Our Love To The Music

      Феликс млел, расплываясь лужицей по кровати, и его это бесит. В теории он знает, что нужно делать, но губы Хёнджина, целующие его шею, руки, мнущие его задницу пока ещё сквозь ткань джинсов, полностью лишают блондина возможности управлять своим телом. Он только и мог, что выгибаться и сбивчиво дышать. — Ты раньше уже делал это с парнем? — спрашивает Хёнджин, а Феликс смотрел на него и забывал, как говорить. Он явно не был готов к такому вопросу.       Но соврать Феликс не мог, ведь ясно, что Хёнджин раскусит его ложь уже через десять минут дальнейших действий. — Я не из твоего клуба, парень, — грубо отвечает Феликс. — Так, что… Мм…       Феликс думал, что Хёнджин сейчас посмеется с него, но вместо этого в его глазах появляется ещё больше коварства, а улыбка становится кровожаднее некуда. — Отлично… Значит, я буду у тебя первым?       Феликс чувствует, как щёки от этого начинают гореть, и это служит ответом на вопрос. — Ну, детка, разве не классно потерять девственность с тем, о ком ты так мечтал?       От этого «детка» Феликса передергивает. Это так пошло звучит, что у него внизу живота начинает ощутимо давить. Феликс шумно сглатывает и прикрывает глаза. — Я не мечтал о тебе, мне плевать есть ты или тебя нет… — Не бойся. Я не сделаю с тобой ничего плохого. — Да мне плевать! Вот если бы тут был Чонин, хоть изнасилуешь ты его — он и этому будет рад. Неужели непонятно? Мне плевать, Хёнджин, на тебя.       Но Хёнджин аккуратен, выводит пальцами узоры на его теле, разве что джинсы с него сдёргивает немного резковато. И улыбается ласково, посмеиваясь над Феликсом, ведь блондин кусает собственное запястье, чтобы сдержать стоны, когда Хёнджин двигает рукой по его члену сквозь ткань белья. Феликс, наверное, правда смешной, потому что пытается не уплыть окончательно, пытается думать хоть о чём-то. Ведь стоит ему, продолжая движения рукой, склониться и поцеловать, Феликс чувствует, что готов кончить. И жалобно всхлипывает.       Хёнджин не должен вести себя с ним так, не должен быть таким нежным. Потому что всё это так же, как в мечтах фаната, и это неправильно. Но где же грустная реальность, где наглое пользование им? Ещё чуть-чуть — и Феликс поверит, что значит что-то для него.       Но от всех этих ненужных мыслей удается избавиться, как только Хёнджин ловко стаскивает с себя штаны и выпрямляется над ним. В голове пустота, Феликс даже забывает о смущении, когда он избавляет его от последнего предмета одежды — нижнего белья. — Нравится?       Феликс и не замечает, что тянет к нему руку, касаясь горячей кожи. А в его расширенных глазах сейчас, наверное, читается столько слепого обожания, что хватило бы на сотню кумиров… Феликс всё ещё не понимает почему начал вести себя как Чонин.       А потом все превращается в какой-то сумбурный набор страсти и ощущений. Нежность, в которой Феликс теряется, когда Хёнджин трогает его везде, целует глубоко. Дискомфорт от его пальцев, проникающих в него, и холод смазки, контрастирующий с жаром тела. Наслаждение, пробивающее разрядами. Томительное ожидание большего. И, наконец, боль на грани удовольствия, когда он входит в него.       Еще пара размеренных толчков, пара секунд пронзающего взгляда глаза в глаза, и Феликс упускает тот момент, когда всё успевает кардинально поменяться. Когда нежность в его зрачках сменяется властностью, когда поцелуи переходят в укусы, а вместо ласкающих кончиков пальцев — в него впиваются ногти, царапая кожу.       Феликс хватается за перекладины на спинке кровати, его стоны срываются на сдавленные крики. Но боль от грубых, резких проникновений всё равно отзывается острым наслаждением, доводя его до пика, заставляя выгибать спину и подаваться навстречу.       Укусив его плечо, Хёнджин поднимается к уху и, толкнувшись особо сильно, выбив весь воздух у блондина из лёгких, шепчет тихо и пошло: — Феликс…       И от этого шепота у Феликса пробивает оргазмом, он изливается, захлебнувшись на вдохе, падая в бездну. В глазах темнеет, он словно теряется в пространстве, приходя в себя спустя пару секунд, ощущая, как в нём пульсирует член. Поднимает веки и видит, как Хёнджин меняется в лице на пике наслаждения: прикрыв глаза, мелко дышит, закусив нижнюю губу… И от этого вида можно сойти с ума.       