Phantom

Холодное осеннее солнце, стоящее в зените, впервые за многие годы решило озарить мерзлую землю лучами промеж трещин плотных облаков. Линии света поблёскивали от неспокойной глади воды и отражались в битых окнах машин, находившихся на трассе вдоль океана. Они являли собой инсталляцию ужасной аварии, повлекшее за собой череду последующих смертей, кто не сумел справиться с управлением на скользкой промерзшей от влажного воздуха асфальтной дороге. Здесь не было ни души. Машины уже давно прогнили и заржавели от близкого присутствия соленого бриза, тянущийся с пляжа сильным ветром; Где-то умудрилась сквозь мороз прорости растительность в укромных уголках под колесами; А само место уже как много лет не слышало рык мотора последнего здесь транспорта. Мужчина, что вторгнулся в иллюзию спокойствия этого места, хромой походкой бродил по трассе вдоль дороги в поисках, что спасло бы его от редких лучей дневного солнца. Облака расходились и приоткрывали путь к свету с каждым часом все шире, и на ближайший километр голого пляжа не нашлось бы лучшего от него укрытия, чем кучка старых разбитых машин на близлежащей проезжей части. По пути к желанной цели, он запнулся об широкую трещину в асфальте, и упал на колени с давленным резким хрипом. Лодыжка, словно тонкая ветка, с легким хрустом изогнулась, застряв в продолговатой яме асфальта. Но мужчину это не волновало. Он продолжал держать голову в направлении его пункта назначения. Тем не менее, попыток встать он не предпринимал. Пара чаек взмыли в воздух, воспользовавшись затянувшейся заминкой бедолаги. Они парили над ним в попытках склевать облезлые куски мяса с проплешин его головы. Мужчина даже не встряхнул головой, когда одна из них заимела наглость сесть ему на голову. Ему было безразлично. Лицо, застывшее в безобразном выражении, граничащим между гневом и отвращением, ничуть не дрогнуло. Не моргающие иссохшие глаза были покрыты белой гнилостной пеленой и разве что могли реагировать только на свет. Отвисшая нижняя челюсть замершая в неестественном положении была вся в крови от распоротых губ, оголявших десны с гнилыми зубами. Где-то в глотке периодически издавался низкий измученный стон, походящий на псиный скулеж; Выглядывающая сквозь лоскуты разодранной одежды, бледная горячая кожа, была покрыта взбухшими венами, заметно пульсируя; сама кожа смердила паром, густой стеной служивший мнимым напоминанием живому окружению о излучающей болезненной смерти, что представлял собой этот человек. И оно в действительности отпугивало. Почти всех. Кроме чаек. Послышался низкий рев, что разнесся за холмом позади. Встрепенув испугавшегося с головы пернатого вредителя, бродяга развернул корпус и устремил свой слабовидящий взгляд на другой конец дороги, вслушиваясь. Звук ускоряющегося авто рассекал воздух по всему шоссе, а его застрявший в асфальте пленник выжидающе замер. Не то чтобы он особо до этого двигался. Измазанная в грязи машина, модели Раптор, мчалась на всей скорости навстречу мужчине. Один только вид издалека создавал ощущение, что на тебя несется оружие массового поражения: Обтянутый тент на открытом кузове пикапа и широкие решетки на окнах защищали машину от проникновения незваных гостей; дверцы машины были усеяны изогнутыми лезвиями, служившими, при разгоне автомобиля, защитным барьером от рядом стоящих недоброжелателей; а большой угловидный металлический ковш спереди, уставленный снизу острыми зубьями, ярко поблёскивал утренним инеем. Монстр на колесах лишь увеличил скорость завидя потенциальную жертву. Намерения водителя машины были очевидны. Он не собирался сворачивать или останавливаться. Но и бродяга так и не предпринял попыток встать. https://drive.google.com/file/d/1h2R3U_etSHx9Feo7S2X-WDC9bCPzy6Lu/view?usp=drivesdk Прозвучал грохот. Хруст