Доказательство Выживания

Мэтт не хотел их видеть. На самом деле не хотел. Он не будет лгать и говорить, что ему не любопытно, потому что можно строить тысячи догадок относительно того, почему Эндрю носит эти повязки, и все равно он не знает точной правды. Раньше у них были теории, когда они на полном серьезе называли его Монстром, до того, как человеческий ураган Нил Джостен пронесся и сорвал ставни, которые от всего мира скрывали способность Эндрю любить. Популярное предположение состояло в том, что нарукавные повязки должны были помочь другим различать близнецов. Дэн решила, что это из-за того, что он мерзнет. Эллисон считала, что это просто странный выбор моды. Мэтт любил шутить, что у него есть смущающее родимое пятно или плохая татуировка, которую нужно скрыть. Рене сказала, что если бы она была женщиной, делающей ставки, она бы поставила деньги на то, что в них его ножи, это нервирует, потому что у нее самые высокие шансы оказаться верной. Мэтт не знал, чего он ожидал, но это было не то: День вторника, и в раздевалке стоит характерная влажность. Остальные вышли вместе; Дэн, вероятно, ждет его в соседней комнате, но Мэтт не торопится, укладывает волосы так, как ему нравится, без Аарона, который добродушно обвиняет его в самолюбии. В последний раз аккуратно поправив прическу, он отходит от ряда зеркал над раковинами и направляется к шкафчикам, чтобы забрать свою сумку. Оказалось, он здесь не последний. Светловолосая голова склонилась над собственной сумкой, роясь в ней. Черная футболка, темно-серые спортивные штаны, голые руки. — Привет, Аарон. Я думал, ты... о, черт. В мгновение ока Мэтт осознает, что Аарон, сопровождал неразлучный дуэт Кевин-Нил после тренировки в фойе, и Аарон плелся за ними с кислой миной. Когда Эндрю выпрямлялся — единственный признак того, что Мэтт удивил его, это небольшая заминка плеч, — взгляд Мэтта остановился на участке бледной кожи, который при любых других обстоятельствах был бы закрыт этими таинственными повязками. — Бля—дерьмо—извини, — выпаливает Мэтт, поворачиваясь всем телом в сторону. Ответом Эндрю был лишь резкий шорох ткани, когда он, по-видимому, надевает свои повязки, чтобы скрыть шрамы. Потому что это то, чем они на самом деле были: шрамы. Их образ, наложенный на видение Мэтта, пробирает его до костей. Даже когда он смотрит на дверь раздевалки, все, что он может видеть, — это серию параллельных линий на внутренней стороне рук Эндрю, аккуратных, как отметки для подсчета очков. Мэтт застыл еще надолго, после того как пространство за его спиной стихло. Мэтт считает, что так долго держаться спиной к Эндрю кажется неразумным, как идиоту в фильме ужасов, который не понимает, что злодей прямо за ним — но, с другой стороны, Эндрю на самом деле не достоин называться злодеем. Его не было некоторое время, как команда коллективно поняла, что его лекарства были не тем, в чем он нуждался , что он способен заботиться о людях, что он защищает от ошибок, но склоняется к насилию только тогда, когда те, о ком он заботится, подвергаются угрозе. Именно из-за этого зверского чувства ответственности он размахивал спидболами перед Мэттом. Эндрю увидел, как близко к краю обрыва подошел Мэтт, прежде чем Мэтт сам это заметил. У Мэтта случился рецидив, а затем его отправили на детоксикацию, настолько адскую, что он поклялся, что никогда больше этого не сделает — и все это благодаря Эндрю, чтобы Мэтт случайно не соблазнил своего близнеца вернуться к этим вредным привычкам. Как бы хреново это ни было, какими бы ужасными ни были недели, последовавшие за той ночью, это сработало. Мэтт