Unlove

      Ромин думал. Много. Настолько, что иногда трудно было спать. Самые разные мысли поглощали его изо дня в день, но все они неизменно сводились к одному.       «А что, если...»       Если бы они успели признаться друг другу. Если бы сделали это намного раньше, ещё до того, как начали сомневаться. Был бы у них шанс? Они бы встречались скрытно, оставляя мимолётные поцелуи-бабочки в тихой комнате отеля и переплетая пальцы под столом во время обеда с мемберами, или поделились новостями с остальными, уверенные, что их примут и помогут сохранить тайну?       Ромин может книгу написать со всеми фантазиями, которыми наполнился его мозг, стоило на секунду представить, что у них бы получилось.       Какими бы они были, как себя вели. Какого это, просыпаться рядом с Бэкгёлем не потому, что в номере была лишь одна кровать, а потому, что он имеет на это полное право. Какого это, получать прикосновения старшего, каждое из которых было бы совершенно особенным; получать его заботу, нежность; слышать ласковые слова; чувствовать сердцебиение под своей ладонью;       Но потом рациональность возвращалась. Вернее, Ромин насильно заставлял себя её вернуть, чтобы убедить, что такого исхода не могло быть ни при каких обстоятельствах. Единственное, что изменилось бы - им приказали разлюбить, когда они состояли бы в отношениях. И тут парень отчаянно верит, что то, что произошло, к лучшему. Им не дали почувствовать себя счастливыми, ведь лишаться счастья куда больнее. Они прекратили, так и не узнав, что за чертой, перед которой стояли так долго. Это обидно по-своему, и обида на себя гложет каждую секунду, царапает изнутри, но не так, как разрывало бы сердце осознанием самоличного отказа от отношений.       Наверное.       Бэкгёль избегал. Не самих обстоятельств, в которых они вдвоём оказались, ибо это невозможно.       Тишины. Разговоров с самим собой. Каждый раз, ложась в постель в общежитие, он надевал наушники, включал музыку или чей-нибудь подкаст - содержание, на самом деле, не имело значения - и сосредотачивал внимание на чужом бормотании.       Его извечный сосед Сынёп безумно раздражался сначала.

Ты оглохнуть хочешь?

      Возможно.       Но потом понял, что своей заботой может лишь сломать младшего. Тот ведь не просто так держался на удивление хорошо. После разговора с директором понадобилась всего неделя, чтобы ни у кого не осталось сомнений - всё вернулось в прежнее русло. Они смеялись, как раньше, не создавали вокруг неловкую атмосферу, даже обращались друг к другу за помощью.       Но только на камеру. И на глазах у мемберов. Никто не знает, оставались ли они наедине, ровно также, как не знает, что они в таком случае делали.       Бред.       Конечно, все чувствовали напряжение. Всем было жаль. Но благодаря лёгкости Ромина потихоньку удавалось отпустить ощущение давления. Чхве вообще не отличался от прежнего себя, и с одной стороны это здорово, а с другой... мрачно. Сынёп не знает, что происходило у Ёнмина, но жертвы Бэкгёля ради сохранения жизнерадостности беспокоили.       Сколько он так продержится, Бэкгёль, вечно витающий в облаках? Сколько сможет быть собой, отрезав огромную часть себя ради этого?       И всё же иногда, сквозь маленькую щель в защитной стене, мысли просачивались. И они всегда были об одном.       «Может, удалось бы всего избежать...»       Если бы в тот день он на самом деле спал, чужое признание осталось бы неуслышанным. И тогда, с течением времени, влюблённость сама бы сошла на нет. Ведь невозможно вечно испытывать чувства, о взаимности которых даже не догадываешься, разве нет?       Нет. Рано или поздно Ёнмин решился бы признаться по-настоящему, а может, первый шаг сделал бы Бэкгёль, и тогда всё бы повторилось.       А что ещё хуже - директор мог провести с ними беседу, пока они ещё мучались в сомнениях. Какого это, узнать о чужих чувствах, когда тебе говорят от них избавиться?       Много предположений. Чертовски. Вопросов, на которые им никогда не получить ответа. Наверное, в этом и состояла вся сложность.       Однако сложности созданы, чтобы их преодолевать. Возможно, у них получалось. Не замечать. Скрывать. Не думать. Не любить. Возможно, у них и правда бы получилось.       «Ромин и Бэкгёль»       Другая страна. Аэропорт. Распределение номеров отеля, которое больше никогда не должно было закончится так. Йеджун, невозмутимо складывающий руки на груди.       Ты специально?

Я жертва обстоятельств.

      Нет, ты ублюдок.       В этот день Ёнмин впервые узнал, что способен на подобные эмоции. В этот день Ёнмин впервые нагрубил макнэ.       Прости.

Ты тоже жертва обстоятельств.

И нам всем необходимо из них выбираться.

