Вечер воспоминаний

Обычно домашней работой занимался все же Рейстлин. Карамон был занят на ферме. Пока родители были живы, их отец, Гилон, все свои силы оставлял на лесоповале; Розамун, их мать, витала в своих тёмных видениях. Китиара, пока жила с ними, даже не подумала бы заняться чем-то таким банальным, недостойном воительницы. Часто болевший Рейстлин, иногда по многу дней не выходивший из дома, таким образом оказался наиболее подходящей кандидатурой для необременительных, но до зубного скрипа нудных заданий. Он выполнял их угрюмо, как, впрочем, почти все, чем занимался, но хорошо, и не жаловался. Карамон иногда пытался принять участие в этих делах, но с облегчением откашивал, как только близнец исподлобья шипел, что лучше он сделает сам, чем будет переделывать за братцем. Рейстлин настолько привык к этому раскладу, что даже не подумал, что Карамон, жалея своего еле держащегося на ногах брата, в очередной раз избитого соучениками, мог внезапно решить помочь ему собрать белье для стирки. Услышав поутру звуки большого тела, врезающегося в шкаф, чуть не опрокидывающего стол и чем-то шелестящего и хлопающего, как птица крыльями, Рейстлин, пошатываясь, выполз из комнаты. – Чем же это ты занят, братец? – прошипел он, тяжело опираясь о косяк двери и глядя на гиганта, сминающего простыни и нуждающуюся в стирке одежду. – Брат! Ты уже проснулся? Привет! Я тут решил постирушку затеять. Карамон извиняюще улыбнулся, зацепился ногой за ножку стула и выронил белье из рук. Пытаясь снова его сгрести, он наткнулся на использованный платок. Рейстлин, часто болевший простудами, сопровождающимися кашлем и насморком, обычно носил с собой платок, так что в этом не было ничего необычного. Но сейчас молодой человек не болел уже больше двух недель. И платок был весьма очевидно использован по другому назначению. На добродушном лице Карамона эмоции отражались с такой отчетливостью, что, выкрикивай о них во все горло, он не смог бы сделать их яснее. Он осторожно поднял платок двумя пальцами, глядя на него со смесью неверия, ужаса и осознания. И, покраснев, поднял взгляд, полный сочувственного понимания и жалости, на побелевшего от ярости Рейстлина, до боли сжавшего кулаки по сторонам тела. На фоне бледного лица синяки и царапины казались еще темнее и ярче. – Рейст… – со смущенной симпатией протянул Карамон. Рейстлин почти сбежал к нему со ступенек, ведущих в его комнатушку, и вырвал запятнанный платок, свидетельство своего одиночества, из рук брата. – Не вижу необходимости тебе копаться в моем грязном белье, – прошипел он. – Можешь не утруждаться. Я же уже говорил – не хочу за тобой перестирывать. – Рейст… – с жалостью повторил Карамон. Рейстлин, сгребавший уроненное белье в охапку, дернулся как ужаленный. – Ты что-то хочешь мне сказать, Карамон? – Нет… – смутился гигант. – Нет, не обижайся, Рейст, я все понимаю. Я только… Рейстлин в отчаянной ярости швырнул охапку белья обратно на пол. – Только что? Тебе есть что возразить? Насколько я помню, – ядовито прошипел он, – тебе никогда на приходилось идти домой в одиночку, если тебе хотелось… женского общества. – Ну это не так, Рейстлин… – Карамон подбадривающе сжал плечо Рейстлина. – Наверняка когда-то найдется кто-то, кому ты понравишься. Карамон, как обычно, хотел как лучше, но подбирал слова так, что Рейстлина от них затрясло. Если Карамон имел в виду, что каждый в один день обретет истинную любовь и свою вторую половину, его близнец воспринял это совсем не так. Напротив, Рейстлина колотило крупной дрожью от намека на