Сгорая

      Соулмейты — это же навсегда, да?       Пизда, думает Андрей, наблюдая за откидывающейся в предоргазменной эйфории Анфисой. Миха смотрит на нее завороженно, рукой послушно ласкает, не целует, но выдыхает сигаретный дым прямо в губы. И Андрей его понимает, правда, понимает. С Анфисой — горячо и умопомрачительно, Князев не такой, он не может, когда на них смотрят, не выходит быть таким же откровенным, бесстыдным, так беззастенчиво отдаваться. Ему бы и хотелось, но — это просто не его амплуа, понимаете?       Фиса выдыхает беспомощно, и Миша просит ее остаться, а сам поднимается с места и кивает Андрею. Пора.       У них на двоих — правило: никто не должен видеть, как Горшок ширяется, а значит, Андрею тоже нужно уходить за ним. Они заваливаются в ближайшую подсобку, Миха приваливается спиной к стене, Князь садится напротив. Он ненавидит эти моменты — вынужденное ожидание, пока не накроет чужим кайфом и не поломает чужой болью, но деваться от этого некуда. Он пробовал уговаривать Мишу слезть, шантажировать, угрожать — смысла в этом оказалось ровно ноль. И сейчас остается только смотреть, как он снова перетягивает руку жгутом и пытается найти вену.       — Мог бы и помочь, — бросает Миха, и Андрей думает: да пошел ты, я не собираюсь вводить нам яд, мудак, будь мы трижды повязаны — хотя бы здесь я еще могу выбирать.       Дверь распахивается, и на пороге появляется Анфиса — и Князеву сразу становится как-то неотвратимо страшно и холодно, как будто расстояние между ними с Михой внезапно увеличилось, разнеся их не по разным сторонам каморки, а по разным полюсам, планетам, солнечным системам. Анфиса быстро считывает ситуацию, опускается рядом с Мишей и гладит его по волосам — так, как Андрей себе не позволяет.       — Мы не нарики, Фис, — бормочет Горшок, подставляясь под ласковые прикосновения. — Мне просто надо, понимаешь, да? А Дрюха, он мой соул, он тоже все чувствует.       Взгляд Анфисы, кажется, должен был Андрея испепелить на месте. Князев только усмехается: вот такая вот хуйня, зай, ты можешь кончать на его пальцах сколько угодно, но повязан он все равно со мной. Пиздос, да?       Ему хочется сказать: да сука, да забирай ты его, пожалуйста, вместе со всеми приходами, ломками, истериками, исчезновениями, бессонными ночами, паническим страхом. Забирай — и уебывайте оба из моей жизни.       Но он не может, да и что толку? Они соулмейты, и им нельзя расцепляться — чертово правило, от которого никак не сбежать, которое ломает им обоим жизнь.       Анфиса находит вену сама и яд тоже впускает сама — слегка неаккуратно вводит иглу, но Мише похуй, он хватается за долгожданный кайф и проваливается в него с наслаждением, утягивая за собой Князя.       В навалившейся пустоте единственное, что он ощущает, — это дыхание Миши рядом, и старается дышать в унисон. Они все еще разделяют жизнь на двоих, даже если она уже потрепанная, нитками криво сшитая. Ничто и никто не сможет их разделить.       Соулмейты — это навсегда, думает Андрей, когда Миха таскает Фису за собой на репетиции и встречу с Панкером.       Это навсегда, думает он, когда пытается расчистить загаженную хату Горшка.       Навсегда, напоминает он себе, когда тело Анфисы выносят из квартиры, а Миха воет, уткнувшись ему в шею, шепчет что-то про то, что без нее не сможет, потеряется, что это он ее убил, и ему надо за ней уходить, и Андрея скручивает от страха. Он сжимает Мишу из-за всех сил, как будто только так может его удержать, и прислушивается к связи внутри: она ослабла, истончилась за то время, что Фиса была рядом с ними.       Князь не знает, что случится, когда связь порвется окончательно, — и возможно ли такое вообще, но узнавать не хочет. Он вспоминает ночь после концерта в Юбилейном, когда удерживал Мишу на краю, и впервые остро понимает: это не закончится ничем хорошим. Он его не удержит, не вытянет так. Его одного — просто недостаточно.       — Мих, — шепчет он, — а вколи мне тоже, а?       Миша вырывается из объятий, смотрит с яростью и болью, как будто Андрей прямо сейчас его предает, а не себя, отсаживается подальше.       — Ты ебнулся, Дрюх? Тебе нельзя на хмурый.       — Анфисе можно было, а мне нельзя? — зачем-то настаивает Князь.       Миша бледнеет и словно бы проваливается в себя.       — Я ее уже потерял. Тебя не хочу терять, — глухо говорит он.       Андрей тянется к нему, берет за руку, переплетаясь с ним пальцами, — связь внутри слегка отзывается, но в целом — все еще глухо, все еще как в вакууме, страшно и пусто, и решить это можно только одним способом.       Соулмейты должны разделять одну жизнь на двоих.       — А я тебя не хочу терять, — шепчет Андрей. — Нам расцепляться нельзя.       Он, возможно, немного надеется, что мишино упрямство окажется сильнее, что горечь от смерти Фисы пересилит все доводы Князя. Но Миха неожиданно подчиняется, словно бы уже давно ждал, словно сам хотел предложить — Андрей откидывает от себя эту мысль, но та назойливо крутится в голове. Он стягивает с себя кожанку и отстраненно наблюдает за приготовлениями Миши, позволяет затянуть жгут на руке и хмурится на едкое «кулачком поработай».       По венам, кажется, течет раскаленное железо, Андрей задыхается и мгновенно теряет концентрацию, и это так абсолютно не похоже на все ощущения во время мишиных приходов. Он чувствует, как Миха гладит его по голове, перебирает волосы, и прикосновения будто оставляют после себя ожоги. Все ощущается слишком остро, ярко, болезненно, но связь внутри — их связь — снова сильна как никогда, и Андрей ликует — получилось, он был прав, он все сделал правильно.       Он откидывается на кровать, закрывает глаза и просит: поцелуй меня, Миш, ну пожалуйста, мы так давно не целовались, разве ты меня не хочешь? — и это правда, они не целовались с того дня, как Анфиса оказалась в их маленькой гримерке и оседлала бедра Миши, забрав его себе полностью, подчинив, заставив Князя отступить на второй план, но теперь Анфисы нет, она проиграла, а он выиграл, он всегда будет рядом, даже если больно и страшно, даже если кажется, что лучше бы им не встречаться никогда.       Андрей чувствует легкий поцелуй на губах и выдыхает, позволяя сознанию соскользнуть в темноту.       Это вырезано у них под кожей, выбито на ребрах, это течет по венам вместе с обжигающим ядом.       Соулмейты — это навсегда.