Кислота внутри

Утро Гоголь встречает в час дня. Конечно, занимался хер пойми чем до трех ночи, вот и проспал соответсвующе. Колючее солнце побеждает шторы и направляется в самый глаз. Парень недовольно ерзает, но мозгу хватило мелатонина, поэтому в сне он больше не нуждается. От нестабильного режима организм функционирует плохо. Болит голова. Николай по привычке смотрит на время, отмечая где-то в дальнем углу мозга, «о, вторая пара началась». Надо же, это все. Больше нет никаких заданий, конспектов. Можно спать сколько душе угодно. Каторга окончилась и стоит вздохнуть свободно. Заспанный взгляд первым делом падает на испещренные цветом картины. Собственноручное производство, гордость. Правда, показывать эти шедевры некому. Никто не оценит по достоинству. Жаль. Он мысленно обводит узоры и случайно видит в них построения атомов химических элементов.       Каторга окончена, в чем проблема? Кажется, тот случай, когда раб смирился и стал зависим от насилия. Мазохист чертов. Да кому, блять, может нравится учеба на естественно-научном факультете?! Гоголь мучительно вздыхает. Что-то еще не отпускает, что-то держит его. Там, далеко, в самом детстве, в его кошмарах и комплексах. Что-то, или кто-то, привязал к его ногам огромные гири родительской власти и запретил двигаться вперед. Такой маленький, глупый… господи, как же легко сломать ребенка.       Парень чувствует слезу на своей щеке. Что теперь делать? Да, учебы нет, все кончено, но кажется, что он не учел свою зависимость от матери. Только по ее прихоти приходится надрываться, вставать с самого защищенного места — кровати — и, рыдая внутри, тащиться на насильную работу.       В нем погубили художника. Гоголь понял это совсем недавно, может, с поступлением в универ, а может, только сегодня утром. В душе метается агрессия и обида. Таких на казнь нужно отправлять — тех, кто талант не уважает. Это же дар богов, любить искусство. Только консервативные, взращенные СССР-ским социализмом люди никогда не поймут, что люди существуют разные. Всех под одно: сын в отца, какой-нибудь инженер или слесарь третьего разряда, а дочь в мать, учительница в школе и бытовая рабыня. Коля рвется от установки таких моральных ценностей. Он либерал и вольнодумец. Если надо, он нарисует огромный баннер, возьмет мегафон и выйдет под окна старой матери с надписями «свободу творчеству!» по всему телу. Только бы вразумить и расслабить. Свобода… Такое легкое и изящное слово. Была бы воля, Коля и имя себе такое организовал. Легкость и независимость — это настоящее призвание. И еще стоит побороться.       И вот, весь такой настроенный и воодушевленный, Гоголь аж подскакивает с дивана. Уже даже рутина кажется не такой скучной. Однако, в холодильнике все еще висит несчастная мышь, поэтому парнишка перебивается бутером из засохшего (слава богу, не заплесневелого) хлеба и маленького кусочка масла. Пока парень вкушает такое божественное яство, на телефон приходит новое уведомление. Оно прислано из старой, давно позабытой социальной сети, которой, кажется, пользуются только наш Гоголь и полтора испанца. Сначала сообщение вызывает радостную улыбку, но постепенно заставляет задуматься.       Гоголь минуту втыкает в светлый экранчик. Вглядывается в темные маленькие буковки. Не верит глазам. user4608 Здравствуйте. Увидел ваши работы. Продаете? По чем стоят? 13:36

Gogarts._

Доброе утро! Продаю. Все цены указаны в описании. Какая работа заинтересовала?

