И если ты давно хотела что-то мне сказать...

— Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве… Саша играл на гитаре, прикрыв глаза и скользя равнодушным отрешённым взглядом по проходившим мимо людям. Кто-то останавливался послушать, но Васильев пел с такой эмоциональностью и самоотдачей, что едва ли замечал кого-то вокруг. Одна девушка вытащила из уха наушник, замедлила шаг. Потом задержала на нём задумчивый взгляд, смутившись, отвела глаза. Девушка была в лёгком сарафане, несмотря на прохладу и серые тучи, готовые в любой момент разразиться дождём. Она поправила рыжие волосы, Саша взглянул на её открытое и миловидное лицо, усыпанное веснушками, родинку на щеке, которая её, впрочем, ничуть не портила. Васильев ободряюще улыбнулся, даже от песни отвлёкся на секунду. Она смутилась ещё больше, неловко замерла рядом. — Привет, — закончив песню, проговорил Васильев, всё так же улыбаясь. — Ты красиво поёшь, — пролепетала девчонка, полезла в сумочку за купюрой, потом быстро ушла, даже не попрощавшись. «Застеснялась, что ли?» — подумал Васильев, почему-то с грустью, поиграл ещё без особого удовольствия и собрался уходить домой. А на следующий день, когда увидел её вновь, понял, что… ждал. «Что бы такого сыграть? — подумал Саша. — Надо, чтоб тебе непременно понравилось». Васильев, усмехнувшись про себя, заиграл «Воспоминания о былой любви», подумал: «Романтично, однако». Девушка заинтересованно изогнула бровь, молча присела рядом. Саша запел, боясь спугнуть удачу или, вернее, слишком стеснительную девчонку. А она тихонько, едва слышно подпевала, смотрела на него, но будто бы сквозь с мечтательной, задумчивой улыбкой. На этот раз девчонка была одета в топик и короткие шортики. Саша протянул ей свою толстовку, сказал: — Накинь, а. Только не отказывайся. Мне на тебя смотреть холодно. — Окей, не буду, — с улыбкой ответила девушка. — Тебя как зовут-то хоть? — Кира. «Красивое имя. И тебе идёт». — А я Саша. Говорить было особенно не о чем, и Васильев вновь принялся играть, чтобы заполнить поскорее эту неловкую паузу. Кира куталась в его толстовку, которая ей была немного великовата. Саша засмотрелся на её открытое плечо, нежную молочного оттенка кожу, хрупкую миниатюрную фигурку. «Не о том думаешь, ох, не о том», — оборвал Саша собственные мысли. Он вообще старался не задумываться о том, что чувствует к этой девушке, просто не хотелось думать вообще ни о чём, хватало и того, что Кира слушала его, качала головой в такт. Слушала, и Саша понимал — ей нравится. И это было приятно как-то… по-особенному. Просто от мысли, что ей нравится его слушать, от её такой искренней улыбки теплело в груди. Саша боялся испортить этот момент хрупкого и какого-то очень тёплого молчания неосторожным, неправильным словом. «Нельзя лезть в душу, и заставлять её смущаться… тоже не хочу. Пусть всё идёт само собой, своим чередом… Как надо», — думал он. В конце концов, к чему вообще всё эти размышления, если больше всего на свете ему хотелось просто петь для неё, ловить её улыбку. Кира всё не уходила, Саша играл песню за песней, иногда украдкой поглядывая на её реакцию, не решаясь хоть что-нибудь ей сказать. А когда она всё-таки собралась уходить, Васильев хотел попросить у неё номер телефона, что-нибудь сказать, что-то такое очень важное, но отчего-то только неловко спросил: — Мы ведь ещё увидимся? — Мне бы очень хотелось, — робко проговорила Кира, покраснела до корней волос. Саша почти каждый день приходил поиграть, Кира приходила тоже, садилась рядом, слушала, подпевала, иногда они перебрасывались парой ничего не значащих фраз — так незаметно бежали дни лета. Васильев ждал этих встреч, и каждый раз замирало сердце — а вдруг не придёт? А Кира говорила с задумчивой улыбкой: «Мне так нравится тебя слушать». И было в этом что-то такое… объединяющее, связывающее крепче любых разговоров. Или это только ему казалось? Саша спрашивал у неё иногда, что сыграть, Кира отвечала, пожимая плечами: «А что хочешь». И он играл ей Кино, Шутов, Арию, только когда Кира спросила, не пишет ли он песни сам, почему-то ответил уклончиво и поспешил сменить тему. — И нет ни печали, ни зла, ни гордости, ни обиды. Есть только северный ветер, и он разбудит