Кислота внутри

      Дождливый май нагоняет серые тучи, хочет испортить настроение всем и сразу, но этот парнишка не убиваем. Его белые ботинки беззаботно влетают в каждую лужу. Плевать, что испачкается: это все потом, там, в далеком будущем. В будущем, где у него ежедневно заказывают замысловатые портреты, от неудобного стула чуть болит спина, птицы в пять утра щебечут и не дают заснуть… И все это приправлено таким легким, неуловимым и мимолетным чувством свободы.       Но это все в будущем.       А сегодня только закончилась пятилетняя каторга. Ну ничего, тоже результат! Юноша налегке скачет подальше от громоздкого серого здания, совсем не похожего на его натуру. Гогочет во всю и тычет средним пальцем вслед, из-за чего чуть не попадает под машину. Он бежит по мокрому асфальту и задирает голову вверх, к хмурому небу. Легкие наполняются свежим, как ощущение от окончания учебы, воздухом. Пока все богатенькие и надменные сверстники собираются в дорогущих ресторанах и лицемерно оплакивают «лучшие годы» в университете, он на всех парах летит к маме, показать, что все ее надежды были не напрасны, а обвинения ложны.

***

— Здравствуй, Николя. — Женщина тянет к высокому парню в проходе свои морщинистые руки. Целует в обе щеки, поправляет красные очки и выжидающе смотрит. — Ну я же просил не называть меня так… — Он грустно смеется и проходит в дом.       От парня веет влагой и холодом. На коричневый махровый ковер с дружелюбной надписью «добро пожаловать!» стекают едкие капли грязи. Коля топчется на месте, стыдится этого, совсем как маленький. Скидывает несчастные кроссовки с ног и подлетает к зеркалу. Поправляет растрепанные пряди белобрысых волос, переводит взгляд на маму.       Они удивительно похожи. Иногда Николаю казалось, что мама родила его сама, и никакой горе-отец в этом не участвовал. Этот белоснежный блонд, которые легко можно было спутать с сединой, достался юноше именно от нее. Вымахал он, правда, под сто девяносто, пока старушечка стремилась вниз и была ниже головы на три. — Ну что? Как дела? — Спрашивает мама. И парень сразу понимает, что речь не о его состоянии, а о кое-чем другом, таком далеком и чужом.       Они стоят друг напротив друга еще пару минут. Гоголь прячет руки за спину и тупит взгляд в пол. Переминается с ноги на ногу. Мать скрещивает руки на груди и тяжело вздыхает. На секунду кажется, что все родственные связи искоренились, и сейчас это не милая семья, а строгая учительница и провинившийся ученик. Парниша неестественно скован. Он делает неуверенный шаг вперед и протягивает из-за спины не крупный картонный прямоугольничек, который очень скоро окажется какой-нибудь подставкой под горячее. Женщина выхватывает документ из рук и вертит его, разглядывает. Пальцами изучает каждую складочку, раскрывает и пялится на внутренности. Недовольно захлопывает и еще раз всматривается в обложку, будто не верит своим глазам. — Синий, значит… — Мам, это просто—… — Никаких «но»! Мы сотни раз разговаривали на эту тему. — Ты же знаешь, что я все учу… Эти безмозглые старикашки, они вечно меня валили… — Повыражайся мне тут! — на секунду ее волосы встают дыбом. — Готовиться лучше надо было! Гоголь произносит еще пару невнятных междометий и огорченно вздыхает. — Я же стараюсь… — Плохо стараешься! Значит так, с сегодняшнего дня я запрещаю тебе даже прикасаться к своим мольбертам. Хоть бы отца пожалел… Но мертвых не жалеют. Уничтоженный, Гоголь вылетает из старой хрущевской квартиры. Из-за слез в горло выползает мерзкий острый ком. Легкие сковываются ржавыми цепями. Сейчас бы домой, в темный уголок, к родным краскам и холстам.       Но мама… Мама, мама, мама. Блять, он ведет себя как реальный задрот. Похоже, сепарация прошла не совсем успешно, вернее, ее совсем не было. Он постоянно, еще с самого детства, просит одобрения матери и не может отвязаться. Подавляет эмоции и хочет быть лучше. Однажды, маленький Колька в двенадцать лет открывает для себя замечательное хобби и способ самовыражения — рисование. Идеи рождаются одна за другой, рука постепенно набивается и вот он уже оканчивает художественную школу с отличием. Его уносит течение бурной реки мечт и стремлений, но в один прекрасный день на нее из ниоткуда падает отцовский камень преткновения со своим «пойдешь на химика, весь в меня будешь».       Истерика, ненависть, боль. Семнадцатилетний Гоголь намного меньше уделяет времени своему творчеству, он весь насильственно завален ебучей биологией, физикой, химией и прочей дрянью, которая его никогда не интересовала и не заинтересует. Когда он все-таки поступает в проклятый университет, отец получает серьезную производственную травму. Становится абсолютно другим человеком.       Оставшиеся пару лет до поступления парень помнит как в тумане. Он много раз срывался на запрещенных веществах. Болезненная эйфория — все, что осталось в памяти от студенческих дней. Сейчас это, конечно, в прошлом, но забыть такое невозможно. Все эти страдания, ненависть к себе, закапывание талантов только ради одобрения… Разве это стоит убитой психики?       Гоголь хочет лишь простого материнского понимания. С самого детства он старается быть лучше, выше, сильнее. Хочет угождать родителям — это ведь все, что нужно, дабы его признали. Коля знает, ему виднее. Простая человечность кажется ему недосягаемой. Быть мягкой игрушкой в руках родственников без мнения и голоса, безбожно потакать и жить не свою жизнь — неужели только после этого можно стать достойным любви?.. Старый автобус с грохотом захлопывает двери. Выбивает из мыслей, приводит в чувства. Дает мощную пощечину, после которой Гоголь вытирает пару капнувших на темную рубашку слезинок. Перекладывает белую косу на плечо и уставляется в окно. Больше не думает ни о чем. Скорее домой, к любимым картинам.

