время помогло, чем смогло. — Ты понял.       — Я понял…       — А эт… — Илья упорно продолжил. — А на вкус ты такой же?       — Не знаю, — снисходительный вздох — проще дать волю случаю, чем спорить с пьяным Петровским. И Серый даёт — позволяет взять верх алкоголю в крови, как уже позволил Илюха. — Проверь.       — Да без б!       Спустя пару секунд вся площадка услышала, как в гримёрке что-то очень громко упало.