И вот оно — ожидание того, что сейчас всё закончится. Его пошлют к чёрту, вышвырнут из постели. Но вместо этого — объятие. Хёнджин ложится набок и притягивает Феликса к себе. Его кожа взмокшая, губы блондина касаются её прямо по линии.       Это вот абсолютная мера чьего-то счастья: Хёнджин обнимает Феликса, и он растворяется в нём. Запах его тела — внутри него, тепло его тела — обволакивает снаружи, Феликс полностью во власти чужого кумира. И что-то до щекотки щемит в сердце.       Хёнджин поднимает его голову за подбородок, заставляя посмотреть ему в лицо. В этом взгляде уже нет ни коварства, ни ехидства. Он улыбается так… И Феликс снова хочет поверить, что что-то значит для него. — Мы ещё не закончили, детка, — мурлычет и впивается в него поцелуем.       Длинные пальцы ловко пробираются к его заднице и так же ловко снова заводят Феликса. Хотя, на самом деле, это больно. Но ему становится так непередаваемо хорошо, когда Хёнджин своими ласками заставляет его перестать думать о чём-либо, блондина уносит лишь от того, что он находится сейчас рядом с ним. И на боль плевать. На всё плевать, только бы время замедлилось, остановилось хоть ненадолго… Или наоборот, ускорилось, чтобы Феликс об этом и не вспомнил.       И Феликс просто теряет ощущение этого времени. Всё продолжается, превращаясь в смесь из нежности, страсти, каких-то сбивчивых фраз и оргазмов. Хёнджин выпивает его до капли поцелуями, а горло Феликса уже саднит от постоянных стонов.       В какой-то момент, когда его руки прижаты над головой стальной хваткой к кровати между подушками, и Хёнджин размашисто толкается в него, Феликс выныривает из тумана, услышав шёпот в ухо: — Лучшая ночь в твоей жизни, не правда ли?       Да уж, Феликс нескоро её забудет. И нескоро простит сам себя.       Катастрофичность происходящего начинает доходить до него, лишь когда утихает страсть. Когда он лежит уже укрытый одеялом, прижатый к тёплой груди, чувствуя, как остывает пространство вокруг. Хёнджин дышит ему в макушку, путается губами в волосах.       Феликс хочет что-то сказать, но боится даже лишний раз дёрнуться. — Повернись ко мне, — чуть хриплый голос разрывает повисшую тишину комнаты.       Феликс покорно переворачивается на другой бок, смотрит вопросительно. Пытается сделать каменное, равнодушное лицо, чтобы ничем не выдать нарастающий внутри него ураган.       Хёнджин убирает прядь волос с его лица, зрачки бегают, разглядывая блондина. Феликс чувствует себя ужасно неуютно под таким цепким взглядом. — Маленький наивный мальчик, влюблённый в самого себя, — кончики его пальцев, еле касаясь, выводят узоры на веснушечной щеке, — Сбылась чужая мечта? — Феликс лишь приоткрывает рот, сам не зная, что хочет сказать. — Вы всегда так слепо следуете за мной, думая, что я подарю вам свою любовь, — пальцы уже очерчивают линию прекрасных губ. — Думаете, что после этой ночи будет что-то ещё… — его голос звучит так медленно, певуче. — Нет, — коротко говорит Феликс. — Я знаю, что ничего не будет. Я с самого начала знал, что я для тебя — всего лишь развлечение. Только вот ты хотел меня, а не я тебя. — Умный мальчик, — усмехается он. — Но почему же ты тогда пошёл за мной сегодня?       Феликс закусывает губу, обдумывая ответ. В принципе, ему нет смысла врать. — Потому что мне тоже захотелось развлечений, — и эти слова не звучат как признание. Скорее, как констатация факта. — Но тебе это известно. Все они, кто оказываются в твоей постели, любят тебя, а я лишь развлёкся, решив, что мне стоит лишиться девственности с кем-то крутым, хотя ты таким не являешься, — Феликса вдруг прорывает, слова сами по себе вылетают изо рта. — Любят искренне, по-настоящему, отдают тебе столько любви, сколько могут. А ты играешься с этим, словно так и нужно. Это правильно, ведь ты их кумир, эта любовь тебе и принадлежит. А они прощают тебя, после того как ты выкидываешь их. И продолжают любить… — И твой друг не исключение? — Нет, не исключение. Я отличаюсь лишь тем, что заранее откинул все надежды, а они хотят ещё чуть-чуть поверить в свою мечту. Хотя бы пока не наступит утро.       