Вечер воспоминаний

Даламар садится на колени перед учителем, глядя снизу вверх. – Они не имели права с вами так поступать, шалафи, – говорит он, стараясь заглянуть в глаза опустившему голову учителю. – Скажи мне что-то новое, эльф, – глухо говорит маг. – Я знал об этом все эти годы. Им это даже не приходило в голову. – Вы властелин прошлого и настоящего. Вы обрели власть над случившимся. Рейстлин криво усмехается. – Скажи это Всебесцветной. О Нуитари. Даламар задерживает дыхание. – Если события из Утехи я могу представить себе до неприятного чётко, – говорит он, – то действия темной госпожи боюсь даже вообразить... – О, там есть о чем помечтать. Тебе бы… понравилось, ученик, – тонко улыбается Рейстлин, проникновенно глядя на Даламара. – Не будьте ко мне несправедливы, шалафи, – говорит эльф, и это первый протест, который Рейстлин слышит от него за весь вечер. – Мучения, выпавшие вам, не приносят мне удовольствия. Его приносит мне ваше доверие… и ваша близость. И… – Что же, ученик? – шелестит Рейстлин с легкой усмешкой. – Слышу, что меня ждет новое обещание. – И, если вы захотите принять это… в меру моих способностей… я готов приложить все свои силы к тому, чтобы… – Даламар ищет слова. Облегчить участь? Приуменьшить страдания? – …чтобы сделать ваши будни приятнее. – Продемонстрированные тобой умения вполне удовлетворительны, – улыбается кончиками губ Рейстлин и с внезапной нежностью гладит макушку эльфа. Тот шумно вздыхает от неожиданной ласки, но качает головой. – Удовольствие, которое я принес вам, не может сравниться с наслаждением, которое подарили мне вы. Если вы, – он пытается продышаться через собственную наглость, – снова изволите позвать меня, то я приду немедленно и охотно. Но я подразумевал несколько другое… – Потрудись же раскрыть свою мысль. – Похоже, что тёмная госпожа не только является вам в страстных видениях, как я думал раньше. – Рейстлин вздрагивает, плотно сжимая губы. Даламар уже изучил этот сигнал, означающий, что он угадал что-то, чем маг ещё не думал делиться, застигнул его врасплох. – По-видимому, она играет вами. Насылает на вас образы из вашей памяти. Неприятные воспоминания. Если вы захотите, – глаза эльфа полыхают черным, в них очень ясно просматривается Нуитари, – то я готов… противопоставить этому другую игру. Перекрыть старые воспоминания новыми. Представьте что перед вами не я… а тот же Фарниш. Что бы вы сделали с ним, если бы их было не пятеро на одного? Рейстлин смотрит на него неотрывно, злобно прищурившись, затем запрокидывает голову и смеется, хриплым, отрывистым, страшным смехом, похожим на кашель. Даламар слегка рдеет, но упрямо не опускает глаз. – Ты действительно предлагаешь мне отыграть на тебе мои детские страхи и обиды, эльф, – говорит Рейстлин тем мягким, ироничным тоном, в котором не разобрать, сколько презрения, а сколько довольства. Даламар сжимает колени пальцами, до побеления костяшек, краснеет сильнее, но не отступает. – Поверь, мой юный любитель острых ощущений, – зловеще поясняет Рейстлин, – то, что я сделал бы с Фарнишем и уж тем более с Гордо, не принесло бы удовольствия даже тебе. Золотистые пальцы бережно касаются острого уха, мягко трут хрящик. Даламар тянется головой, жмурясь, пытаясь продлить ласку, в которой сейчас нет страсти, но столько тепла. И он улыбается. Улыбается настолько измученно, что по спине Рейстлина бежит холодок. – Даже так? – говорит он, заводя руку за острое ухо и бездумно продолжая водить большим пальцем по виску. Даламар открывает глаза, следя за задумчивым лицом учителя. – То есть ты и сам отлично понимаешь, что такая разыгранная месть не принесла бы тебе сладострастного наслаждения. “Значит, это не твоя невинная хитрость, чтобы в очередной раз затащить в меня постель,” – думает