раздробленных костей эхом раздался по трассе, а кровавые брызги фонтаном окрасили лобовое стекло. Разбросанные куски срезанного с зубьев мяса, размазались по дороге и потянулись жирными полосами вслед, немного погодя, остановившемся колесам авто. --- Настигла тишина. Только гогот напуганных чаек доносились вдалеке над машиной. Светловолосая миниатюрная женщина, сидевшая за рулем машины, с тяжелым хрипом пережидала дрожь, испытывая садистское удовлетворение от проделанной ею работы. Она держала руль машины так крепко, словно намеревалась его вырвать. Стиснутые зубы были готовы затрещать от давления челюстей. А грудная клетка содрогалась в коротких учащенных вздохах. Все в ее поведении кричало о едва контролируемой агрессии. Молодой паренек, сидевший пассажиром по правую сторону, внимательно наблюдал за ее состоянием. Это был веснушчатый низкорослый подросток с копной медных вьющихся кудрей. Парень опасливо следил за реакцией водителя машины, что приходилась ему матерью. Минута прошла прежде чем она оторвала свой пустой взгляд с прогнившей оторванной руки, что ранее с грохотом приземлилась на лобовое стекло и скатилось на капот. Ее серые глаза зло оглядели парня в поисках очевидных признаков травм, но, не сыскав, она потянулась к ручке дверцы, отпирая ее. -Выходи, Абрам, пересядем в другую машину, — бросила она тоном, не терпящим возражений. И вышла с силой хлопнув за собою дверь, удар которой дрожью прошёлся по всей машине вместе с ее пассажиром. Гнев, что бурлил в жилах этой женщины, будто горячим кипятком обжигал мышцы, не позволяя подолгу сидеть на одном месте. Ярость жаждала выйти наружу, а мышечные судороги рук вынуждали рефлекторно разминать кисти в бессмысленных попытках унять боль и напряжение. Подойдя к ближайшей брошенной машине, она не нашла затеи лучше чем ударить в боковое стекло водительского места. Ее спутник, что последовал за ней, рефлекторно отскочил от громкого хруста стекла. Рука, пронзившая уже итак изрядно битое окно, изнутри потянулась к ручке дверцы, отпирая ее. Мельком осмотрев машину, она села внутрь и, потянувшись, с размаху ударила ногой проржавевшую дверь с противоположной стороны. Абраму не нужно было намекать дважды. Он сразу же сел там, где в последние недели, всегда и сидел со времен побега — по правую сторону от матери. В машине. Прошло долгих десять минут в молчании. Никто не решался прервать ее. Даже чайки на какое-то время стихли. Парень опасливо покосился на мать, ожидая дальнейших указаний. Та снова с силой схватила ободранный руль машины, словно готовясь, что та вот-вот поедет. Абрам опустил глаза, избегая случайного зрительного контакта с женщиной, и невольно сфокусировал взгляд на чужих руках. Костяшки матери побелели, а вены — проступили, синими змеями, обвивая кисти и предплечья. Они ярко контрастировали с ее мертвецки бледной кожей, что так давно не видела солнечного ультрафиолета. От сидящего положения ее ноги пробила крупная дрожь. Все в ее движениях словно инстинктивно предупреждало об опасности. Создавалось ощущение, что это тело полно тратила, что вот вот-вот взорвётся. Она глубоко вдохнула, явно собираясь с мыслями, и, оторвав руки от руля, потянулась к кобуре на своем бедре. -Что мы здесь делаем? — наконец прервал тишину Абрам. Факт наличия оружия в руках матери, которая находилась в столь неадекватном состоянии, напрягал его. Он не смог позволить себе продолжать молчаливо наблюдать. — Не хочу чтоб тебе пришлось вытаскивать мой труп из…машины, в которой ты… поедешь дальше… — объяснила она, борясь с тяжелым дыханием, что вынуждало ее набирать воздух между словами. Абрам, нахмурившись, перевел взгляд с протянутого ему пистолета обратно на свою мать. Он понимал, что заданный вопрос будет безобразно глуп, в особенности в этой ситуации, но он просто