      «Я лягу на диване»       Тихая отельная комната. Одна двуспальная кровать. Два одиноких человека. Долбанная ирония.       Они не разговаривали. Они разыгрывали спектакль, только на сей раз без зрителей. Нужно что-то из холодильника? Нет; Я пойду в душ первым. Хорошо; Приставка... как-то нет настроения играть. У меня тоже;       «Если что, я у Хёка»       Вот так, Ромин сдался первым. Он постоянно пропадал, слонялся по чужим комнатам, напрашивался гулять со всеми желающими. Делал вид, что так было всегда, что это его нормальное поведение. Что соседи по комнате не должны проводить всё время вместе.       Вот так, Бэкгёль забыл свои наушники. Нет, они лежали в чемодане. Точно где-то там, но искать было поздно. Слишком тихо. Слишком одиноко. Слишком часто приходится говорить "До встречи". Слишком долго сидеть в комнате, потому что идти никуда не хочется. Потому что концерт только вечером. Потому что...       «Давай проведём трансляцию»       Хороший предлог вновь побыть друзьями. Стул и кресло. Неловкое молчание. Нужно всего лишь нажать на кнопку записи. Всего лишь получить мнимое разрешение вести себя как раньше.       И дамбу прорывает. Лучшее время за их проживание здесь. Жаль только, что состоит оно по большей части из воспоминаний о других лучших временах. Ибо сейчас рассказывать нечего.       Мы ходили в магазин. Да, с Ином и Вонджуном; Мы попробовали завтрак и он оказался просто великолепным. Нет, никто не просыпался в этой комнате настолько рано, никто не хотел сталкиваться с этим днём.       Но кроме лжи, они поговорили. Так, словно не были знакомы всё это время, словно проводили разные туры. Подробности с подготовки к концерту, неловкие истории, переживания. Элринг, спасибо за ваши вопросы.       Какой сериал вы сейчас смотрите?       Кажется, они ещё вчера в последний раз проводили вечер за просмотром Тора. Но это было так давно. Настолько, что целиком успела выйти нашумевшая дорама. Что Бэкгёль, оказывается, её тоже смотрит.       Мне плевать на спойлеры, так что пишите всё самое интересное.

Ты гадёныш! Нет, не надо, пожалуйста, ничего писать!

      Выводить старшего из себя, а потом закрывать рукой эти самые спойлеры, потому что знаешь, насколько он их ненавидит. Представлять, что досматриваете сериал вместе, делясь впечатлениями. Кажется, Ромин сошёл с ума. Кажется, смотреть на человека через экран телефона жутко, но зато не противоречит запретам.       Я тебя люблю.       Таких сообщений много. И все они искренние, Ромин не сомневается. Но, решив произнести вслух, слова странным послевкусием оседают на языке. Вязкие, пустые. Глухие - даже эха не образуется, чтобы отразиться от стен и зависнуть в воздухе еле различимым звучанием. Что они значат? В каком смысле написаны? Для кого?       Нет, проблема не в словах. В том, кто их написал. Кто прочитал. А прочитал их тот, кто разучился вкладывать в них нужный смысл. Кто обжегся однажды и больше не позволит себе наступать на те же грабли. Кому не довелось услышать их со стороны, кто не знает, как они должны-       «Я тебя тоже люблю»       Бэкгёль заметил, что Ромин завис, и ответил фанату вместо него. Но кого он пытается обмануть? Потому что Ёнмин слышал.       В этом шуточном тоне он слышал то, отчего кровь начинает бежать по сосудам быстрее обычного. Отчего лицо замирает в нейтральном выражении, будто ему всё равно, отчего чужой смешок и взгляд игнорируются. Как будто всё остальное резко перестает иметь значение.       Даже дураку понятно, как это звучало. Но дураку так же и понятно, что это лишь иллюзия. Ошибка. Нелепость.       Значит, Ромин глупее дурака.       Фанаты посылают сердечки, и у Чхве пестрит в глазах от этих разноцветных смайликов. Ему кажется, что мир - одна большая шутка. Над ним. Что от признания не может быть так больно. Не должно быть так больно.       Но больно. Потому что он должен был услышать эти слова в тот день. Только он. Они предназначались ему. После них должно было быть "И жили они долго и счастливо", а не тишина, щипание в носу и новые трещины на сердце.       Фанаты задают какие-то вопросы, но Бэкгёль слишком занят поддержанием слабой улыбки на лице, чтобы отвечать. Какой же он идиот. Что же он творит. Делает хуже, но кому? Себе. И Ромину, у которого получалось и до сих пор получается намного лучше.       Ему не всё равно, он просто умеет управляться со своими мыслями. Бэкгёлю нравится думать именно так, в моменты, когда от чужого дружелюбия становится особенно холодно.       Заканчивать трансляцию совсем не хочется, потому что стоит нажать на кнопку завершения - и комната погружается в тишину. Они по щелчку пальцев вновь становятся какими-то призраками. Друзья, которые не дружат. Одногруппники, которые боятся представить себя частью чего-то общего.