***

Тяжелый транспорт останавливается на последней остановке. Парень был последним живым объектом здесь, не считая водителя. Хотя, из-за его механических движений и стеклянных глаз, смотрящих в самую душу через экранчик зеркала заднего вида, в живости можно было усомниться. Гоголь тяжело поднимается с самого последнего сидения и, оплатив, наконец выходит на свежий воздух.       Пасмурное небо еще не успело рассосаться, но на улице по-летнему светло. Пара изворотливых воробышков игриво чирикают и носятся из стороны в сторону. Единственное явление, вызвавшее за сегодня улыбку. Коля еще пару секунд смотрит на их брачные игры, а после выдвигается домой. Однотипные хрущевки мелькают где-то за пределами разума, как фоновые картинки. Даже не верится, что в каждой из этих квартир живет какая-нибудь многодетная семья, пара пенсионеров или такой же одинокий юноша с разбитой мечтой. Люди мимо летят как-то сквозь. Кажется, Гоголь сейчас находится в астрале, там, высоко в небе, в умиротворении и спокойствии, а здесь на земле машинально передвигает конечностями его туша. В таком состоянии забытия парень добредает до дома. Железная дверь скрипит проржавевшими петлями, стонет и плачет. Одежда сама сползает на пол, голое тело обдувает легкий сквознячок. Коля забирается в чугунную ванну, чувствует, как на нежную кожу попадают капли обжигающей воды. Через пару минут вода заполняет все пространство и, наконец-то, Гоголь попадает в настоящую негу. Он варится в кипятке до самого покраснения кожи и учащенного сердцебиения. Час, два, а может, и всю оставшуюся жизнь. Пока в маленьком санузле слышно только свое дыхание и мысли, он успевает размышлять о наболевшем. Надо же, только переступив порог дома он совершенно забыл, что окончил сегодня институт с синим дипломом. Когда-то в далеком прошлом этот этап казался финальным. А что по факту? Только хуже…       Гоголь дергается. Онемевшими конечностями с трудом чувствует, что вода уже остыла. Ему опять приснился какой-то неприятный сон про маму. Парень вылезает из обшарпанного чана, сливает воду и кутается в махровое полотенце. Усаживается на большой дряхлый диван и некоторое время смотрит в белую стену. Надо же, его квартира совсем пуста — кроме непонятных психоделических картин, б/у кофемолки и дивана с погнутыми пружинами в ней нет, по сути, ничего.       Легкая дрожь пробегает мелкими мурашками по распаренной коже. Парень переодевается в домашнее: помятую дырявую футболку с нелепой надписью и выцветшие клетчатые штаны. подходит к единственному окну в своей однушке-студии и вглядывается в густоту ночи. Часы показывают второй час ночи, конечно, в это время уже никого не видать, но что Николай там ищет? Так впивается взглядом, не отлипает. Тяжело дышит. Чего хочет? Ответа? Совета? А может, он просто прячется от себя?       Вдруг вскрикивает что-то визжащее и безбожно орущее, выдергивает из тяготы мыслей и возвращает в суровую реальность. Это нечто разрывается в крике так, что Колька успевает испугаться. Сука, да когда же он сменит этот дурацкий рингтон?! — Мама? — голос звучит живо, чуются нотки страха. Он не был готов к такому повороту. — Ты там не рисуешь случаем? — холодно доносится искаженный голос из динамика. Фраза как будто зазубрена, может быть, в ней и была доля шутки, но гоголю она явно не понравилась. — Я по делу. — Второй час ночи… Что-то серьезное? — Я тут вспомнила, у тети Люды нашей сестра есть, сводная, так вот, муженек у нее на заводе работает, а там у них сын директора… Этот… Ну скажи мне, я скажу… — Мама, давай короче. — Ладно-ладно. Подработку я тебе нашла, в общем. Там к какому-то физику-химику лаборант требуется, ну вот, я уже связалась с ним, контактик дала, через недельку выйдешь. Мать тараторит быстро и эгоистично. Парень лишь обреченно вздыхает. Не стоит что-то говорить, он кладет трубку.       С темного двора Гоголь с трудом отводит взгляд и возвращается в свою квартиру, в наш мир. Взгляд цепляется за яркие, совсем не свойственные интерьеру (точнее, его отсутствию) дома картины. На лице мелькает улыбка гордости, когда Коля понимает, что сам сотворил свои шедевры. На секунду он закрывает глаза и представляет себя великим художником в каком-нибудь музее, тайно пришедшим на собственную выставку. Он уже плывет в своих мечтах, но все обрывает воспоминание о телефонном разговоре. Какая-то скучная подработка в гиблой темной лаборатории. Никакого места для творчества, только консервативный трезвый мозг. Именно этого у Гоголя и не хватает…