не знал, что ей ответить, а ответить хоть что-то очень чертовски хотелось. Хотелось сказать хоть что-нибудь. Возможно в нем все еще кроилась надежда, что вся эта ситуация просто злая шутка, пусть шутить его матери никогда не было свойственно. — Без тебя.? — Ты слепой или глухой?! — зло рявкнула женщина, кидая на колени парня пистолет. Определенно задавать этот вопрос было ошибкой. — Я сейчас обращаюсь, мелкий засранец! Нахрена ты вынуждаешь меня произносить это?! — последнее слово эхом отразилось от стен машины и отрикошетели парню в уши. Слова Абрама словно послужили наполненным ведром гнева, что окатила женщину с ног до головы. Она, словно злая собака на цепи, резко рванулась на парня, намереваясь вцепиться парню руками в шею. Абрам отпрянул назад к дверце, прислоняясь затылком к дверному окну. Он не нарочно открыл путь солнечному лучу, что выглянул из-за его плеча и коснулся лица женщины. Та рефлекторно отпрянула и зашипела, словно от боли. Но минуту погодя, осознавая свои действия, она лишь устало потёрла пальцами переносицу и хрипло вздохнула. — Слушай меня…внимательно, — голос звучал измученно и раздраженно. Она скривила напряженное лицо, сохраняя мнимую часть самообладания. — Ты сейчас… выстрелишь в меня..... В голову. А потом сожжешь мой труп и… уедешь как можно дальше с этих …с этих гребаных земель, понял меня? Ты не дашь себя поймать, Абрам! — гнев снова овладел ею на произношении имени своего сына. Ударив себя по лицу она вновь схватилась за руль, словно за спасательный круг. Кажется ее это немного успокаивало. -Только… Только не этому ублюдку… Все не должно быть зря. Не вздумай подолгу где-то останавливаться! Беги! Беги пока не доберешься до штата Огайо. Там… Там есть человек, который… Там… твой дядя Стюарт… Я знаю, что он еще там — в Милпорте. Я связывалась с ним месяц… Месяц назад…по радиоприёмнику. Он поможет тебе…он спрячет тебя. Он ждет нас… Он ждет тебя там- в другой общине, — женщина тараторила, словно боялась упустить мысль, сбиться с нее. -Вы вместе переждете там зиму, а…а после двинетесь дальше на юг. Отметки… Все отметки на карте. Найди его и…-неконтролируемо сочащаяся слюна попало не в то горло, обрывая предложение, заставляя забиться в кашле. Заканчивать свою мысль она не стала. И так все было понятно. Переждав приступ и сплюнув кровавую жижу сквозь пробитое ею боковое окно, она низко истерически завыла. Толи от боли, толи от безысходности. Ее вой низкими вибрациями отражался внутри Абрама, скручивая желудок. Женщина замолкла, расслабившись и задрав голову, утыкаясь мутным взглядом в крышу автомобиля. Наступил недолгий период апатии. Парень неверяще в происходящее, медленно перевел взгляд на свои руки, в которых лежал пистолет. Он встал перед нелегким выбором. Нужно распланировать свои действия. Это поможет ему держать контроль над ситуацией… Или хотя бы создать себе в голове ее видимость. Тяжелые вздохи и свистящий сухой кашель все чаще сотрясали густой воздух в машине. Глубоко вздохнув, женщина с силой откинулась назад. Сломанная спинка сиденья без сопротивления поддалась и позволила ей принять полулежачее положение. Абрам мельком взглянул на нее. Его мать сейчас сражалась за последние секунды пребывания в собственном сознании. Она пытается продлить еще крупицу времени удерживая контроль над своим разумом, ожидая, когда сын наконец прервет ее страдания. Он знает, она хочет умереть человеком. Все этого хотят. Никто не желает запомниться монстром перед смертью. По крайней мере, визуально. Сквозь болезненные конвульсии женщина взглянула не него своим последним осмысленным взглядом в мольбе поторопиться. Словно слышала о чем тот думает. Но парень уже не смотрел на нее, и ничего не говорил. Он мысленно уже не здесь. Разглядывая пистолет в руке, чей холодный материал так