Запятнанные

Ты видел ад, а теперь ад живёт в тебе. Говорят, его ярость имеет налитые кровью глаза, что заставляет всех, кто лишь глянет на него, потерять чёткость мировосприятия, и споткнуться о собственные ноги. Или чьи это конечности? Множество, неисчесляемое, возможно даже не парное количество разных рук и ног валяются на длинном полотне, заляпанные вонючей жидкостью. От их разлагающего вида воротит, а запах так и норовит впредь засесть меж ребер и загноить сердце. Это не обратимый процесс, ведь ты уже здесь — в усыпальнице полуночного зверя. — Юнги, — мягкий голос отвлекает от чтива очередного ужаса, после которого всегда осадок на дне лёгких остаётся. Неприятный, привычный. Юнги с хлопком закрывает книгу. Поворачивается на подвесном кресле и соблазнительно перекидывает аккуратную ножку через вторую. Чонгук заходит, как всегда, в белом костюме, поверх которого телесный фартук, что не защищает ткани и кожу от высыхающих красок. При смешивании, цвета выходят неповторимый оттенков, которые столь часто использует Чонгук для рисования новых извилин воображения. Мужчина подходит к концу, в котором столь маленьким выглядит Юнги, и протягивает одну сигарету. Тот берёт, наклоняется, чтобы поджечь, и Чон заглядывается, как язычки пламени от выгравированной зажигалки играют на светлом лице. Юнги делает первую, за столь долгое время, затяжку и выдыхает дым на чужой пах. Чонгук понимает, он специально это сделал, от того внутренне рокочет, доставая ещё одну сигарету, уже для себя. — Ты уже закончил свою мадам? — не заинтересованно звучит его голос, а взгляд отныне и только прикован к тлеющей опасности, воняющей табаком. — Почти. Вчера я думал, что закончил её, но сегодня смотрю и понимаю, что нужно добавить больше динамичности. — С чего вдруг? — выгибает бровь, откидываясь на мягкие подушки. — Картина получилась мыльная, а мне это не нравится, — кривится, словно от лимона, а между бровей образуется неровная складка, которая смешит Юнги. — Ты всё также не можешь рисовать то, что тебя не вдохновляет. — Но оно приносит много денег, — предупреждает, следя за поднимающимся светлым дымом. Даже его порой рисовать приятнее. — Выбирать не приходится, — пожимает плечами, но тут же слышит протестующее ворчание. А после Юнги оголяет часть плеча и опирается о плетённые стенки кресла. — Предлагаю нарисовать себя. Это ведь в разы приятнее, чем изображать морщинистую старушку? — лисий взгляд проходится по крепкому телу и Чонгук невольно, после не исчесляемого количества попыток, уже автоматически представляет, как передаст на полотне затуманенный желанием взгляд. Это ведь так легко, особенно, когда вдохновлён. — Ты как девушка из улицы красных фонарей. Те в похожую позу становятся. Плечико оголяют, — лижет словами обнаженную кожу, а Юнги его взгляд пытается поймать, — не выходит. Чонгук его глазами пожирает, но о морали продолжает толковать, мол, ты не такой, Юнги. А он действительно не такой, он хуже. Как и ты, Чонгук. Кстати, об этом. — Я нашел эту книгу у тебя. Не знал, что ты увлекаешься… таким. — Каким «таким»? — его взгляд профессионально становится бесцветным, когда тема забредает в скользкое русло. — Люди с зависимостями, убивающие всех и вся ради одного единственного, которого, кстати, тоже способны убить, если он сделает что-то против их слова. — обыденно бубнит, не выдавая своего интереса к эмоциональным качелям, что скрашивают тошнотную обыденность. Чонгук сухо усмехается. — Это для плохого настроения, — Юнги понимающе кивает, тупой взгляд становится расфокусированным. — И часто у тебя плохое настроение? — Когда ты вне зоны моей видимости, — тушит докуренную сигарету о пепельницу, стоящую у плетенного кокона, а Юнги в ответе строки из найденной книги вспоминает. «— И когда тебе плохо? — Когда ты вне зоны моей видимости.» — и сказано было, когда желающая покорить мир, главная героиня уехала, думала, навсегда из города. Почему она вернулась? Она, как и Юнги, ещё не знает. Ведомо лишь, что девушка проснулась в темном помещении. Желанный свет находился дальше, исходил сверху, словно божественное благословение в зловонной комнате с настораживающим равномерным стуком капель. Может, это сон? Автобус, в котором девушка пересекала границу мог попасть в аварию, и она лишь переживает ломоту в теле, скоро намереваясь проснутся и выбраться и запертого и перевёрнутого транспорта. