Du är min Katastrof.

Воздушная сладкая вата растеклась мягкой белизной по светлому весеннему небу, с каждым новым порывом ветра удаляясь всё дальше к горизонту. Несколько таких порций облаков уже успели скрыться из виду, оставив за собой лишь едва заметную полупрозрачную тропинку. У неё нет начала, как и нет конца. Невнимательный наблюдатель наверняка и не заметит её, посчитав отпечатком некогда перерезавшего собой небо самолёта. Другие сгустки ваты, минуя полосующие просторный небесный океан лучи солнца, скатывались вниз, соединялись в более крупные общины, путешествующие по бескрайнему небу. Совсем скоро они присоединятся к уже ушедшим облакам, примут коралловый оттенок и спустятся в неизвестность, пропуская в небесный зал сестру дневного светила — Луну. Их место займут новые, более свирепые и мрачные собратья, коршунами летающие вокруг сверкающего земного спутника, и такой распорядок будет из раза в раз повторяться, пока Вселенная открыта людскому глазу. Грохот, в сознании отпечатывающийся непрекращающимся эхом, разрезает собой идиллию весеннего дня, отравляет взошедший на бис после зимней спячки воздух, пропитанный насквозь туманными шлейфами горящей травы, свежим и ни с чем не сравнимым ароматом опилок едва успевших упасть наземь срубленных деревьев. Один за другим скрываются чемоданы в бескрайней пропасти багажника автомобиля, пополняя запасы и без того огромного множества вещей. Каждая из них принадлежит зверскому олицетворению четырёх стихий — огня, воздуха, воды и земли. Гитары, барабанные тарелки и палочки, педали, усилители, синтезаторы — всё это в выборочном порядке размещается в самом дальнем углу фургона. Там, где царит непроглядная тьма, доступная лишь гулям и их новому хозяину — Кардиналу Копии. — Через пятнадцать минут отправляемся. На перекур, — тонкий стан ведущего гитариста теряется в множестве фигур в разы крупнее, оставляя за собой единственный маяк — запах. От ДьюДропа пахнет сентябрьским пожаром, охватывающим леса, поля, деревни. Пожаром, сжигающим людей вживую, вспарывающим им брюхи в агонии бесшумной страсти, не сдерживаемого желания. Пожаром, несущим за собой цветущие в округе белые олеандры, чьи лепестки, опадая наземь, оставляют влажный алый след, именуемый кровью. Словно по тонкой нити-путеводителю, Эфир, плечами сталкивая друг с другом стоящих поодаль от фургона гулей и гулетт, следует за неспешно превращающимся в призрачный силуэтом Содо. Вслед за ним по уже расчищенной дорожке ступает и Свисс, в правой руке сминая потрёпанную прошедшими днями пачку особо крепких сигарет. — Дед опять опаздывает, — уведомляет коллег мульти-гуль, спиной касаясь холодных кирпичей — отделки одного из немногочисленных зданий поодаль от стоящего в самом пекле фургона. Его маска съезжает вверх, оголяя нижнюю часть лица. Тонкие, совершенно аккуратные губы, украшенные следами уже заживших ран от острых клыков, принадлежащих гулю, обхватывают собой фильтр вынутой из тёмно-синей пачки сигареты, — Какой кретин придумал жару… Противоположный конец сигареты загорается ясным пламенем, в следующий же миг приобретая пепельный окрас и постепенно потухая, и оттягивает за собой шлейф светло-серого дыма. ДьюДроп, сморщив нос, от чего тот мгновенно покрылся рельефными складками на переносице, отворачивает голову в сторону, ближе к молчаливо стоящему Эфиру, и показательно цокает языком, ударяя тем о верхнее нёбо. — Ну и вонь. Что за гадость ты куришь, чёрт тебя дери? — В ответ следует такой же недовольный кивок головой со стороны Свисса. Мульти-гуль демонстративно делает несколько приставных шагов в обратную сторону, отдаляясь от возмущающегося товарища, и вновь втягивает в себя клуб дыма. Дым рассеивается по воздуху совсем неспешно, словно бы нарочно застревая в невидимых проволоках, какими тот был пронизан, и, как назло, катится целой армией в сторону небольшого гуля. — Упс. Извиняй, — Свисс оголяет сверкающие на солнечном свету клыки в наглой полуулыбке, наблюдая за тем, как Содо, окончательно пришедший в ярость, мелкими, но невероятно быстрыми шагами удаляется в сторону фургона, — Истеричка. — Зря ты так… — Наконец подаёт голос и стоящий рядом Эфир, заведя обе когтистые руки за спину, — От тебя и вправду потом воняет сгоревшей бабулей, — его голос, подобно бархатному покрывалу, окутывает