неприятно покалывал кожу, он пытался удержать подступающую панику. Абрама не пугала перспектива убить кого-то в целях самозащиты. Он не раз добивал зараженных, практикуясь под присмотром подручницы своего отца. Не раз сражался и против простых людей, что пытались отнять у него с матерью припасы, рабочую машину или их собственные жизни. Он умел постоять за себя. Он никогда не боялся отнять жизнь в цену своей. Его с детства этому учили. Смерть всегда ходила с ним об руку. Но он убивал всегда защищаясь, под приступом адреналина и вынужденностью скорейших действий или чужой ответственностью. Сейчас же все казалось ему иначе, слишком необычно, ново и под собственной ответственностью. Ситуация давала возможность осмыслить свои действия и в спокойной тишине на секунду прервать ее, спустив курок. Он замер, пытаясь запомнить последние минуты с матерью. Он с силой сжал пистолет, словно пытался его раздавить. Он почти смог поднять его. Но искалеченная психика против воли нахлынула образы прошлого, что не позволили свести взгляда с дула пистолета. Дула пистолета, которым отец направлял на него не единожды. Сначала лишь угрожая, упиваясь страхом, а потом и вовсе приводя свои угрозы в исполнение. -Нет, только не сейчас…- истерически подумал Абрам. Не так давно заживший шрам от пули на бедре невольно заныл фантомной болью. От свежести воспоминаний захотелось рефлекторно прикрыть левую часть лица, пытаясь сдержать хлынувшую струю крови. Сегодня твой счастливый день, сученыш! — прозвучал голос мужчины откуда-то сверху, — Я хотел оказать тебе услугу, но вот те на, пулю словил другой ублюдок, — он демонстративно задержал взгляд ненавистного Абраму, его цвет глаз, на трупе зараженного, что упал рядом с парнем под смех окружающих сверху соратников. Сам же Абрам стиснул зубы, пережидая вспышку боли, что опалила половину его лица. Пуля чудом лишь задела его, одаряя длинной глубокой раной от брови до скулы. https://drive.google.com/file/d/1Q7pLKjbe6Bdkjpc8Z8jNqllrED2liIoN/view?usp=drivesdk — Если ты, блядь, не научишься нормально с ними обращаться, то я лучше уж предпочту отправить тебя в утиль, чем позориться в гостях у Кенго. Имей в виду, не справишься — пойдут в ход тесаки, младший. Мы оба знаем, что метаю я их куда лучше пуль, -самодовольно ухмыльнулся мужчина, делясь сигаретой с подошедшей к нему женщиной. — Только зря ресурсы переводишь, — презрительно рявкнула на него она, в которой Абрам признал правую руку главаря общины. -Лола…- тихо со злостью прошипел он, когда почувствовал как в его голову кинули недогоревший окурок. -Не испытывай судьбу, Младший! Не подведи в следующий раз, Натаниэль! — насмехалась над чужой беспомощностью женщина. -Натаниэль… — в унисон его мыслям прошептала женщина. Все изданные матерью хрипы звучали для парня как белый шум радио, где периодически, сквозь помехи, можно было поймать неразборчивые слова ведущего. Эти звуки давили на него, вынуждали принять скорейшее решение, но тот не смог ни сдвинуться с места, ни поднять пистолет. Стрелять или сберечь драгоценную пулю и пойти за привычной ему битой и просто оглушить? Оставить умирать, или разделить с нею столь заманчивую участь? Он бы предпочел не выбирать вовсе, но он уже давно смирился с тем, что его мнение никогда никого не интересовало. Опустив к груди голову и зажмурив глаза, Абрам пытался восстановить собственное дыхание, распутывая удушающие змеиные кольца вокруг его шеи, что являла собою паническая атака. Под астматические звуки слева от него, это выходило не так-то просто. Нужно вернуть хладнокровие, погасить в себе страх. Нельзя позволять матери заметить его. Она не оставит это так просто. Он должен быть сильным иначе за волосы оттаскает так, что неделю вся голова ныть будет. Какая бы она миниатюрная не была, рука у нее