не может найти в себе сил винить Эндрю за это. Эти шрамы, однако…они не совпадают ни с чем из того, что, как думал Мэтт, он понял об Эндрю. Секунды тикают, неся с собой череду вопросов, которые Мэтт ненавидит за то, что их задает ему его мозг, потому что это именно те вопросы, которые, как он знает, возникают у всех остальных, когда их внимание задерживается на его отметках — когда ты начал? Как часто? Ты все еще этим занимаешься? Почему ты это сделал? Чем я могу помочь, как я могу помочь, я могу помочь? Все это вызывало неприятную жалость. Никто никогда не знает, что сказать. Вот почему Мэтт ничего не говорит. Тишина затягивается. Холодный, неопределенный страх сжимает его грудь. Единственное, что он понимает, это необходимость согласия Эндрю, о чем свидетельствуют те несколько раз, когда Мэтт видел, как Нил наклонялся к Эндрю и ждал кивка, прежде чем прикоснуться. О ноже в спину в отместку за то, что он мельком увидел такую уязвимую часть Эндрю без разрешения, похоже, не может быть и речи. — Бойд, — говорит Эндрю, что Мэтт нерешительно воспринимает как приглашение развернуться. Нарукавные повязки надеты, надежно закреплены на месте, как будто их изначально никогда и не снимали. — Прости, — снова говорит Мэтт. — Я, типа, не пытался разглядеть. Я даже не знал, что ты здесь. Эндрю уставился на него, ничего не понимая. Пальцы одной руки подергиваются, как будто им не хватает оружия — Мэтт с беспокойством вспоминает теорию Рене о нарукавных повязках, выполняющих роль ножен. Хотя Мэтт надеется, что ножи не будут вмешиваться, ситуация вышла за рамки его обычной системы отсчета реакции Эндрю. Возможность кровопролития занимает значительное место в пустой комнате. — Разве ты обычно не берешь их с собой в душ? — тихо спрашивает Мэтт, указывая на свои руки. — Я имею в виду... я никогда не видел тебя без них. Каждый раз, когда Мэтт видел Эндрю после душа с тех пор, как он стал Лисом, это были мокрые волосы и полотенце с нарукавными повязками. Мэтт мог бы подумать, что он моется в них, если бы не тот факт, что они всегда сухие. — Я забыл их, — тон Эндрю ничего не выдает, но в его позе нет никакого видимого намека на угрозу. Часть напряжения в Мэтте спадает. — Что ж, в следующий раз, то есть, если следующий раз когда-нибудь будет — просто крикни, и я их тебе принесу. Не парься. Эндрю так долго удерживает взгляд Мэтта, что страх получить удар ножом снова охватывает его. Однако, в конце концов, Эндрю коротко и натянуто кивает. — И я, эм, никому не скажу, — добавляет Мэтт. — На случай, если ты беспокоился об этом или о чем-то еще. И снова ответа нет, но Мэтт взял то, что может получить. Четыре слова и кивок в знак признательности — это больше, чем кто-либо из старшекурсников, за вычетом Рене, получает от него в большинстве случаев. С неловкой улыбкой Мэтт закидывает сумку на плечо и направляется к двери. — Обычно ты напеваешь. Мэтт останавливается, внося мысленную поправку: семь слов. — Что? — Ники поет. Аарон разговаривает сам с собой. Кевин топчется. Первокурсники никогда не затыкаются. Ты напеваешь. Но тебя сегодня не было. Вот почему я не знал, что ты здесь. Неловкость в улыбке Мэтта тает. Он не утруждает себя подсчетом количества слов, но считает, что это больше, чем Эндрю сказал Дэн и Эллисон за последнюю неделю, вместе взятых. — Я запомню твои слова. В следующий раз, когда я подумаю, что здесь один, я устрою лучшее представление в своей жизни. Мэтт не уверен, что ему почудилось удивленное фырканье Эндрю в ответ, но он не оборачивается, чтобы проверить. Он довольствуется жизнью в приятном неведении.