***

      Бэкгёль убирает телефон в карман, начиная разбирать самодельный сет, состоящий из груды вещей, хитроумным способом расставленных рядом друг с другом. Их окно завешано плотными шторами, но даже так ясно, что по ту сторону уже темно. Небо, почерневшее от отсутствия света, усыпанное тысячами звёзд, и огромный лунный диск - его здесь почему-то особенно хорошо видно. Наверное, красиво.       Бэк медленно передвигается по комнате, занимая себя мелкими делами, а Ёнмин продолжает сидеть в кресле, склонившись набок и упершись в правый подлокотник. Он явно о чём-то думает, сдвинув брови к переносице и поджав губы.       Скорее всего, ищет предлог сбежать на эту ночь в другую комнату. И Сону не может его винить. Наверное, он и сам за то, чтобы остаться сегодня одному. Завтра вылет, и хочется выспаться, а не лежать до утра, исподволь наблюдая за чужой спиной и пытаясь понять - как же, чёрт возьми, с ними могло такое приключится.       Ромин всё ещё сидит, когда Сону выходит из душа, уставший от боя со стойкой косметикой и сожжёнными краской волосами, которые без кондиционера становятся похожими на солому. Чхве поднимает голову, но Бэк не видит, копошась в чемодане. Нужно собрать вещи, все кроме тех, что он наденет завтра и тех, что уже на нём - свободная белая футболка и чёрные спортивные штаны.       Это занимает всего пару минут, после чего на полу остаётся лежать одна единственная зарядка. Бэкгёль окликает соседа, спрашивая, нужна ли она ему, ведь свою он, вроде как, забыл. Но ему не отвечают.       — Ёнмин? — пробует Сону снова, поднимаясь на ноги. Хочется развернуться, но почему-то парень медлит. Хочется окликнуть вновь, но слова застревают в горле.       А потом чужие пальцы мягко касаются спины, пробегаясь вдоль позвоночника и останавливаясь на пояснице. Скользят по бокам, под руками, пока не оказываются на животе. Ромин действует настолько осторожно, будто прикасается к хрусталю, способному разбиться, или к миражу, способному исчезнуть в любую секунду. Он продолжает соединять руки, потому что его друг вновь сел на диету и похудел, пока не обвивает ими всю талию.       — Прости, — Бэкгёль слышит выдох, и в его плечо утыкаются лбом. — Я не смогу.       Лёгкие наполняются запахом ягодного геля для душа, а ощущение чужого тепла забирается под кожу, грея остывшее сердце. Ромин убеждается в своих словах сильнее, и продолжает, пока Сону стоит, задержав дыхание и утопая во внимании, дефицит которого до сих пор не осознавал.       — Не смогу не смотреть, когда одного твоего вида достаточно, чтобы зарядить меня энергией на концерте.       Когда ты такой красивый, стоишь в полумраке комнаты, где только ты и я. Когда твои карие глаза блестят от радости, блестят просто так.       — Не трогать, когда ты рядом, но так далеко.       Когда нужно просто коснуться, чтобы почувствовать себя живым и удостовериться, что это не сон, а реальность.       — Не хочу отдаляться - мы так хорошо друг друга понимали. Не хочу делить комнату с кем-то ещё - мы и так редко оставались наедине. Я хочу как раньше, обмениваться улыбками и беззвучными "файтинг", стоя на разных концах сцены. Смотреть что-то из вселенной Marvel, втихаря объедаясь тем, чего нам нельзя. Ходить по магазинам, выбирая одежду - серьёзно, эти дураки ничего в ней не понимают. — Бэкгёль усмехнулся, тут же всхлипывая. Его плечи задрожали, а голова упала на грудь. Ромин притянул его ближе, теперь полностью прижимая к себе, и зажмурился. — Я хочу как раньше... Нет, я хочу большего.       Стало тихо. Но не так, как было без Чхве, не так, как было перед трансляцией. Теперь комнату поглотила комфортная тишина раздумий. Сону продолжал хлюпать носом, пытаясь переварить услышанное и осознать, что никому из них на самом деле не было легко, что ни у кого не получалось лучше. Ёнмин обнимал его, стараясь насытиться по полной на случай, если это его последняя возможность.       — И что мы будем делать? — вытирая мокрые дорожки на своих щеках, прошептал наконец Бэкгёль. Это было безмолвным ответом, согласием, и на этот раз Ромин смог прочитать знаки.       Выбираться из обстоятельств, жертвами которых стали.       — Для начала я пойду мыться, а потом мы будем спать. На кровати. Вдвоём. — Ёнмин нехотя ослабил хватку, почувствовав, что старший хочет развернуться. Теперь они стояли лицом к лицу, беспрепятственно глядя друг другу в глаза. Чхве невольно улыбнулся, чтобы не заплакать вслед за Бэкгёлем, и произнёс: — Проблемы же... Давай решать их по мере поступления.

***

      Что является самой сложной для выполнения задачей?       Разлюбить того, кого любишь больше всего на свете.       И что же вы сделали?       Перестали тратить остаток наших жизней на размышления о том, что могло бы быть, и полюбили сильнее.