тяжелая… От него многого не просят. Всего одна пуля в висок. Одна пуля, и он останется один. Эгоистичное чувство заполнило его грудь заместо панике. Его втянули в этот побег, а теперь бросают одного на произвол судьбы. Обида тугим комком встряла в его глотке вместе с горечью и детским желанием зарыдать. Он знает, что, если не найдет дядю, ему одному долго не прожить. Опасение за свою жизнь поглотил всю его решимость. Мать будет очень недовольна. Абрам уже зажмурился в ожидании наказания в лице болезненных тумаков. -Я… Я не могу, — признался он. Но ответом ему был лишь грохот волн и свист усилившегося ветра. Сколько времени он пробыл в раздумьях? Тревога от осознания скоротечности времени рядом с зараженным человеком в закрытом пространстве, заставила его покоситься в сторону, желательно, на удачу бездыханного тела. Однако удача никогда не любила Натаниэля. Это тело уже само смотрело на него в упор. Слишком долго думал. Широко раскрытые глазные яблоки, обрамленные синими, почти что черными кругами под глазами, были полностью покрыты кровавыми полопавшимися сосудами; Зрачки, слегка покрытые голубой пеленой, ссужались и расширялись, не в состоянии сфокусироваться; Вены на лице женщины вздулись и синими тонкими червями располосовали ее лицо; А зажатые нервы лицевых мышц вынуждали безумно скалиться, обнажая в кровавой слюне зубы. Уперевшись руками в спинку кресла переднего пассажира, чудовище немного нависало над парнем. С ума сойти, как он ранее не почувствовал приближение, настолько близко оно было. Существо, что когда-то было его матерью, сейчас пожирала одним только взглядом. Но Абрам лишь с отвращением посмотрел на нее в ответ, пытаясь вскипеть в себе раздражение и разжечь его в гнев. Так затмить страх всегда проще. Не то чтобы он боялся зараженных, но сам факт того, что эта тварь какое-то время впритык пялилась на него, заставило рефлекторно сжать в испуге сердце. -Ненавижу, — процедил сквозь зубы парень. Испуг улетучился, освобождая место чувству жгучего раздражения, что сейчас опылала его изнутри. Он ненавидел всю эту ситуацию. Он ненавидел эту прогнившую ободранную машину. Ненавидел крик чаек, что будто со злорадным смехом наблюдали за этой сценой. Ненавидел этот чертов пистолет, которым он должен был вынужден убить собственную мать… Мама… Абрам вздрогнул от собственных мыслей. Он будто открыл в своем сознании ту одну из множество дверей, к которой не позволял себе прикасаться прежде. Он не хотел признавать существование этого. Он стыдился этого. Не позволял себе предаваться самокопанию. Эту тварь, которой была его мать, он тоже ненавидел. Разглядывая столь знакомые черты лица, он невольно вспомнил как она избивала и срывалась на него. Как безучастно стояла рядом, когда муж издевался над ее единственным ребенком; Как за очередную колкую фразу ее мужу, она приказывала привязать сына к столбу и лично нещадно била того плетью. Заставляла часами сидеть на коленях на острой мелкой гальке в наказание, если Абрам проявлял дерзкий характер. И обесценивала все его страдания во имя его покладистости, не позволяя даже кому-то взглянуть в глаза, что уж тут говорить о сквернословии в чей-то адрес. От последнего и вовсе становилось тошно. Болезненные телу воспоминания проносились в сетчатке голубых глаз. Вот сейчас он видит, как его мать водила по краям ножа зажигалкой, прежде чем прислонить остывшее лезвие к простреленной ноге сына и начать ковырять ее, вытаскивая пулю. -Ты принес недостаточно провианта с вылазки, Абрам, — шептала она, оправдывая вынужденность наказания, — ты был недостаточно полезным, — вторила она ему. Вот сейчас он видит как эта же женщина сама вызвалась вместо отца держать сына, пока Лола — главная подручница отца, эпизодически опускала голову парня в наполненную водой бочку. — Тебя