Утонуть

В Париже сегодня дождливо. Саэ не любит сырость. Он кутается в безразмерный свитер, берет со стола кружку с обжигающе горячим чаем, сжимая ее ледяными пальцами в обреченной на провал попытке согреться. Зной диковатого Мадрида уже не кажется ему раздражающим в сравнении с вечной французской непогодой. В углу гостиной прячется портативный обогреватель. Саэ знает, что в каждой комнате стоит по одному такому, итого — пять источников тепла. Шестой все еще на пробежке. Рин греет его промозглыми ночами, когда двух одеял катастрофически не хватает, и тем не менее Саэ трясет ознобом даже в его крепких объятиях. Они определенно отравлены, потому что Саэ задыхается во сне и просыпается, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег, бьющаяся в предсмертных конвульсиях рыба. Он лежит и смотрит в потолок, стремясь силой взгляда расковырять его и до неба добраться, маринуя сознание в навязчивых тревожных мыслях до утра, до розоватой дымки рассвета, протекающей в спальню сквозь жалюзи. Когда яркий мячик солнца показывается в окне, становится легче. Немного. Ладно, не становится. Рядом с Рином Саэ никогда не отдыхает нормально — в мешки под его глазами легко влезет чертова Эйфелева башня. Но он физически не может проигнорировать неизменное грубоватое «хватит уже сидеть, пошли в постель» и занять узкий диван в гостевой спальне вместо того, чтобы осторожно улечься на одну половину кровати, соблюдая разумную дистанцию, а посреди ночи обнаружить себя на противоположной. Приторно-сладкий ягодный чай обжигает горло. Саэ упрямо пьет сквозь преходящее жжение и онемение, жестоко воспринимая боль заслуженным наказанием. Последние два года вся его жалкая жизнь — раскаяние и искупление. От брата он всегда возвращается неимоверно грязным, греховным, таким отвратительным, что самого себя касаться мерзко, в зеркало невозможно смотреть. Саэ однажды разбил одно, надеясь, что вместе с растрескавшимся на сотни фрагментов отражением расколется-разлетится и он сам. Изрезанная в кровь рука и семь лет несчастий — ничто по сравнению с тем, что у Саэ уже за плечами. Вряд ли Рин думает о чем-то подобном, когда целуется с Саэ, когда льнет к нему доверчиво, желая урвать больше откровенного физического контакта. Жар его касаний убивает всякую надежду на спасение из этого пленительного беспросветного ада. У Саэ всегда стоит до цветных мушек перед глазами, но он насильно отдирает Рина от своих губ и глядит настолько незаинтересованно, насколько вообще способен смотреть на человека, которого любит до беспамятства. Незаметно сжимает бедра, отстраняется быстро, задерживая дыхание, чтобы не ощущать умопомрачительный запах чужой нежной кожи. Во взгляде Рина — бесконечное капризное «почему», прямо как в далеком беззаботном детстве, когда Саэ отказывался покупать ему дополнительное мороженое и щелкал задорно по носу, добиваясь надутых щечек и поджатой в приступе обиды нижней губы. Проблема только в том, что сейчас все несоизмеримо страшнее. Теперь это не безобидный фруктовый лед, это — близость с собственным братом. Саэ начинает тошнить, желудок сводит резким спазмом, и летучая радость от того, что не удалось еще ничего съесть на завтрак, мешается с вязкой кислой слюной, скопившейся во рту. Он сглатывает, и живот скручивает новой, гораздо более мощной волной. Приходится отставить кружку и прикрыть стремительно бледнеющее на несколько оттенков лицо ладонью, чтобы прийти в себя. Саэ возбужден и опустошен одновременно. Мимолетная яркая фантазия, — обнаженный Рин под ним, противоречиво отстраненный и остро нуждающийся, медленно прикрывающий глаза, дышащий тяжело, со свистом — и Саэ приходит в себя, коленями упираясь в скользкий кафель уборной. Его мучительно выворачивает чаем и горькой желчью, слизистую языка жжет до рези в рефлекторно