то, что если долго искать, может получиться наконец найти кого-то, кто за отсутствием лучших вариантов может снизойти до совокупления с ним. – Меня это не волнует! – почти крикнул он, скидывая руку брата, словно это были раскаленные щипцы. – Если ты не заметил, я занят учебой. – Переводя дух и снова почти овладевая собой, он снова перешел на презрительное шипение. – В отличие от тебя и моей сестрицы, мне некогда гоняться за кем-то, чтобы затащить в постель. – Ну, – встретил его взгляд Карамон, – я в общем-то это, немного именно об этом думал. Ты все время сидишь за своими книгами. Никуда не выходишь. Ни с кем не общаешься. – И? – ледяным голосом спросил Рейстлин. – Ну мне так кажется, что нехорошо так быть затворником. И если бы ты, не, как бы, не так замыкался в себе, то, может, тебе бы хотелось больше встречаться с товарищами. – О да, – с ненавистью прошептал он, – я ведь так прекрасно общаюсь с моими сверстниками в школе. – Он указал на расцвеченное синяками лицо. Карамон насупился, но не сдался. – Не с товарищами тогда. Я имею в виду с девочками. – Чем ты предлагаешь мне их заинтересовать, брат мой? Не этими ли боевыми шрамами? Приправив их рассказом о моих героических битвах, в которых пятеро моих одноклассников, опрокинув меня на землю, хлестали меня прутьями и пинали? В том числе и между ног. – Рейст!.. – Карамон бросился к брату, крепко сжимая его в объятиях, почти со слезами на глазах. – Я им покажу!.. – Не надо. – Рейстлин извивался как угорь, пытаясь выпутаться, но близнец держал его крепко. – Все, что ты сделаешь им, они передадут мне умножив натрое. У них для этого будет много возможностей. Я справлюсь. – Ему наконец удалось вывернуться из объятий и он отпрянул назад, глядя исподлобья и оправляя одежду. – Скажи мне лучше – что, по-твоему, могло бы привлечь девушку ко мне? Неудачнику, которого безнаказанно колотят, стоит его красивому сильному брату оказаться не рядом? Заучке, который не может постоять за себя? Может быть, моя богатырская стать? Мой прекрасный покладистый характер? – Брат, – Карамон покачал головой, явно сожалея о том, что вообще поднял эту тему. – Давай я чайку тебе сделаю. Рейстлин стоял, ощерившись, сверкая глазами, готовясь снова огрызнуться, но усталость подкашивала ему ноги. Он сдался. – Давай чаю, – бесцветно согласился он, садясь на стул… …и ненавидя себя за то, что он такой жалкий. * Он прекрасно понимал, что Карамон и так знает о пороке, которому он предается в уединении. Кроме неоспоримых свидетельств, которые Карамон иногда нечаянно обнаруживал (как этот злополучный аккуратно сложенный, но запятнанный платок) – и охотно списывал на непроизвольную поллюцию, если позорные следы были на одежде или простыне, – близнец Рейстлина получил куда более реальное подтверждение, однажды застукав его. Рейстлин сам не понимал, как он мог пропустить тот момент, когда Карамон вернулся домой. Обычно под тяжестью его близнеца скрипели половицы, он врезался в шкаф или громыхал тарелками, и мог разбудить мертвого. Оказалось, что, жалея сон опять поколоченного брата, поздно вернувшийся Карамон измудрился в кой веки раз прокрасться незаметно. Он бы так и ушел спать в свою комнату, но его обеспокоили звуки, доносящиеся из комнаты брата. Тяжелое поверхностное дыхание и тихое постанывание. Карамон решил убедиться, что его брата не мучит очередной кошмар. И убедился. Рейстлин лежал на своей лежанке, бочком, почти свернувшись в калачик, лицом к стене. Одеяло он натянул почти до ушей, оно плотно обнимало худые узкие плечи. Но никоим