стан гитариста с головы до пят, прижимает собой, создавая незримый компресс, согревает. Приятный баритон громом разразился, и таким же громом стих, оставив после себя лишь острое послевкусие, желчью растекающееся по светло-серому языку мульти-гуля. Свисс сводит под маской брови к переносице, из отчётливых прорезей глядя на коллегу несколько возмущённо, однако сигарету всё же тушит, горящим концом прижимая к кирпичу. — Пошли, догонять твоё вопящее бедствие будем, пока оно не нажаловалось папуле. |På ett hotell| — Да-да, ставьте к стене. Поближе, чтоб не грохнулась, — пальцы с золотистыми когтями на концах, из раза в раз сгибаясь и разгибаясь под несуществующий ритм медленного танца мотыльков, выползающих в холодные июльские ночи, указывают поочерёдно на каждый из предметов, стоящих у входной двери в номер, после чего помощники, нанятые самим Кардиналом, словно пчёлки-трудяги, обхватывают их своими длиннющими руками и, подобно громадному экскаватору, перетаскивают в другой конец комнаты. Номер, доставшийся ДьюДропу, язык не поворачивался назвать просторным, богато обставленным или, не дай Антихрист, уютным: двуспальная кровать, разместившаяся у одной из стен прямоугольного номера пятнадцать на двадцать, была главным его достоянием — всё остальное кишило своей невзрачностью и необузданным желанием устроить переполох. Гуль, разместившись на широком подоконнике у такого же широко окна, заводит обе руки за голову, резким движением пальцев приподнимая маску, а после и вовсе позволяя ей сползти с худого лица, дабы разместиться рядом с тонким бедром, по правую сторону от него. — Уверен, что не хочешь ко мне перебраться на эту неделю? — Широкое мужское плечо утыкается в дверной косяк, прижимая тот собой. Эфир, следуя примеру гуля поменьше, точно такими же незамысловатыми жестами освобождается от начищенной с утра маски, оставляя ту на одном из усилителей, и неспешно движется в сторону товарища, обе руки скрестив привычным жестом за спиной. — Ага, чтобы выслушивать потом от Свисса сопливые сплетни про двух голубков. Нет, обойдусь, — он фырчит себе под нос, отвернувшись к окну. Взгляд улавливает едва отличимую в толпе незнакомцев фигуру: мужчина в красной сутане, судорожно прихватывая ладонью головной убор того же цвета, что и остальное одеяние, беззвучно размыкает уста, жестикулируя свободной рукой настолько активно, что кожаная перчатка, кажется, готова вот-вот слететь со вспотевшей ладони, — Глянь-ка. Дед разорался, — Эфир облокачивается поясницей об подоконник, разместив по его краям свои крупные ладони таким образом, чтобы те не скользили, и, повинуясь, заглядывает в одно из окон. Выразительные губы растягиваются в презабавной улыбке, обнажая один из клыков, что торчал заметнее своего близнеца, расположенного с противоположной стороны широкой пасти. — Интересно, что на этот раз? — Да как всегда. Приехали слишком рано. Слишком поздно. Не приехали. Приехали, — сбивчивый смех разражается в пустующей комнате, озаряя её внезапно просочившимся солнечным светом, исходящим от самого Содо. Звезда-гигант же давным-давно скрылась за горизонтом, уступая место своей противоположности — Луне. День сменяет ночь, образуя на небе вкрапления в виде сияющих душ — звёзд. Каждая из них, должно быть, означает что-то своё, неповторимое и неясное для всего человечества, ведь у всех понятия разнятся, как и трактовки. Быть может, на том конце света и нет никакой «Большой Медведицы», её дитя, «Малой», быть может, люди считают созвездие самым обыкновенным совпадением… Дью сморил сон. Совсем бледное, худое лицо приняло облик засыпающий: отяжелевшие веки невольно прикрывались, от чего вздрагивали длинные рыжеватые ресницы, обрамляющие их, а тёмные губы расслаблялись, не будучи более зажатыми в стальные оковы недовольства. Гуль, устроив голову на плече друга, сидящего поодаль от него всё на том же подоконнике, сладко зевал, прикрывая уста ладонью, и невнятно шептал немыслимое в ответ на чужие поглаживания по плечам, предплечьям, спине. Им не требовался диалог. Эфир ласково приобнимал маленького гуля за плечи, стараясь дышать одной лишь диафрагмой, дабы плечи не вздымались лишний раз, тревожа уставшего ДьюДропа своей непокорностью, и глядел на то, как один за другим загорались в городской ночи фонари на столбах.