слезящихся глазах. Отвратительно, гадко, противно. Саэ сидит какое-то время, склонив голову, приходит в себя не сразу, лишь тогда, когда во рту окончательно оседает неприятный едкий привкус. Медленно поднимается и ощущает сбивающую с ног легкость головокружения, насыщенную пульсацию в висках. Желание вытащить собственный язык и прополоскать его в воде с мылом простреливает затылок, и Саэ идет в ванную. Он торчит перед умывальником, наверное, вечность, тратит почти всю зубную пасту Рина на то, чтобы вычистить рот и зубы до блеска, но даже после пятнадцати минут протирания щеткой десен и использования ополаскивателя омерзительное послевкусие не покидает его. Дурацкая психосоматика, думает Саэ, возвращаясь в гостиную, терапевт предупреждал, что с таким лабильным типом нервной системы, как у него, это не удивительно. Чертовы расшатавшиеся нервы, тянущиеся, будто подтаявшая на жаре кислая мармеладная ленточка. Рин любил такие, когда был маленьким, теперь — терпеть не может. К скрежету ключа в замочной скважине он оказывается решительно не готов. Его лицо еще хранит следы недавней эмоциональной слабости, и Рин определенно заметит — не может не. Он знает Саэ лучше, чем кто бы то ни было, понимает не с полуслова — с полумысли, несмотря на уродливую сцену, произошедшую в прошлом. Как после этого Рин вообще находит силы, чтобы относиться к нему по-человечески? Саэ буквально отрекся от него. Саэ буквально вытер об него ноги. Саэ буквально проигнорировал его успехи и достижения в пользу кого-то другого. И у него нет абсолютно никаких оправданий, Саэ знает. Черт возьми, он сказал, что его блевать тянет при виде Рина, и это не так уж далеко от истины. В прихожей загорается свет. Саэ оборачивается, ведомый странной потребностью просто взглянуть на брата и убедиться, что все в порядке. Рин вымокший до нитки, с него течет, как с бродячей собаки, ненароком попавшей под ливень, вода льется со слипшейся в одну большую прядь челки на лицо, цепляется крупными круглыми каплями за ресницы, и они становятся еще чернее — чернее, чем вьющиеся угольной гарью мысли в голове Саэ. Губы влажно блестят, щеки слегка розовые. Саэ удается сохранить безучастное лицо, но какой ценой — он едва не пробивает ногтями бедро, за которое хватается в чудовищном приступе тошноты и возбуждения. Боль ненадолго отрезвляет и приводит в чувство. Рин опирается рукой о дверной косяк, стягивает промокшие кроссовки, и в широком вороте его олимпийки Саэ видит узкий кадык. Этим мрачным слякотным утром в его спокойных глазах Рин особенно прекрасен. — Оно того стоило? Выглядишь жалко, — подает он голос, пока Рин неспешно раздевается, намекая на пробежку под дождем. — Отвали. Рин вдруг поднимает на него пронзительный светлый взгляд, и в нем Саэ мерещится искреннее беспокойство. Призрачная вспышка исчезает спустя секунду, растворяясь в знакомом раздражении. Прозрачную черту между нежным трепетом и застарелой злой обидой стирает невидимый ластик. — Ты бледный, как поганка, — комментирует равнодушно Рин неестественный цвет его лица, констатируя факт, — Все нормально? — Не твое дело, — Саэ отворачивается к окну, не в силах смотреть на недоуменно застывшего в дверях гостиной брата. Проваливаться в трясину его неловкой заботы — последнее, чего он желает. — Не голодный? У нас остался вчерашний карри. Саэ отрицательно качает головой. Упоминание еды вызывает мгновенное помутнение в глазах и схваткообразное ощущение под реберной дугой. Саэ не уверен, что сможет сейчас сделать хотя бы глоток простой воды. Наверное, он действительно кажется чрезмерно нездоровым — сумрак пасмурного неба оттеняет болезненный цвет его кожи и синеву под нижним веком. Рин, помнится, говорил, что Саэ исхудал в Испании. Тяжело сохранять нормальный вес, когда приступы рвоты после завтрака бывают