u

князев трясущимися руками пытался открыть мятую пачку сигарет, обнаруженную совершенно случайно. знаете, заначки такие в карманах, которые приятно находить спустя года? так и этот блок нашёлся. андрей еле-еле вытянул тонкую сигарету, чувствуя леденящее желание её выкурить. старая, ещё отцовская зажигалка загорелась с пятого раза, что для дрожащего студента было катастрофически много и отнимало кучу времени. он резким движением всунул конец сигареты в зубы, вдыхая так глубоко, насколько мог, почти закашлялся, пока чувствовал, как горечь табака шаркает стенки горла и опускается на дно лёгких. беспричинная тревога, появившаяся трое суток назад, никак не давала покоя. он не мог работать из-за неё, спокойно спать, есть, да даже ходить по собственной квартире. спал за последние три дня в сумме он часов десять, совсем ничего не ел, потому что саднящее чувство давило все естественные потребности, сильнее всех — ощущение голода. он редко чувствовал себя настолько отвратительно. плохое иногда случается и это нормально. но когда ты сидишь в замкнутом пространстве, понимая, что внутри всё сдавливает дурацкое напряжение, а в голове вагон и тележка мыслей о самых противных когда-то вещах, — становится хуже. князеву правда хуже. он чувствует, что ничто не может облегчить его страдания. ни вебинары, ни лекции, ни даже его детище — сценарий, который в скором времени должны были уже купить. как бы он не пытался отвлечься от этого угнетения самого себя, всё возвращалось в привычный круг. и от этого жить правда не хотелось. тревога настолько давила на него, что мысли о суициде вошли в каждые несколько минут в топ пять мыслей за сутки. хотелось вскрыться. очень хотелось. так, чтобы тихо, без лишнего шума, сидя на кафеле с подогревом в любимой ванне. а ещё лучше было бы, если б его просто сбила машина, пока он шёл куда-либо. намного проще вариант. правда, в этом случае страдает ни в чём не повинный человек. да и в первом тоже не всё так гладко — вон, миха совсем убьётся, если узнает, что парень умер. очень хотелось привести себя в прежнее спокойствие, так, чтобы сердце при глубоком дыхании, которое по идее должно успокаивать, не покалывало, чтобы в голове не крутились мысли о самоповреждении как о лучшем способе утешить моральную боль, чтобы не возникало ощущения, будто ты никому здесь не нужен, да и, по правде говоря, не был нужен-то никогда.

ты пуст. всем было бы без тебя лучше. посмотри, ни одного сообщения за эти четыре дня, ты им не нужен. да они никогда не были тебе друзьями. чел, у тебя проблемы с доверием? ура, мы тебя добьём. а знаешь что ещё? они там веселятся. им круто. без тебя. потому что ты никому не нужен.

не нужен. не нужен. не нужен. не нужен. не нужен. не нужен. не нужен. не нужен.

и михе тоже не нужен. казалось бы, самый близкий твой друг, самый лучший, ему всё на свете можно доверить, в уверенности, что не обманет, не предаст. но и его нет, след простыл. будто князева совсем не существует. он появляется в чужой жизни только тогда, когда кому-то нужна помощь. а как только идёшь сам с бедой, то все прячутся. самое обидное, конечно, в этом всём — исчезновение горшенёва. а княже корил себя за проявленный эгоизм. да, тебе плохо, но что с этого? кому-то гораздо хуже. и так по кругу. табачный дым повис в воздухе, как и очередная навязчивая мысль — выйти в окно. банальность — скажете вы, выход — скажет вам андрей. он так долго вглядывался в промокший под осенним дождём асфальт, что тот становился всё ближе и ближе, пока совсем не оказался в пяти сантиметрах. оказался бы, если б чьи-то ручонки не обвили талию, пытаясь утянуть назад, заставить коснуться ногами пола. — ты чё удумал такое тут, а, андрюх? — не отойдя от шока послышалось откуда-то сверху. светловолосый приподнял голову. на него в ужасе смотрели карие щенячьи глаза. — я.. — он не успел договорить. миша принял решение увести горе-самоубийцу с места возможной трагедии в тёплую комнату, где можно было спокойно всё обсудить. руки князя холодные, замёрзшие на осеннем холоде, подрагивающие от накативших нервов. он весь трясётся, глазами-блюдцами хлопает, никак в себя прийти не может. а внутри всё колошматит будь здоров. жить становится тяжелее. — меня не было несколько дней, потому что родители запрягли картошку копать, а ты тут с ума сошёл? — миха усадил ошалевшего юношу на кровать, тут же перехватывая ледяные ладони, вглядываясь в потухшую голубизну глаз. он чувствовал себя невероятно виноватым сейчас, но какой был смысл? вот он, рядом, напротив андрей, всё хорошо. — мих, прости, я.. — андрея трясло, натурально так, будто его схватил припадок. потемневшие глаза в миг наполнились слезами, в горле встал неприятный ком. хотелось, так сильно, просто чертовски хотелось обнять всеми конечностями и плакаться в чужое плечо, до головокружения, до самой отвратной усталости, чтоб затем вырубиться и на утро не вспомнить, что произошло. он так и сделал. схватившись пальцами за талию, упал на пол, вжимаясь носом в ключицу, прикрытую тканью, и разрыдался до режущих горло всхлипов. тяжело. внутри всё неприятно сдавило, сердце в предупреждении сжималось, покалывая. юношеские руки легли на широкую спину, прижимая старшего к себе. горшок почти никогда не видел его в таком состоянии, и надеялся в целом не увидеть, потому что это тяжело. не только для самого андрюхи, но и для миши тоже. тяжело наблюдать отчаяние таких людей, как князев. таких стержней, сильных, всегда оказывающихся рядом в любых ситуациях. он сломался. было видно, как дрожащие руки цеплялись за него как за спасательный круг в желании быть понятым, не отвергнутым. чужие плечи подрагивали, миха чувствовал, как воротник его кофты намокает, но было так плевать. лишь бы стало легче, лишь бы прошло. андрей дышал так, будто пробежал марафон до этого. он шмыгал каждые несколько секунд, агрессивно вжимаясь в горшенёва, желая уйти от всего этого напряжения, которое буквально сожрало его. чувствительные люди подвержены риску оказаться в таком же состоянии сильной непрерываемой тревоги. князев пытался первые дни спасать себя, отвлекать своё внимание на работу, учёбу, музыку, готовку.. да что он только не делал, чтобы на секунду забыть о нарастающем переживании. а затем, появившиеся навязчивые мысли стали давить. вдавливать, вжимать буквально андрея в придуманные рамки. — княже, — послышалось над ухом, тихо, бархатно, убаюкивающе почти, — пожалуйста, посмотри на меня. спустя несколько минут голубые глаза столкнулись с горячо любимыми карими, которые смотрели грустно, печально, с тем же спокойно, будто стараясь внушить это спокойствие старшему. ладони горшка легли на обе щеки светловолосого. миха прижался лбом ко лбу, не отрывая взгляд. — всё будет хорошо, дюш, — он потёрся лбом о чужой, чувствуя, как волосы щекочут ему лицо, улыбнулся, — всё будет хорошо.

любит дурачка.