образом не скрывало характерно дергающийся локоть, который выдавал руку, горячо ходившую под одеялом. Карамон остолбенел. Он не собирался подглядывать за братом в такой деликатной ситуации, но он замер на месте, не зная, что делать. Рейстлину было хорошо. Он мог это как видеть, так и слышать. Рейстлин постанывал так, как Карамон – в объятиях местной красавицы. Карамон действительно не испытывал недостатка в увлеченных им девушках, а совместные экзерсисы с ними были намного предпочтительнее самостоятельных. Карамон вообще пытался притворяться, будто с ним такого никогда не приключалось. “Бедненький,” - пронеслось в голове у Карамона. “Никто его не приласкает, не приголубит. Другие ребята в школе его постоянно травят и бьют. Девочек он боится. Что же ему, несчастному, еще остается.” Тихонько, Карамон попятился и попытался выйти. Но смущение сбило его. Он врезался в косяк, развернулся и шумно убежал. Рейстлин замер, сжавшись от холодного ужаса. Теперь-то он ясно слышал шаги своего брата, и не было никакого сомнения в том, что тот некоторое время наблюдал за ним. Как долго? Как много он понял? Рейстлин стукнул кулаком в стену от бессилия. Но раз его уже увидели, останавливаться не имело смысла. Он укусил себя за свободную руку, сильно, – оставляя фиолетовые отпечатки от зубов вокруг основания большого пальца, – чтобы сдержать стон. И все равно глухо простонал, закрывая рот кистью, повернутой к нему большим пальцем. О боги. О Солинари, о Лунитари, о Нуитари, как же его захватывало наслаждением – сравнимым только с удачно выполненным заклинанием. Он задыхался, глотая воздух, будто бы только что тонул и наконец сумел вынырнуть на поверхность. Невыносимо прекрасное удовольствие захватило его с головой. Горячее семя залило его руку, клейко вылилось на живот. Он перевернулся на спину, стараясь искусственно вызвать забытье, стараясь удержать стыд – что, конечно же, было невозможно. Он был жалок. Не то, что его брат. Его брат, засвидельствовавший его позор. Он ненавидел себя за это. * За завтраком на следующий день Карамон натужно пытался вести себя непринужденно. Настолько натужно, что это было невыносимо. – И какие же заклинания вы сейчас проходите в школе? – поинтересовался он. Рейстлин чуть не выронил изо рта яичницу от удивления. Карамону было так трудно уследить за академическими успехами близнеца, что он обычно даже и не пытался. – Заклинания заглушения звуков, – мстительно сказал Рейстлин, хотя это вовсе не соответствовало правде. – Аа, ясно. Звучит… полезно. Как здоровье мастера Теобальда? Рейстлин уставился на Карамона. – Отвратительно. Как и можно ожидать от располневшего мужчины средних лет, который не следит за собой. – Мм, понятно. А когда в следующий раз экзамены? – промямлил Карамон, цепляясь за соломинку. – Когда и обычно. В экзаменационный период, – холодно отчеканил Рейстлин, не сообщая месяца и дат. Он отложил вилку. – А с кем ты сейчас больше всего дружишь в школе? – рассеянно спросил Карамон. – В последний раз меня почти не бил Фарниш, – проскрежетал Рейстлин сквозь зубы. – Аа… Ну хорошо тогда… – Брат мой. Довольно. – Чего довольно? – переспросил Карамон. – Довольно притворяться, будто ты вчера ничего не видел. – А я что? Я много чего вчера видел. Флинта видел, например, и Таниса… – Давай не будем притворяться, будто ты вчера не застал меня за постыднейшем занятием. – Рейстлину доставляло особое злобное удовольствие то, что он взял контроль над этой беседой. И что Карамон так смущался. – Я… я не хотел, Рейст. Я случайно. – О, разумеется. – Я