настолько изматывающими, что невозможно оторваться от туалета даже на пару минут. Рин молчит. Тихий звук его шагов становится ближе с каждым новым стуком сердца, и когда его руки скользят по каменно-напряженным плечам на мерно вздымающуюся грудь, пульс замирает, чтобы спустя один глубокий вдох ускориться резко и забиться жилкой на шее. К ней Рин прижимается губами, и галоп частого сердечного ритма заглушает назойливый шум размышлений. Рин холодный — Саэ тоже, чужие ладони забираются под ворот мягкой кашемировой кофты, почти грудную клетку вскрывают, словно консервную банку, ломают с треском изогнутые дуги ребер. — Рин, это… — его голос опасно клокочет, но всю колючую угрозу, все излишнее волнение Рин слизывает с изгиба плеча горячим языком. — Я хочу тебя, — произносит на одном дыхании, хладнокровно нажимает на взведенный курок невидимого пистолета, приставленного к виску. От проникновенного шепота мозги вышибает так, словно в голову правда стреляют. — Давай переспим. — Нет. Убери руки. — Почему? Простой вопрос, на который у Саэ до сих пор нет внятного ответа. Рин его ожидаемо не слушается, трогает крепкий живот и не обращает внимания на пальцы, сильно сжимающие его запястье, вынуждающие притормозить. — Так нельзя, — продолжает вразумлять Саэ монотонно, боясь, что в какой-то момент не совладает с собственным возбуждением и сдастся на растерзание этим невозможным рукам и губам, потеряется и забудется, окончательно погрузится во мрак. Утонуть в студеной соли морского дна легче, чем остановить решительность Рина. — Мы уже это обсуждали. — Прекрати строить святого, тебе не идет, — он обходит диван спереди и падает приятной тяжестью на колени Саэ, сразу склоняясь над его мертвенно-спокойным лицом, — Почему-то целоваться со мной тебе ничего не мешает. — Это другое, — Саэ и сам понимает, что его аргументы не выдерживают никакой критики, но проигрывать нужно достойно. — Не пизди. Рин чертовски прав. Уже слишком поздно торговаться за жалкие ошметки, оставшиеся от души, отчаянно пытаясь выкупить их у дьявола. Саэ колеблется непозволительно долго, но под гипнотизирующим влиянием выжидающего, требующего взгляда сдается наконец — точным скупым движением опрокидывает Рина на спину, вжимается между охотно разведенных бедер, запускает ладони под футболку и термобелье, наслаждаясь пылающей под пальцами кожей. Он явно спешит; переживает внутренне, что вот сейчас Рин скривится от отвращения и оттолкнет, и вышвырнет за порог вместе с вещами, но тот лишь обвивает руками шею и притягивает ближе, прижимается так тесно, как будто их вот-вот разлучат навсегда. Тихо стонет, когда Саэ дорывается до его белого горла, чистого холста, на котором неровные пятна засосов распускаются соцветиями олеандра. Мраморная бледность и сочные алые кровоподтеки — Саэ не способен оставаться равнодушным. Рину очень хорошо, Саэ очень плохо. Он задирает его одежду и продолжает чертить карту на оголенном торсе — мощные ключицы, маленькие розовые соски и упругие межреберные мышцы, подтянутый живот и соблазнительно выступающие тазовые кости. Саэ ласкает ямку пупка языком, параллельно с томными поцелуями стягивая с Рина сразу шорты, спортивные леггинсы и белье. Он приподнимается, помогая, и его вставший член трется о грудь Саэ. Обхватить его ладонью и провести вверх к головке кажется верным решением — до тех пор, пока Рин не закусывает нижнюю губу и не прогибается в пояснице. От себя становится гадко, от заведенного до предела Рина — приятно и тепло. Саэ подтягивается выше и целует, затыкая вопли своих внутренних демонов. Чужой язык с готовностью проскальзывает в рот, вкус мятной зубной пасты и сладковатый от витаминного коктейля, который пил Рин перед тренировкой, кружит голову. Ту пошлость и развязность, которую вытворяют их плотно сплетенные