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Потому никто не удивлён, что кошмар настиг из-под тьмы. — Что ты делаешь? — Юнги также тушит сигарету и не сопротивляется, когда Чонгук, подкравшись сзади, стягивает кофту с тонких плеч. — Ты ведь хотел, чтобы я тебя нарисовал. А меня вдохновляет эротика, — змеёй шепчет на ухо и горячее дыхание побуждает дрожь в теле. А может, это от холода, что обнимает парня, как только кофта остаётся снятой через горло. — Я могу сам раздеться. — Юнги, где тот пыл, рвение оказаться на моей полотне вместо толстосум? — поцелуй в шею напрягает, Юнги ещё никто и никогда не касался столь решительно. Столь интимно. Липкий страх дерёт горло. Чонгук перед ним опускается на колени. Руки на кожаном ремне — сердце пропускает удар. — Постой, не так, — дрожь, столкнувшаяся с телом, начинает пузыриться. Каждый участок кожи, к которому прикасается Чонгук начинает гореть, пульсировать и разлагаться. — Так, Юнги, — брюки стягивают с сжавшегося тела. Юнги мямлит о прекращении. — Что ты творишь? — Искусство. Сердце, к которому Чон приложил его же кофту, наполняется желчью. Кажется, она с самого желудка стреляет по органам и выжигает всё, чего он не может достичь. Пока не может. — Это не оно. Это- это- домогательство, — слова перестают складываться в предложение. Поглаживание по щеке нисколько не успокаивает. — Я собираюсь лишь нарисовать тебя, не больше. Пока ты сам не попросишь. — Этого не будет, — совсем не вовремя нервный смешок вырывает из груди. Вглядывается во взгляд, который невозможно поймать, и пытается найти давно знакомого Чонгука — друга художника, совместившего дом с мастерской. Чонгук не отвечает. В его руках шприц, который он достал из кармана того белого костюма, и это пугает. Зачем он ему? Рука на шее ощущается слишком поздно. Рык, словно фантомный, не позволяет телу шелохнутся. Укол заставляет зажмуриться и на секунду заскулить, но, тут же услышав, заставляющее сердце вновь забиться, успокаивающее шипение, замолчал. Помутнение наступило неторопливо, холод всё сильнее обнимал нагретую кожу, а вскоре новая дрожь пробилась с лязгом цепи. *** В его мастерской пахло обезжиревателем. Маслами смешанных красок, кляксами почти засохшие на деревянной палитре, и сладостями, обёртки которых хаотично раскинули по светлому полу. Подобны цветам, чьи бутоны только насыщались яркими оттенками. Изредка витала вонь сигарет. Чонгук ненавидел курить, но для Юнги покупал пачку, и они, сидя перед незавершенным заказом, делали неторопливые затяжки, обсуждая разветвленные темы. Юнги мог начать рассказ, но закончить его было тяжело. Всевозможные разговоры надёжно держались, или вовсе походили от иной темы, и Юнги, будто учитель, неосознанно разжовывал каждую. Чонгук слушал. Слушал и курил, слушал и рисовал, слушал и злился. Иногда так хотелось, чтобы Юнги замолчал и говорил лишь тогда, когда Чонгук хочет слушать, но, увы, это прихоть, переходящая чужое здравое мышление. Не знает почему, но Чонгук так думал. Его друг — свободный от чужих языков и мнений… объект. Посреди мрака с одиноким искусственным светом, что облизывает нагое тело, под пристальный взгляд художника, держащего кисть подле запятнаного в собственной крови холста. Его глаз, пострадавший от удара на миг уверенного Юнги, сейчас наполнен кровью. Он уродует светлый образ, а на его разукрашенной одежде впредь больше брусничных оттенков. Словно красные плоды сжали и поводили по телу (причем сразу двух), размазав неповторимые следы чужих страданий. Скоро Юнги начинает приходить в себя. Его разум наверняка всё ещё видит размытые пятна, слышит чужие голоса и чувствует никогда не испытываемое наслаждение, что, напротив сломанной душе, пока наслаждается шоком. Юнги думает, что он спит, а Чонгук видимый перед ним со звериными глазами — плод уставшего воображения. Только вот холод, и ломота в теле как настоящие.