только хотел проверить… Что тебе не снится ничего страшного. – Конечно же. – Честное слово, Рейст. – Разве я ставлю это под сомнение? – язвительно огрызнулся Рейстлин. – Давай же поскорее перейдём к следующей части. В который ты меня стыдишь и предлагаешь приложить чуть больше усилий к тому, чтобы достичь, – он делает специальное ударение, кривя губы, – высот настоящей любви. Как ты. – Нет, Рейст, – качает головой Карамон. – Честное слово, я не буду. – Вот как? Как неожиданно. – Я же знаю. Ты же слабенький. Как есть, так есть. – А. То есть я уже списан как безнадежный случай? Которому не помогут увещевания? – Рейст – ты же знаешь, из нас умный ты, – вздыхает Карамон. – Я что ни скажу, все не так, ты прости. Я просто знаю, тебе тоже хочется, хоть у тебя никого нет. Но я рядом с тобой. – Он запнулся и попытался исправиться. – Не в этом смысле. Во всех других смыслах. – Бывают слабенькие, а бывают слабенькие умом, – ядовито говорит Рейстлин, которого вовсе не утешает напоминание о том, что он никому не нужен. Затем его тихий голос почти срывается: – Брат? Ты ведь никому не расскажешь? – Конечно, нет! – воодушевляется Карамон. “Не имеет значения,” – горько думает Рейстлин. “Как будто без моего братца никто не догадывается. Конечно, все знают. Но я не отступлюсь. Я стану магом, великим и могучим. И тогда…” * – О, братишка! – смеется Китиара – бронзовая от загара, самодовольная, беспечная. Она только что вернулась на праздники с семьей после несколько месяцев отсутствия. – Значит, это ты готовишь нам торжественный обед. – Представь себе, – холодно отвечает Рейстлин, раскладывая пряности на доске. – Не могу дождаться – что же нас ждет? Крошечные колбаски? – Китиара делает непристойный жест, словно засовывает большую колбасу в рот, подпирая щеку языком, имитирует сосание. Но жест остается притворно незамеченным, и воительница продолжает наступление. – Тертый перчик? Мне тут птички нашептали, что ты отлично умеешь тереть перчик. Рейстлин гневно краснеет, не глядя на нее и аккуратно помешивая пряное вино со специями. – Да что ты говоришь, сестра, – не замечает поддевки Карамон. – Кто же трет перец? Если черный, так его мелют, а если паприка, то не трут, а, например, фаршируют… – Моя ошибка, – смеется Китиара. – Тогда, может, тверденький огурчик? Рейстлин краснеет сильнее. – Кит, да кто ж подает огурцы на Йоль? – все еще не понимает Карамон. – Хм, тогда, наверное… тонкошеий гусак? Скользкий вьюн? С… хреном? – Рейст, как там, была рыбка? – интересуется Карамон. Рейстлин молчит, словно не услышал его. – По-моему, без рыбки в этот раз, Кит. – Может, есть надежда хоть на крошечный сморчок? – нагло улыбается Китиара. – Дражайшая сестра, – сдержанно отвечает ее младший брат, встретив ее взгляд, хотя щеки его все ещё пылают пятнами. – Скажи мне, не подавали ли в Гавани начиненные устрицы? Китиара хохочет: – А что, тебе так и не довелось таких отведать? – Отнюдь не в этом дело. Но почему-то я отчетливо чувствую вонь тухлой рыбы. Китиара заходится новой волной смеха и треплет Рейстлину волосы. Рейстлин съеживается и отдергивается, словно ему дали подзатыльник. – Зачем ты так говоришь, Рейст? – хмурится Карамон. – Я ничего такого не чую. – Совсем забыла привезти тебе петушок на палочке из Гавани, – ерничает Китиара, – пососать… но, наверное, и в Утехе можно найти замену. – Из конфеток мы уже выросли, – задумчиво говорит Карамон, избавляя Рейстлина от необходимости отвечать. – А устрицы они какие? Ими небось не наесться? – Яйца небось всмятку? Зато огромные? – не