Теперь черёд Хёнджина закусывать губу и смотреть на Феликса удивлённо. А парень даже и не знает, с чего это его так потянуло на откровенности. Остатки его разума от его же собственных слов разлетаются вдребезги. — Мне, пожалуй, пора уходить, — говорит Феликс, откидывая одеяло и порываясь встать, но Хёнджин дёргает его обратно. — Ты не хочешь побыть со мной ещё? — Хочу и не хочу… Я не хочу, чтобы мне начало казаться, что я что-то значу для тебя, — какую глупость ляпнул. — Потому что нам плевать друг на друга, как на людей.       Хёнджин манипулирует им, опять обнимая, прижимая к себе, держит его за ниточки, которые нужно оборвать одним резким рывком, чтобы Феликс смог уже поскорее упасть в пропасть отчаяния, боли и безнадёжности. — Я уверяю тебя — ты ничего не значишь для меня. Но я не хочу засыпать один, — и зарывается носом в его спутанные патлы. — Пусть вечер только начинается, но останься ещё. — У меня встреча в шесть, — Феликс предпринимает последнюю попытку вырваться, хотя никуда уже и не хочет уходить. — У тебя ещё больше трех часов.       Да к чёрту всё. Феликсу просто нужно заставить себя ни о чём не думать ещё час-полтора. Но потолок, в который он пялится, и мерное дыхание над ухом никак не способствуют тому, чтобы выкинуть все мысли из головы. А Хёнджин засыпает, вроде бы. Ну да, конечно, два с половиной часа спеть на сцене, а потом ещё и трахаться примерно столько же — он же не робот, он тоже человек. Хотя до сегодняшнего дня Феликс считал его идиотом… Сейчас считает ещё больше…       Феликс пытается как-то мысленно себя развеселить и постебаться, но на самом деле чувствует навалившуюся усталость. Он вымотан физически и высушен морально. Изучает линии на обоях и не может уснуть, хотя глаза слипаются. Тишину нарушает лишь стук секундной стрелки настенных часов — полчетвёртого дня. Уже недолго осталось побыть рядом с ним. Феликс впитывает его тепло, как губка воду, дышит его запахом. За окном уже скоро еле-еле начнёт садится солнце, и в этом предзакатном полумраке он разглядывает его силуэт. Запоминает… Не удерживается и проводит подушечками пальцев, почти не касаясь кожи, по контурам вен на руке. Это слишком странно. Чонин считал его идолом, боготворил, идеализировал. А сейчас Феликс лежит рядом — не бумажная картинка с постера на стене комнаты друга и не пиксельное изображение на экране монитора — настоящий, тёплый, живой. И от этого хуже, ведь Феликс не знал придуманную мечту в голове своего лучшего друга, а теперь он знает, что эта мечта реальна и сейчас находится рядом с ним. И Феликс не понимает уже эту реальность, а не фантазию. Интересно до безумия, но ему нужно уходить.       Феликс глубоко вдыхает. Это как затишье перед бурей. Стоит ему сделать резкое движение, и плотину в нём прорвёт. Лишь стрелка часов в тишине. Его ровное дыхание, а Феликс ловит носом воздух, который Хёнджин выдыхает. Его обнимающая рука на боку — из-под неё разбегаются по коже мурашки.       Самое страшное, что последний рывок делать Феликсу. Вот сейчас: откинуть одеяло, тихонько улизнуть из кровати, собрать свои вещи и выйти из комнаты.       Нет-нет. Ещё пара минут. Вдох-выдох. Ещё чуть-чуть. Вдох-выдох. Ну же, пора. Только не удержаться, напоследок прильнуть к мягким губам. Аккуратно, чтобы не разбудить. Поцелуй выходит каким-то горьким, Феликсу это лишь кажется, конечно.       Это как прыжок в ледяную воду. Феликс знает, что через полсекунды его тело окутает пронизывающим холодом, но он уже летит вниз, поэтому просто глубоко вдыхает и задерживает дыхание.       Медленно откидывает одеяло. Медленно перевернувшись на спину, снимает с себя его руку. Не дыша, еле двигаясь, поднимается с кровати — благо она не скрипит. Кое-как находит свои вещи и проходит в ванную, одеваясь. Плеснув в лицо холодной водой, смотрит на отражение в зеркале: волосы спутались, под глазами синяки, губы покраснели и припухли, на шее и ниже, вдоль ключиц, штук семь алых пятен…       Бесшумно ступая, возвращается в комнату. Хёнджин спит, смешно обнимая одеяло. Вся его напускная сценическая серьёзность канула в небытие сейчас — черты лица разгладились, стали спокойными, но всё такими же до одури красивыми. И в голове пульсацией лишь одна мысль: «Красивый, но внутри…». Сжав зубы и кулаки, приказав себе не оборачиваться, разрывает нить, выходит из номера, тихонько затворив за собой дверь.       В груди давит. Феликс просто чувствует, что сейчас начнётся, буря уже на подходе. Ко всему прочему, болят ноги, словно Феликс пробежал марафон. Хотя задница болит ещё сильнее, что совсем не удивительно.