13:40

Дрожащие пальцы быстро набирают текст. Удивительно, что еще кто-то пишет по этому поводу, да еще и с целью купить… Однако, дело тут не чисто. Коля просматривает профиль покупателя и видит в нем пару странных темных фотографий. Они кажутся даже жуткими, стоит только вглядеться — вот-вот сверкнут красные глаза и зубастая улыбка. Парень быстро закрывает профиль и старается не думать о плохом. Клиентская база никакая, так что выбирать не приходится. Ненароком он вспоминает слова матери относительно творчества. Детская обида сидит глубоко в груди, да так, что ее граблями не выцарапаешь. Тоскует по родительскому дому сильно. Там всегда еда, тепло и уют. Иногда еще всплывают в памяти те теплые июльские деньки, когда папа, такой большой, бородатый и испачканный, притаскивал домой громадный арбуз размером с целого Кольку. Мама ворчала на кухне, мол, «недозрелый же еще», и только это казалось самой большой трагедией. Когда вечером они всей большой и дружной семьей сидели за праздничным столом, травя пошловатые анекдоты, а громче всех, конечно, смеялся семилетний мальчик, даже не понимая их смысла и абсурдности. Просто потому что хорошо и весело. Ах, а чего только стоили зимние забавы!.. Любимые Колины саночки, пережившие не одно падение, наверное, досихпор могут быть живы. А те дети, знакомства с которыми начинались с фраз «у тебя красивая формочка для песка, давай дружить?», что с ними сейчас? Лица их размылись тягостью времени, пощаду получил лишь звонкий смех. Все это были знакомства на один день, но кажется, что длились они всю жизнь. Детство, детство… Гоголь, наверное, уже час сидит и тоскливо смотрит на опустевшую детскую площадку. Он представляет на ней маленьких ребят, чья жизнь еще полна красок, чьи сердца еще чисты, а мысли невинны. Господи, как же раньше жить было приятно. Сердце рвется на тысячи крошечных лоскутков от горестного чувства ностальгии. К глазам подступают слезы. Вырывается грустная усмешка. Вспоминать счастливые дни, сидя в прогнившей квартире, будто в клетке, и быть запертым в оковах психических травм и расстройств невероятно больно и обидно. В какой момент все пошло не по плану? На какой развилке был поворот не туда? Почему там — хорошо, а тут — плохо? Так будет всегда? Гоголь не бьется в истерике и не катается по полу. Смирение пришло уже давно. Он лишь громко вздыхает и садится на пол у батареи, прижимая коленки к груди. Погружается в пустоту, в легкий полусон, где его никто не тронет.       Вдруг с телефона раздается мелодичная музыка. Сработала напоминалка в календаре. «Работа»… Работа, работа… Какая к черту работа? Вспомнить удается не сразу. Николай с трудом поднимается, растирает затекшие ноги и продумывает дальнейший план действий. Что-ж, за эти два дня он благополучно забыл абсолютно весь курс химии, начиная с восьмого класса. Скоро выдвигаться… Боже, он же совсем не готов!!!