унимается сестра, игнорируя вопрос. – Или налитые донельзя помидоры, которые в банку не закрутишь? – Идите отсюда оба, – шипит Рейстлин, отчаявшись дождаться, пока глупые и несмешные сравнения исчерпают себя сами, и злясь на непробиваемую тупость брата, – я позову, когда еда будет готова. * Они сидели на крыльце. Рейстлин латал ставший малым и лопнувший на носу ботинок, пытаясь одновременно растянуть его, чтобы он прослужил хотя бы до весны. Его сестра болтала ногами, примостившись на перилах. – Ты подрос, малыш, – смеется Китиара. – Но по-прежнему проводишь время в одиночестве. – В отличие от некоторых, – хрипло отвечает Рейстлин, прекрасно поняв намек. – Вы ведь сейчас не в ссоре с Танисом? – Ты должен был бы знать это лучше меня, вы же вместе живёте в Утехе. – Танис был в Квалинести. – И это не помешало нам оказаться в постели в первые же минуты, как встретились. А ты что, братишка? До сих пор любишь спускать в потненький кулачок? Рейстлину очень хотелось бы научиться не краснеть, выдавая себя. – По этой части поинтересуйся у моего брата, – отрезал он. – Я слишком занят учебой, чтобы отвлекаться на— — Никогда не слышала о том, чтобы магам нельзя было трахаться, – фыркнула Китиара. – Наоборот, я думала, что вы можете если не приворотить кого-то, то хотя бы намагичить себе пизду. В отрыве от женщины. Значит, ты ещё не научился? – Не пытайся рассуждать о том, о чем знаешь не больше, чем Карамон, сестрица, – с остатками достоинства произнес Рейстлин. Китиара разгоготалась. – Я, может, и не очень шарю в магии, но уж немало знаю о казармах. И о том, чем там занимается солдатня в часы отбоя. Что-то мне кажется, что общая спальня в твоей школе не сильно отличается. Рейстлин не нашелся, что возразить на это. – О, не пытайся, по твоим ушам вижу, что не отличается, – весело говорит Китиара. – Какая же роль отведена тебе? Тебе приходится подрочить мальчишкам постарше? Или подставить им попку? – Я не хочу об этом говорить, – прошептал Рейстлин, раздавленный насмешками сестры. – А они тебе дрочат обратно, или тебе приходится самому? Рейстлин отворачивается, морщась. – Не стесняйся так, братишка, я видела тебя и твой членик с младенчества. – Китиара протягивает руку и треплет волосы, убирая рыже-русую челку со лба. – А это что у нас такое? Рейстлин инстинктивно поднимает руку, пытаясь заслонить синяк на виске – запятнавший его от линии волос до скулы. – А ну-ка, – говорит Китиара, бесцеремонно раздвигая его рубашку на груди. Рейстлин сопротивляется слабо, больше для проформы, отворачиваясь – он знает, что Китиара так просто не отступится. – Ого. – Если ты не желаешь стать моей первой, – шипит Рейстлин, прожигая ее загнанным взглядом, – то можешь перестать раздевать меня. – Он быстро затягивает полы рубашки, тонкие предплечья судорожно прикрывают узкую грудь. – А что там ниже, такие же синяки? На твоем месте, я бы так не сопротивлялась, братишка. Возможно, ублажение одноклассников – твой единственный шанс не дожить до старости девственником. И уж поверь, даже чужая рука между ног приятнее своей. Она видит, как Рейстлин отворачивается, почти со слезами на глазах, скалясь от злости на себя. – Даже так? – поднимает брови Китиара. – Значит, ты бы согласился и на это? Но они даже не хотят отыметь тебя, только колошматят? – Они боятся меня, – сбивающимся голосом, но со злым упорством отвечает Рейстлин. Веки прикрытых глаз дрожат. – Заметно. Они прямо разбегаются в ужасе от тебя, не смея и пальцем коснуться великого мага. – Ты прекрасно видишь, что это не так. Но