маг. “Не страх, будто того, что между нами было, мне хватило, чтобы больше не пробуждать интерес к тебе. Дело не в том, что ты боишься мне наскучить. Не в том, что ты хочешь сподвигнуть меня на дальнейший шаг, проверяя, как далеко я готов зайти в желании причинить тебе боль.” – По возможности, – произносит эльф, стараясь говорить ровно, – мне хотелось бы, чтобы такая игра не привела к необратимой потере какой-либо функции. – То есть на обратимую временную потерю ты согласен? – иронизирует Рейстлин, и снова, глядя в темные глаза, с холодком понимает: да. Его ученик согласился бы и на это. – Зачем? – Долг ученика – чтобы учитель был доволен, – упрямо говорит Даламар. – Долг учителя – защищать своего ученика, – холодно противоречит ему Рейстлин. – Особенно, если того в доме слуг замордовали до потери инстинкта самосохранения. – Ученик, меж тем, покинул дом слуг, – хмуро отвечает Даламар. – Вызов тёмной госпоже он, правда, бросить не решится, на столько его жажды жизни хватает. А помочь своему шалафи в этой битве – обязан. – Что ж. – Рейстлин непроницаемо смотрит на Даламара, который не может удержать дрожь при мысли о том, что шалафи согласится истязать его, как мечтал истязать старого обидчика. Рейстлин видит этот страх очень отчетливо. – Хочу отметить, что природа моего садизма несколько иная. Мечтая причинить тебе боль, я вовсе не воображаю себе, что я мщу моим товарищам по играм детства. Ты красив, Даламар. – Маг выговаривает эти слова так небрежно, как только может, но Даламара от них охватывает совсем иной дрожью. – Ты красив в страдании и прекрасен в удовольствии. – Даламар жмурится и отворачивается, не желая показывать масляных глаз, на которые наворачиваются слёзы. – Я не собираюсь мучить тебя вместо тех, кто заслужил этого на самом деле. Не исключено, что, немного отдохнув, я рассмотрю возможность повторного… приглашения в постель. Даламар взлетает к его губам росчерком широкой кисти, черный, как тушь. Захваченный врасплох маг не знает, что сделать с руками, только разводит их в стороны, согнув в локтях, ладонями вперед. Даламар же завел кисть одной руки за шею учителя, другую положил ему на грудь, и, изгибая спину так, чтобы быть как можно ближе, приникает к его губам с благодарностью. Рейстлин не отдергивается, но и не отвечает. Ученик подставляется под удар не для того чтобы я его ударил, думает Рейстлин, а для того, чтобы я не смог этого сделать. Такой простой жест—- заботы. Такая малость. Просто не измываться над ним. Будь планка поставлена ниже, ее пришлось бы откапывать. Даламар слегка подается назад, не убирая рук, целует ямочку между ключицей и плечом, и шепчет тихую, еле слышную благодарность. – Ну же, ученик, что за нежности, – мягко попрекает Рейстлин. – Я же сказал – немного отдохнув. Даламар поднимает взгляд на лицо учителя. Глаза учителя смеются. Рейстлин прекрасно понимает, что это не поцелуй страсти, он слегка смущен так легко заслуженной – незаслуженной! – признательностью эльфа. Золотистая рука снова гладит затылок, прочесывает темные пряди. – Поосторожнее со мной, шалафи, – сглатывает Даламар, пытаясь овладеть слегка изменившимся голосом. – Еще немного, и я совсем отобьюсь от рук. – Уже поздно, – улыбается Рейстлин и, чуть наклонясь, целует ученика в лоб. – Дай же мне отдохнуть… и сам отдохни. Мой серебряный. Даламар сползает ниже, целует золотые пальцы и исчезает, беззвучно переносясь в свою комнату. Он не хочет показывать все же пробившихся от ласкового прозвища слез. Маг обессиленно опрокидывается в постель. – …Ты достаточно уже натерпелся, – горько договаривает он. Сон затягивает его. Проваливаясь в беспамятство, он надеется, что хотя бы этой ночью защищен от кошмаров – до сих пор ощущающимся теплым присутствием эльфа.