меня, там, где взойдёт звезда Аделаида, — пел Саша, закончив, взглянул на Киру, спросил. — Тебе нравится песня? — Да, — с улыбкой ответила Кира. — А тебе? — Нравится. Очень. А ты… Нечасто встретишь встретишь девушку, которая слушает такую музыку. Вот тебе сколько лет? — Восемнадцать. Ты, можно подумать, сильно старше. Кира искренне, заразительно рассмеялась, Саша продолжил: — А ещё ты интересная, необычная и очень классная. Сказал — и тут же подумал, может, зря? Кира промолчала, ответила ему лишь смущённой, но довольной улыбкой. — А сама играть умеешь? — спросил её однажды Васильев. — Нет, — вздохнула Кира. — Хотела, всё как-то не до того было, чтоб научиться. — Хочешь научу? — предложил Саша. — Очень. Только вдруг у меня ничего не получится? — поговорила она. — Получится, не волнуйся, — с доброй усмешкой утешил её Васильев, протянул ей гитару. — На вот, попробуй. Смотри, вот так зажимаешь эти струны — получается аккорд Am. А вот так — Dm. Кира сосредоточенно кивнула, осторожно взяла из его рук гитару, попыталась повторить. Саша аккуратно поправил её руку, от прикосновения его будто прошибло током. — Несложно же, да? — ободряюще улыбнулся Саша. А новая песня написалась как-то сама, за пять минут. Утренняя звенящая тишина, кофе, сигарета. Стихи, аккорды. Кира… Её образ перед всегда перед глазами, во снах, в реальности, в мечтах… Хотелось, чтобы она послушала и всё-всё поняла. — Иди через лес иди через ягоды, сосновые иголки к радуге на сердце… Кира замерла, вслушиваясь. — Свяжи все мои нити узелком. Время поездов ушло по рельсам пешком… Отчего-то никогда ещё Саше не было так волнительно ещё ни перед кем петь свои песни, как сейчас. — Знаешь, я хотел уйти с тобою сквозь лес, но что-то держит меня в этом городе, на этом проспекте. Сейчас, обнажая душу перед этой девчонкой, он чувствовал, что доверяет ей что-то невозможно личное, что между ними словно какая-то тайна, что-то, что не выразить никакими словами, как ни старайся... Чувствовал, что поймёт. Васильев поймал взгляд Киры, какой-то совершенно особенный, такой, что понял — песня удалась. — Я много курю, но сквозь сиреневый дым я вижу мир как он есть. Иногда я вижу твое лицо. Девушка смотрит на него заворожённо, украдкой стирает слезинку. — Я пойду за тобой, я буду искать тебя всюду до самой до смерти… — Саша, — проговорила Кира взволнованным шёпотом. — Саш, скажи чья это песня? — Моя, — спокойно пожал плечами Васильев. — Правда? Саш, это просто… Тебе надо заниматься музыкой, выступать! Видеть восхищённый блеск в глазах было странного приятно, хотя всё же и неловко. — Ага, у меня друг есть, тоже Саня зовут и тоже музыкант, кстати, он мне вечно то же самое говорит. — Так может, прислушаешься? — Я подумаю, — серьёзно кивнул Васильев. Кира помолчала, потом выпалила: — А можешь сыграть ещё раз? — Да сколько захочешь, — с улыбкой пожал плечами Саша. Кира слушала, кажется, ещё внимательнее, чем в первый раз, потом робко попросила: — Продиктуй, я запишу текст. Он прекрасен, а я боюсь забыть. Она достала тетрадку, вырвала листок. Саша медленно диктовал ей слова, и прлговаривать их отчего-то ещё более неловко, чем петь. Он смотрел украдкой через плечо, как Кира выводит строчки аккуратным, почти идеально ровным почерком. «По-любому в школе отличницей была, — подумал Васильев, вдруг понял. — Хотя она, наверное, ведь учится ещё где-нибудь. Чёрт, а я ведь даже этого о ней не знаю». — Спасибо. И аккорды ещё. Буду тренироваться. Лето, самое лучшее и прекрасное в его жизни летело быстро, пожалуй, даже слишком, непозволительно. Если Кира не приходила вечером, Васильев скучал, нервничал, не находил себе места и не мог играть. Не мог избавиться от страха — а вдруг не придёт больше вообще? Он как-то привык к постоянному присутствию этой девушки рядом, оно стало казаться таким привычным, будто и не было по-другому. Однажды августовским днём Кира пришла непривычно взволнованная и прошептала, голосом, дрожащим от слёз: — Саша, я уезжаю в другой город... Не ищи меня... Васильев будто из лёгких выкачали весь воздух, и ему вдруг стало нечем дышать. Он смотрел, как она стремительно уходит, не оборачиваясь, и не мог пошевелиться, не мог ничего сказать, не мог осознать смысл услышанного.