никто не решится, – Рейстлин сплевывает, – доверить свои самые нежные места Хитрюге. – Они реально боятся, что ты их заколдунствуешь так, что у них хуйки отвалятся? – хохочет Китиара, колотя себя по колену. – Что-то в этом роде. – Рейстлин наконец находит в себе силы встретиться с сестрой взглядом, твердым, горделивым – униженный, но не побежденный. – И не зря. Когда я убедился, что не могу вызывать… симпатию, я удостоверился в том, что навожу страх. Китиара смотрит на него неожиданно тепло, с пониманием, но без жалости. – У меня для тебя есть безделушка, братишка, – весело говорит она, доставая из-за пазухи склянку. Рейстлин хмурится. – Не оставляет пятен и очень улучшает кувыркание в постели – как самостоятельно, так и с кем-то другим. Она небрежным движением кидает ее и Рейстлин ловит неожиданный подарок на лету. Поймав, он несколько секунд борется с желанием шарахнуть флакон с любрикантом о стену со всей силы. – И, чтобы тебе не было так скучно его испытывать, вот. Сердце Рейстлина заходится – из внутреннего кармана жилетки Китиары появляется книга. Конечно же это не книга о магии, одергивает он себя. Книга, по-птичьи трепеща страницами, летит к его ногам. – “Эрготская пленница, или неизведанная страсть”, – читает Рейстлин с усмешкой. (Несмотря на разыгранное презрение, он зачитает книгу до дыр.) – Рабство и сексуальные издевательства не могут не завести даже самого черствого мага, ты так думала, Китиара, выбирая книжицу? – Тебе не помешает развеяться, сухарик, – поддразнивает Китиара. – Глядишь, ты чему и научишься. Зато мне кажется даже самого черствого мага заинтересует это. Но этот подарок ты получишь на одном условии. И теперь Рейстлин вскакивает, подается вперёд всем телом, едва не охая. Китиара помахивает томиком в черном переплете, от которого так и веет волшебством. Где она его только раздобыла? – Что же, сестра, – сглатывает юный маг, останавливаясь и вытирая вспотевшие ладони о колени. – Продиктуй свои условия и я подумаю. Он лжет. Он уже согласен на все, что может взбрести в голову хитро улыбающейся девушке. – Не думай, я не буду подвергать тебя изощренным унижениям, – радостно говорит воительница. – Но тебе придётся обнять родную сестру. Она спрыгивает с перил, подходит, забрасывая руки вокруг него, снова треплет его волосы, и Рейстлин осторожно прижимается к ней, запятнанным синяком виском – к ее ключице. Он не отдергивается. Он остается прижатым так долго, как этого хочет Китиара. Наконец она отпускает его и отдает ему книгу. Рейстлин жадно вцепляется в нее, мгновенно раскрывает, начинает листать страницы. Он застывает на одной и уходит в чтение с головой, забывая обо всём вокруг. – Ты действительно задрот, братишка, – с доступной ей нежностью говорит Китиара. – Сочту это за забытое спасибо. Счастливого Йоля. * – Я тоже приготовил тебе подарок, – говорит Рейстлин, когда они сидят в обшарпанной гостиной, греясь у очага. Он протягивает ей небольшой сверток. Китиара с неожиданным удовольствием распаковывает его и обнаруживает точильный камень. – Постарайся не сгинуть в бою, сестрица, – сверкает глазами Рейстлин. – Как ты придумал, – хвалит Карамон. – Это ведь флинтовский, самый лучший, чтобы точить меч… Китиара хохочет, запрокидывая голову. – Воистину подарок от знатока своего дела, – говорит она сквозь слезы, выступившие от смеха. – Точить свой меч, ты так это называешь, братишка? Или все же мечик? – Кит, ты что? У Рейста никогда не было меча, – тупит Карамон. Рейстлин в это время с удвоенной силой желает научиться не краснеть.