***

Юноша очень долго трется у зеркала. Что-то высматривает, поправляет. Прихорашивается. Надевает самую более менее сохранившуюся одежду — темные брюки чуть длиннее нужного размера, последний раз они надевались в первый день учебы (их так и не удалось подшить с того времени), белая, без единой складочки рубашка с легкой рюшей у воротника и на рукавах. Любой современный человек назовет такую вещь экстравагантной и вульгарной, может, даже обзовет ее носителя, но Гоголю не привыкать. К тому же, это самое классическое, что есть в шкафу. Коля стучит остроносыми лакированными туфлями по полу, все еще мечется в разные стороны в попытках найти какую-нибудь интересную штучку, дабы улучшить свой образ. Он расчесывает густую копну белобрысых волос и собирает их в высокий хвост. Для вида «умного человека» надевает черные квадратные очки. Ну все, жених! Парень выскакивает на улицу. Держится официально и деловито, но от этого чувствует себя вообще не в своей тарелке. Автобус стремительно мчит его к нужному месту, а с каждым метром все больше нарастает тревога. А что, если не справится? растеряется? Работа же абсолютно не по душе. Одну мораль для себя Гоголь усвоил давно: лучше в нищете, но с любимым делом, чем с отвратной работой, и… в такой же нищете. Голова кружится. Сердце колотится в бешеном ритме. Еще один шаг и лоб коснётся асфальта. Гоголь останавливается и переводит дыхание. Смотрит на руку — она вся дрожит. Чувство волнения сдавливает горло. До здания остается пару десятков шагов, но ноги будто прикованы к земле. Парень чувствует, что опаздывает, но ускоряться совсем не хочется, даже наоборот. Вдруг его наставник окажется злым консервативным старпером? Это же сразу смерть!.. Но как же он ошибался. Тяжёлая железная дверь кажется неподъемной. В просторном холле громадной лаборатории все выглядит довольно строго и стильно. Совсем неуютно. Николай подмечает пару картин и подмечает в них что-то похожее на свое творчество. Выполнены они в одинаковом стиле и формате, только цветовая гамма более гармонична. Уже этот факт немного сбавляет напряжение. Он сжимает кулаки и подходит к милой девушке на ресепшене. — Добрый день. Вы ведь стажер, верно? Проходите в триста пятый, Федор Михайлович вас ждет. — проговаривает она мелодично с широкой улыбкой прежде, чем Гоголю удается что-то сказать. Он пару секунд стоит в ступоре, вякает неуверенное «спасибо» и мельтешит на третий этаж. Ну вот и все. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Конец пришел красочной жизни, да здравствуют пробирки и растворы. Коле хочется плакать от такой несправедливости. Он тихо скулит, пока на него оглядываются некоторые сотрудники. В голове, наверное, в последний раз прокручивается идеальный сценарий жизни, где парнишка видит себя художником-миллионером. Ноги сами несут куда-то, даст бог, зайдет куда нужно. Перед глазами вскакивает цифра «305». Гоголь оглядывает светлую деревянную дверь и берется за ручку. Но все еще медлит, боится. В тысячный раз прокручивает, как правильнее представиться. И вот, он уже одной ногой в кабинете, как вдруг в ключицу что-то больно врезается. — Матерь божья… — незнакомец наклоняется поднять бумаги, и Николаю кажется, что это какой-то другой стажер, что произошла глобальная ошибка и сейчас он полетит домой на крыльях свободы. Но все мечты с треском проваливаются. Мужчина поднимается, и парень ясно видит, что тот старше года на четыре, если не больше. Все, что Гоголь чувствует с того момента — очень странно, страшно и неправильно. Хочется закричать, заверещать и подпрыгнуть до неба. Он чувствует, как сердце снова учащает ритм, но уже от какого-то чувства радости. Совсем не то, что было пару минут назад. Все ощущения уже обостряются, зрачки достигают космических размеров, а в мозг ударяют феромоны, как только парень успевает понять, что находит ученого досмерти красивым. — Здрасьте… Я Коля… — Все формальные, до тошноты отточенные приветствия мигом вылетают из головы, и это все, что удается выдавить из сдавленного горла. Мужчина поднимает голову вверх, потому что Гоголь выше на целую голову. Он щурится, поправляет очки, и парень чувствует, как от таких жестов кто-то шевелится в животе, а может, и ниже. — А-а-а!.. Стажер, ну чего же вы опаздываете! Я уж вас идти искать хотел, — на бледных губах скользит добрая, совсем не такая, как у остальных людей, улыбка. — Проходите, познакомимся как следует… Химик спокойно оборачивается и входит обратно в кабинет, а Николай еле дышит. Он чувствует, как багровеют круглые щеки и кончик носа, как выделяется пот и как часто сокращается сердце. Стоит только сделать шаг, и он упадет. Рассыплется на молекулы, на атомы, и останется навсегда тут, рядом со своим наставником. Гоголь уже сейчас начинает тосковать и совсем не хочет покидать такой в секунду полюбившийся кабинет. Он вглядывается в каждую деталь, в каждый уголочек, но больше всего манит Федор Михайлович. Его волосы кажутся черными, как смоль, но стоит лучу света попасть на кончики, как Коля замечает выцветший фиолетовый цвет. Его профиль выглядит идеальным, и парнишка тут же представляет его на своих мольбертах. Гоголь внимает каждому звуку и жесту. Услаждается легкими усмешками и серьезным тембром. Теперь наука открылась с другой стороны. Тут она яркая, живая, настоящая. Тут волшебные смеси и опыты. За пределами кабинета — скучные черно-белые буквы формул. У парня вот-вот потечет слюна, но сейчас абсолютно плевать, потому что хочется лишь целиком погрузится в этот волшебный мир химии. Только бы рядом с ним. Интересно, а мама обрадуется проявлению отцовских геномов?..