Сгорая

      «Мы же нахрен соулмейты», — убеждает его Миша, и Андрей только кивает, соглашаясь на очередное безумство — соулмейты, слово-то какое прокралось в их больше не законсервированный мирок, пришло из той, яркой жизни, которую они изучали по сочным вкусам жвачки и колы, джинсам, переписываемым кассетам. Раньше говорили просто — родственные души, и это казалось чем-то успокаивающим и легким, как будто вот нашел ее — и хорошо сразу так будет.       А соулмейты режут насквозь, пропарывают лезвием сердце, скручивают, обязывают: куда один — туда второй, расцепляться — предательство, на всю жизнь несчастным останешься. Чувствуешь? Чувствуй.       Андрей думает: да как же так повезло-то ему. Свою душу найти, ну дай бог, одному из ста получается. Мир-то огромный, все разнесены на сотни тысяч километров, и на этом огромном сумасшедшем шарике тебе нужно найти одного-единственного, того, без которого дышать не получается.       Ирония в том, что дышать Андрею тяжело именно рядом с Мишей.       Не хватает кислорода, понимаете? Как будто Горшенев вытягивает весь воздух, оставляя после себя токсичный газ, и Андрей медленно-медленно задыхается.       Миша пускает по вене, закатывается в полуоргазменной эйфории, и Андрей чувствует все то же самое, хотя сам бы за хмурым — ни за что и никогда. Он ощущает палящий жар, от которого как будто трескаются все кости, а потом вдыхает слишком глубоко и словно бы смотрит на окружающий мир со стороны. Пространство вокруг смешивается, краски скрещиваются, образовывая новые невозможные цвета, — Князев никогда бы не смог такие смешать в своей палитре и жадно наблюдает, впитывает. А потом приходит пустота, ебаное черное ничто, и ему впервые за долгое время становится так тихо и спокойно, что возвращаться не хочется. В этой темноте ему кажется, что он видит знакомые черные глаза.       Приходит в себя он на полу рядом с лужей не своей наверное блевотины, и тело мерзко потряхивает. За окном шпарит лето, 25 градусов, но ему хочется закутаться в самое теплое одеяло, натянуть все свитера разом, залезть в ванную, залиться горячим чаем вприкуску с водкой. Спасти от безумного холода могут только прикосновения, только самое нужное тело, и Андрей, шатаясь, натягивает ботинки, прихватывает куртку и почти выкатывается на улицу.       Сознание не до конца ясное, и думать больно почти физически, но он пытается — чтобы найти Мишу, надо думать, как он, так куда он мог пойти после ночи кайфа? На репбазу? Отлеживаться в родительскую квартиру? Заливаться пивком в подворотне? За новой дозой?       Он останавливается в растерянности посреди дороги, не слыша гудки объезжающих его машин и злобные крики водителей, пытается сосредоточиться и хоть как-то почувствовать Мишу — гребанная связь, она же должна как-то работать, позволить нащупать, как по проводам, сигнал.       Его вырывают из антиреальности жестко, хватают за руки, припечатывают к автомобилю и орут в лицо: что-то про тупых нариков-самоубийц и чтобы он убрался нахрен с дороги, пока его не размотало колесами.       — Пусти его, блять! — слышит знакомый голос, крик, открывает глаза и видит Мишу, яростно сцепившегося с водилой. Андрей тянет его на себя, пытается оттащить, убеждает: пойдем, ну пойдем же, да забей ты на него, и Миша шепчет злобно: да в смысле забей, он тебя почти ударил, Андрюх, и от этого почему-то становится так нежно и больно одновременно, что почти хочется плакать. Он вцепляется в Мишу, дышит им, старается привести мысли в горящей голове если не в идеальный порядок, то хотя бы в приличный строй. Мерзкий холод отпускает, и от жара обхватывающих его рук становится так хорошо-хорошо, как будто вот здесь, рядом с ним — самое правильное в его жизни место.       Князев смотрит на лицо напротив — бледное, осунувшееся с впавшими глазами, синяками, заострившимися скулами, обводит их пальцами и понимает: это ему было хреново, это он трясся от совсем не фантомного холода и свалил, чтобы хоть как-то ослабить связь и избавить Андрея от последствий.       Только бесполезно. Пока связь существует, один всегда будет чувствовать второго, как будто все происходит с ним самим.       — Мих, — зовет Андрей, — это надо бросать, это говно лютое, оно нас убьет, понимаешь?       Он специально говорит «нас», потому что соулмейты вообще-то означают ответственность, и Князев не хочет когда-нибудь скончаться от ломки, ни разу даже не приняв веществ.       Миша хмурится и отступает, разом забирая необходимое тепло.       — Я не наркоман, Княже, — говорит он твердо. — Это просто развлечение. Ну хочешь, завяжусь?       