языки, нормальным поцелуем можно назвать с трудом. Саэ отстраняется, когда с паническим ужасом осознает, что последнюю минуту просто трахает Рина в рот. Видимо, испуг отражается в его блестящей радужке, потому что Рин протягивает к его щеке руку. — Хватит думать, — гладит большим пальцем по скуле, заправляет за ухо лезущую в лицо Саэ прядь, — Мы все делаем правильно. Нет, блять, нет, шипит он в живот Рина, ощущая себя поразительно безвольным перед сбивающимся, дрожащим голосом и отравляющими касаниями. Если родители узнают, чем они занимаются наедине, им конец. Если добропорядочные соседи-французы Рина заподозрят, что в постели он отнюдь не с девчонкой, им конец. Если их вдруг случайно снимут вместе, им конец — желтая пресса разорвет их в клочья, и даже лучшие европейские юристы ничего не смогут сделать. Похоже, Рин задумывается об этом в последнюю очередь. Он вертит Саэ, как хочет, искусно манипулирует, как и своими игроками на поле, тянет за тонкие нити, эгоистично подчиняя чувства Саэ себе. Будь на месте Рина кто-нибудь другой, наглец не досчитался бы зубов и пальцев. Скрещивает лодыжки за спиной и стонет-стонет-стонет, занимая собой практически все место на небольшом диване. Великолепный и пленительный. Гребаный провокатор. Саэ широко обводит головку языком, собирая с нее солоноватую смазку. От разгоряченной кожи терпко пахнет свежим потом, и Саэ шумно вдыхает через нос, жадно заполняя легкие слабым мускусным ароматом. Рин дергается в хватке его рук, но не отстраняется, сглатывает гулко и зовет по имени, закатывая глаза, стоит Саэ длинно облизать член по всей длине от самого основания. Его голос откликается чем-то нехорошим, гадким внутри. — Саэ, — стонет Рин глухо, судорожно хватаясь за маленькую декоративную подушку за головой, видимо, боясь, что в противном случае он вцепится в его волосы и сдерет с головы скальп, — Саэ, что ты делаешь? Вопрос висит в воздухе до тех пор, пока Саэ не берет член в рот, заглатывая практически до половины. Обводит языком головку, грубо давит на небольшую щель сверху, помогает себе ладонью, щедро размазывая по стволу слюни и предэякулят, полностью игнорируя низкие охи Рина и его смущенно-пронзительное «не останавливайся, Саэ, блять, прошу». Ему не нравится, что Рин ругается, но остановить его сейчас Саэ не в силах, особенно учитывая то, как великолепно он раскинулся перед ним, как чертовски соблазнительно блестят от пота сильные бедра, как встрепанные влажные волосы застилают сверкающий взгляд. Саэ чувствует себя невероятно грязным, аморальным, извращенным ублюдком, и тем не менее продолжает упиваться отвращением к собственным действиям. Ему так же сложно отказаться от Рина, как заядлому наркоману — слезть с иглы. Понимает неожиданно ясно, заглядывая брату в лицо, что ему никогда от этого не отмыться, ни за какие деньги не успокоить взбунтовавшуюся совесть, не спрятаться от навязчивого желания содрать с тела абсолютно всю кожу и отрастить, словно скользкая змея, новую, чистую. Он вконец искалечил-изломал собственную жизнь и теперь безжалостно рушит чужую, жалко оправдываясь тем, что Рин тоже хочет его. Плевать, насколько призывно он раздвигает перед Саэ ноги, насколько умоляюще, жалобно он стонет и насколько сильно у него стоит — Саэ старше, опытнее, он более зрелый, и именно он должен сказать «нет» за них обоих, если уж Рин не в состоянии оттолкнуть его и воспротивиться. Это ответственность Саэ, и право трусливо перекладывать ее на чужие плечи у него совершенно точно отсутствует, только он уже. — Точно? — запоздало спрашивает Саэ, с невероятным трудом отвлекаясь от вылизывания гладкой кожи мошонки. Рин смотрит на него долго-долго из-под пушистых ресниц, вздыхает странно и потерянно, словно окончательно решается на что-то. — Да, — забивает он последний гвоздь в крышку