долго не было, Абрам. Ты не успел вернуться до комендантского часа, — единственное сказала мама тогда. Вот он видит как под ехидные усмешки мужа, эта женщина толкала Натаниэля в широкую глубокую яму, заполненную зараженными людьми. А позже, будто издеваясь, проносила объедки со стола, кидая ему под ноги в грязь, словно уличной собаке, пока тот, дрожа от холода, проводил ночь в углу этой братской могилы, пытаясь игнорировать крики людей, что в муках безумили и теряли человечность. Но последние воспоминания пронеслись в особенно ярких и четких картинках в силу свежести событий: Когда эта чертова женщина, собралась и поставила своего сына перед фактом уже на этапе собранных припасов в багаже авто, что были сворованы из хранилища и собраны в огромных спортивных сумках в открытом кузове пикапа. -Абрам, мы уходим. Абрам скривился, почувствовав досаду. У него не было возможности отказаться. Отец бы в любом случае посчитал бы его соучастником. Он же для него по жизни «маменькин сынок». Парень перевел взгляд на рваную рану обезумевшей перед ним женщины. Кровь давно свернулась и очертила контуры тупых зубов на ее шее. Эта дура так легко позволила укусить себя в столь нелепой ситуации. Смерть сама искала ее пока та, охваченная непонятным чувством, преследующей ее паранойи, граничащей с неконтролируемой жадностью, пыталась обчистить каждую брошенную в недавнем пригороде машину. И прибавить припасов к их и так забитым под завязку сумкам провианта. И вот ее судьба решилась в лице зараженного обратившегося подростка, что пережидал день на дне салона задних сидений рандомного автомобиля, пока та рылась в бардачке. Абрам грустно ухмыльнулся своему решению. Уже нет смысла тратить драгоценные патроны маминого пистолета. Но и обезумевшему облику матери разгуливать по улицам он не позволит. Хотя бы часть из предсмертной просьбы он сумеет выполнить. Задержав дыхание, чтоб не вдохнуть зловонный запах исходящий изо рта напротив, он нащупал сзади себя ручку дверцы, отворяя ее и, медленно выполз из машины, не прерывая зрительного контакта с тварью. Захлопнув дверь, Абрам поднял глаза с ручки на боковое стекло. Он решил взглянуть на нее в последний раз. Жалкое подобие его матери так и осталось в машине, прожигая взглядом сквозь окно. Создавалась грустная мнимость осознанности в ее глазах, будто она с ним прощается, но Абрам знал, что это не так. Только что обращенные люди, потерявшие последние частички самообладания уже никогда не вернут себе человеческий облик назад. Точка невозврата уже пересечена. Хотя. Было ли это еще с момента укуса? Абрам не знал. Если и существует в этим мире вакцина, то существенно этот мир она уже для него не изменит. И его мать она уже не вернет. Не то чтоб он сильно теперь этого желал. Хотя не быть одному было бы всяко лучше. Абрам отвернулся, больше не в силах на нее смотреть. Быстрым шагом вернувшись к их не так давно брошенному пикапу, парень забрал канистру и облил машину, в которой сейчас находилась зараженная. Немного постояв в нерешительности, он все же отпер заднюю дверь, чтобы пролить немного бензина внутрь. Предварительно, минуту ожидая какой-либо реакции чудовища, Абрам остался стоять с открытой дверцей. Та, все еще сидела неподвижно, замерев в той же позе, в которой ее оставил парень, выходя из машины. Лишь ее чуть повернутая в его сторону голова и широко распахнутые, не моргающие глаза следили за действиями человека с канистрой. Не теряя времени, парень начал лить бензин на задние сидения машины, не рискуя лить в ее сторону, провоцируя резкими движениями. Чирканье спички об коробку. Хлопок двери. И вспышка пламени. Абрам отошел на приличное расстояние от машины в сторону пляжа и встал спиной к океану. Он исподлобья разглядывал как огонь с безумной скоростью разгорался, поедая старую