Завязаться не выходит, на смену эйфории и отходняка приходит ломка, и Андрей понимает: все, что до этого было, — цветочки ебаные, а вот сейчас действительно легче из окна выброситься. Он просит-кричит-умоляет Мишу перетерпеть, переждать — хуй знает сколько придется, но вместе же легче, верно? Сжимает его в объятиях, сдавливает, удерживает на месте, отчаянно целует, отвлекая от боли, и Миша целует в ответ, руками водит жадно по всему телу, царапает спину, предплечья, сжимает до синяков, сдавливает шею — и Андрей думает: пускай, пусть отвлечется, только бы не сдался, только бы не пошел за дозой. Он думает: надо только одну ночь пережить, и все наладится.       Ночь перетекает в день, который перетекает в ночь, и легче не становится. Они лежат обессиленные, и даже ласкаться не хочется — ничего вообще не хочется, только перестать существовать разве что, потому что внутри так пусто, и эта пустота умножается на двоих. Андрей пытается отыскать в себе что-то, что напоминало бы любовь, которая была у него к Мише не так давно, но не находит ничего, и от этого становится так страшно.       Миха лежит рядом, кончиками пальцев касаясь запястья Андрея, но как будто бы не здесь, как будто бы очень далеко, в другом мире, возможно, и Князев на секунду пугается и тянется проверить дыхание.       Дышит, конечно, это все только придумки, фантазии воспаленного, изнывающего ума. Миша открывает глаза, смотрит почти четко, серьезно и говорит:       — Я тебя не чувствую.       И Андрей рад бы соврать, но — он тоже не чувствует. Как будто сигнал оборвался. Как будто они в аномальной зоне, где пробиться не может ничто, в абсолютном глухом вакууме.       — Я тебя не чувствую, Дюш, — повторяет Миша и сжимает его руку в своей. — Вижу, но не чувствую, это как вообще? Ты здесь? Может, я тебя выдумал просто? Может, я один тут подыхаю сейчас?       — Это от ломки, Мих, — пытается его успокоить Андрей, но он вообще-то не знает, не уверен. Про соулмейтов и то, как работает их связь, известно критически мало, и он не понимает, от чего это зависит. Он закрывает глаза, сосредотачивается и пытается снова нащупать — хотя бы маленький сигнал, хоть что-то. Ищет, рыскает отчаянно и, наконец, — да, блять! — находит нужный огонечек. Слабый, не такой яркий, но он еще есть. Андрей выдыхает и склоняется над Горшеневым.       — Я чувствую, Миш, — говорит он. — Я за нас двоих буду чувствовать, если нужно.       И Миха кивает, не сводя с него напряженного взгляда, пальцы в волосы вплетает и тянет на себя. Андрей позволяет себя целовать — жарко, болезненно, губы за ночь припухли, и каждое прикосновение отзывается тянущей болью, но она такая смешная и слабая перед тем, что они пережили, и Князев не обращает на нее внимание.       Его разворачивают, вжимают лицом в подушку, Миша наваливается сверху — в этом нет ничего сексуального, ни у одного из них сейчас не встанет при всем желании, это просто необходимость, жажда вплести себя друг в друга, снова сшиться наживо и чувствовать, чувствовать, чувствовать.       Миша водит носом по шее, слегка прикусывает, зарывается в его волосы и вдыхает так глубоко, как будто желает запечатать в себе запах Андрея.       — Тогда, — шепчет он, — мне тебя отпускать нельзя.       «Так не отпускай», — думает Князев. Потому что они соулмейты. Потому что им нельзя расцепляться.       Утром Андрей просыпается один — вторая половина постели пустая и холодная. Синяки слегка побаливают, но он старательно это игнорирует, сосредотачиваясь только на непонятной глухой тревоге внутри. Что-то определенно не так.       Он пытается съесть завтрак и даже справляется с поднявшимся чувством тошноты, пьет воду прямо из чайника — много и жадно, а тревога все растет и растет, пока не прорывается наружу уже знакомым выжигающим жаром.       Не может быть, блять, нет, нет, нет… Миха, мать твою, зачем, за что?       Андрей знает, что уже не успеет его найти, — на него накатывает эйфория, и тело расслабленно сползает на пол. Его, наконец, перестает трясти, и снова становится так хорошо, и огонек внутри яркий-яркий, светит надежно. Он тянется к нему и, кажется, слышит родной голос — на самом деле, просто чужие мысли считывает, они так умеют — умели — сколько он себя помнит.       «Андрюх, прости, так было нужно».       Так было нужно, кому нужно? Мы же пережили, мы справились, мы смогли, а ты обещал, Мих, зачем это все было тогда?       «Прости, я без тебя совсем не могу, а сейчас хотя бы чувствую. Я тебя снова чувствую».       Да лучше бы не.