гроба Саэ, — Хочу с тобой. Это длинное молчание перед ответом объясняет абсолютно все, но Саэ эгоистично интерпретирует заминку в свою пользу, зная прекрасно, что Рин сомневается. Если бы только он отказался, если бы силой оттащил Саэ от себя, если бы обматерил грубо и ударил, стало бы несоизмеримо легче, но Рин принимает происходящее как данность, и это не оставляет Саэ ни единого гребаного шанса. Он обязан, несмотря на чужое желание, остановиться, встать и уйти, уехать, улететь, уплыть — что угодно, лишь бы оказаться от Рина подальше, и как можно скорее. То, что он делает в итоге, идет вразрез с тем, что должен — крепче подхватывает Рина под бедра и широко проводит языком по члену, вновь вбирая в рот головку. Тот толкается ему навстречу, хрипит придушенно, мечется беспорядочно, комкая в ладонях синтетическую наволочку, блаженно вытягивает сильные ноги. Саэ старается не смотреть, чтобы не вязнуть глубже в липкой грязи, но его глаза непроизвольно тянет к Рину, словно мощным неодимовым магнитом. То, что он видит, гоняет вдоль позвоночника колкое вязкое возбуждение. Рин нереально красивый всегда и везде, но в моменте Саэ понимает это особенно остро. Трогательно краснеющие коленки, аккуратная дорожка темных жестких волос, спускающаяся от пупка, подрагивающие длительным напряжением массивные бедра, приоткрытый рот, к которому до боли хочется прижаться. Он сошедшее с полотна умелого художника прекрасное наваждение, он сильнейший яд, постоянно вызывающий остановку сердца, он божественная сила, возвращающая к жизни лишь одним прерывистым вздохом. Рин — величайшее благословение Саэ и его страшнейшее проклятие. Саэ остервенело бьет по внутренним тормозам вновь и вновь, только их не существует в принципе. До точки невозврата остается одно неосторожное слово, одно непреднамеренное движение — что-то, после чего Саэ не сможет нормально контролировать себя, даже если захочет. Черт возьми, если он не прекратит сейчас, то не прекратит больше никогда. Он начинает отстраняться, чтобы пресечь эту обоюдную мучительную пытку, но Рин играючи превращает его намерения в сухой серый пепел и развевает по ветру, пока Саэ бережно собирает его и сохраняет где-то под сердцем. Сила воли, повторяет он судорожно, сила воли, Саэ, давай, ну же, просто убери от Рина руки, нет ничего проще, чем не трогать его. — Саэ, — вдруг сорвано просит-стонет он, прижимаясь теснее, и его член проникает глубже, — Еще-е-е-о-ох! От этого тихого, проникновенного звука внутри что-то с треском надрывается, и Саэ думает, что теперь физически не способен отстраниться и жестоко покинуть Рина, такого беспомощного и нуждающегося в нем. К горлу хлесткими волнами подступает изводящая тошнота, и не только из-за глубоко скользящего члена. От собственной ничтожности и распутности омерзительно скребет в груди, ненависть нарастает по экспоненте и не достигает пика, потому что границы попросту стерты. Душа неистово горит синим пламенем, и в диком пожаре исчезают последние крупицы здравого смысла. Саэ пытается отвлечься на ощущение распирающего глотку члена, стекающей по подбородку слюны и рефлекторно наворачивающихся на глаза, неприятно щипающих слез, но в голове упорно не проясняется, стоит густой туман, мешающий внятно и четко мыслить, сжирающий разум Саэ по кусочкам. Он будет гореть в аду. За двоих. Вечно. Саэ готов принять эту участь. Рин такой чувствительный, что ему не нужно много. Горячая сперма обжигает слизистую глотки, но Саэ упорно не отстраняется, пока не начинает натурально задыхаться. Он не мазохист, просто за запретное удовольствие он привык расплачиваться по полной. Рин выглядит ошарашенным и растерянным, оглушенным неожиданно настигнувшим оргазмом. Смягчившиеся черты лица, влюбленный взгляд. Саэ глотает все до последней капли, и его снова тошнит.