обивку кресел. Даже оттуда он отчетливо видел силуэт матери что просто продолжала неотрывно смотреть в окно пока огонь не перекинулся на переднюю часть машины, поглощая темный силуэт в сопровождении истошным крикам боли от сгораемой плоти. Смрад последовал просто отвратительный. Абрам продолжил некоторое время стоять в тишине на мерзлом песке, не в силах поднять ноги, что словно чугуном удерживали на месте против воли. Солнце за спиной успело спуститься достаточно низко, чтоб закрыть лицо собственной тенью, а облака сгустились, постепенно вновь пряча светило на долгие месяцы, а может и годы. Абрам сам не заметил как из его губ выскользнула грустная усмешка. Столь знаменательное для всего мира событие было омрачено для парня трагедией всей его жизни. Единственный человек, которому было на него хоть немного не наплевать и то скончался. Он бы истерически засмеялся, если б были силы. Сил хватило разве что на бессильное сжатие кулаков и стиснутые зубы. Он должен был выстрелить в нее, но не смог. Замешкался. Слишком долго собирался с духом. Слишком много думал. Из-за своей слабохарактерности он обрек ее на самую страшную смерть, которая только могла существовать в нынешних реалиях — стать обратившимся. Личность мертва, осталось только тело. И сжечь его, было самым меньшим, что Абрам мог для нее сделать. Он ненавидел ее и любил одновременно. Абрам знал, что все о чем он думал тогда в машине — не правда. Мама пыталась облегчить ему наказание, беря на себя роль исполнителя. Потому что Абрам знает, с отцом было бы хуже. С отцом было бы больнее. Он бы избил плетью сильнее, он бы держал под водой дольше, он бы ни в жизнь не поделился и крохой хлеба с сыном, когда тот был в яме наказаний. И никто, кроме матери, не позаботился бы о его ранах. Никто бы не озаботился удержанием дерзкого характера Абрама в узде. Никто кроме нее. И он, как всегда, подвел ее. Но проводить в последний путь сквозь языки пламени он был обязан. Таковы всегда были обычаи их общины. Их бывшей общины… Он опустил взгляд, засмотревшись на блестящий иней на песке возле его ног, что красиво сверкал блестками последних лучиков солнца. Абрам резко сморщился, словно в гримасе боли. Он не знал наверняка, осознавала ли его мать сквозь всю эту пелену бреда и агонии, что, возможно, она видит, за долгие года, первые и последние лучи солнца в своей жизни. Что это не фонарь, не факела общины, не прожектора и не фары машин, а именно солнце светило ей в глаза. Коснулось языками света перед самой смертью одаряя теплом в холодном влажном воздухе. Абрам мотнул головой отгоняя предсмертный образ обезображенного лица матери. Он никогда не тешил себя иллюзиями хорошего и спокойного конца. Все, что его мать испытала тогда — лишь животный рефлекторный страх света, что диктовала ей болезнь, а из оставшихся частичек сознания, она могла разве что почувствовать только обиду. Обиду что закончит вот так- оставив сына и не насладившись этим редким явлением, что являло собою появление солнца. Поднялся ветер и с силой ударил парня в спину, выводя из оцепенения. Он тяжело вздохнул влажный морской воздух, что обжег своим холодом легкие, и вернул контроль над телом. Абрам не стал ждать, когда догорит машина. Наученный горьким опытом, он не мог заставить себя подолгу пребывать одному на улице. Поспешив сесть в, теперь уже только его, машину, парень прислонился лбом к рулю. Коснувшись своей грязной футболки, он провел по ней рукой, в поисках причины боли, и остановился, сжав ее в районе сердца. Он с силой зажмурил глаза, пытаясь сдержать вновь предательские слезы. Потратив немало времени на то, чтобы подавить нахлынувшие эмоции, все что он мог позволить себе — протяжно заскулить, прежде чем, не отрываясь лбом от руля, интуитивно нащупать ключ зажигания и завести мотор.