Сгорая

      Он задыхается во сне, — огромное страшное чудовище сдавливает его шею, пережимает сонные артерии, вдавливает когтистые пальцы, а распахнутая вонючая пасть с острейшими клыками приближается к лицу все ближе и ближе. Андрей дергается, пытается проснуться, вырваться из лап кошмара, но никак не может — не выходит, не получается.       А разбудить и спасти его некому. ***       
В реальности он перестает ходить на репетиции — потому что шума вокруг слишком много, касаний тоже, а он не может, не хочет, чтобы его трогали, даже в шутку, даже потрепать по плечу для него сейчас слишком — слишком, а не потому что ему страшно увидеть знакомое лицо.       Он набирает Яшу и предупреждает, что берет перерыв — нет, все хорошо, все окей, ничего не случилось, личные проблемы, да здоров я, Яша, господибоже.       — Как скажешь, Дрюх, — отзывается тот, и внутри, кажется, разливается удушливая паника. 
 «Давай, Дрюх… — хриплый голос сменяется быстрым шепотом, воспаленные слова пронзают его насквозь, бьются истошно в черепной коробке, пока не вырываются наружу — всхлипами и сиплыми вскриками. — Ну Дюш, я же знаю, что ты хочешь мой член… Чувствуешь меня? Блядь, ты… Какой ты охуенный!» 
       Андрей запирается в квартире на все замки — за это время он поставил на хлипкую дверь еще два замка — и закидывается таблетками от головной боли, но — это все бесполезно, и она продолжает сжирать его изнутри. *** 
      — Давай, Дрюх… — шепот, бесконечный шепот, и широкие ладони с мозолистыми пальцами на бедрах, и член, разрывающий его изнутри, заставляющий тупо скулить и цепляться непослушными пальцами за выбеленные простыни. 
Он отдал бы все на свете, чтобы только перестать чувствовать, но каждое движение продолжается мерзкой тянущей болью, и Андрей чувствует все. 
Слезы текут по щекам, в уголках губ запеклась кровь, заломанная рука, кажется, онемела, а вторую — поврежденную — он до сих пор не чувствует и только надеется, что швы во время их жалкой полудраки — это ведь была даже не борьба — не разошлись. Андрей старается думать о чем-то еще — о чем угодно, но не о том, что его насилует самый родной человек, — вспоминает слова, тексты песен и истерично всхлипывает, потому что от прикосновений к нежной шее крепких рук хочется кричать кричать кричать, но голос он сорвал уже давно.       Ему остается только молиться, чтобы все закончилось поскорее, но Господь его не слышит. 

       Андрей со вскриком вырывается из лап очередного кошмара, задыхаясь, стягивает с себя насквозь промокшую от пота футболку. За окном — утренний рассвет, как будто тот самый, из песни, тонкий и безумно красивый. Он садится на кровати, обнимая себя за плечи и прислушивается к тишине, стараясь восстановить дыхание.       То ли кошмары, то ли воспоминания преследуют его каждую ночь. 
Бог так и не услышал его молитв. ***       Алкоголь оказался плохой идеей — сначала он запускает бутылку в зеркало, долго рассматривает осколки, пытаясь словить отражение — семь лет несчастий, ха? — а потом перебирает их, представляя, как легко можно рассечь кожу всего лишь одним. 
В полубредовом сне он по-прежнему ощущает широкие ладони на бедрах и слышит путаный шепот — слова разобрать не получается, но паника снова накрывает его с головой. ***       — Дюш, хороший мой, да, давай, — голос звучит почти ласково — и это так мерзко, до отвращения, до тошноты, а спасительное беспамятство все никак не приходит, и остается только лежать, уткнувшись щекой в подушку, и чувствовать — жжение, боль в заломленной руке, разбитой губе и рассеченной брови. 
       — Миша?! Миша, господи, что ты… — чей-то голос, сейчас, внезапно — Оля, понимает Андрей и ощущает, как из глаз с новой силой текут слезы. Он хрипит что-то сорванным голосом и пытается встретиться с ней глазами, но...       Оля просто стоит. Стоит у входа в спальню, буквально в паре метров от них, опустив руки вдоль тела, и смотрит на происходящее с застывшим лицом.       
— Блядь, — Миха продолжает вколачиваться в его тело, сильнее сжимая пальцы на бедрах. — Выйди. Вышла нахуй!
       Она молчит — Андрей слабо надеется, что вот сейчас что-то произойдет, его вырвут из когтистых лап, и он наконец отключится, растворится в благословенной темноте. Но Оля делает шаг назад и аккуратно, тихо закрывает за собой дверь
.       И Андрей понимает. 
       Его никто не спасет. 
       Миха кончает, с рыком насаживая избитое тело на свой член, и отталкивает Андрея через несколько секунд. Его больше не удерживают, но встать он не может, ему остается только лежать на боку, ощущая, как сперма и кровь стекают по бедрам. 
       Внутри разливается пустота. 
       Его не спасут. 

*** 
       Он по-прежнему, как и в ту ночь после гастролей, не чувствует ничего, кроме пустоты.       В квартире не остается никакой еды — только спиртное и обезболивающее.       Его снова никто не спасает.       Запах крови продолжает преследовать. Ему хочется что-то сделать, найти выход этой боли, а болит все — рассеченная бровь, разбитая губа, зашитая рука. Болит едва зажившая задница.        Ему нужно отомстить. Уничтожить. 
Убить.       Но он просто не знает, с чего начать. Он никогда не мстил.      Он никогда не причинял другим боли. 
 ***       Андрей нарочно вытаскивает воспоминания о том дне, словно ребенок, упрямо сдирающий подсыхающую корку с раны. Оля позвонила в истерике — Миша снова не в себе, Андрей, что у вас случилось, приезжай, пожалуйста.       Ему хотелось сказать: да это я чуть не сдох там, в этом замызганном вагоне, а потом в больнице, я мог потерять руку, возможность писать, рисовать, играть. Почему не в себе — снова, как обычно — Миша?..       Он приехал все равно, конечно, посреди ночи, словив попутку, оглядел поле битвы в квартире — разбитое трюмо, следы крови на паркете, ничего нового, сцена одна и та же, дубль тысяча какой-то там. Пытался говорить с Мишей, слабо отвечая на выпады и атаки: Уйти хочешь, бросить хочешь, меня оставить одного, это все из-за нее, из-за Агатки. — Да Мих, Агата тут причем, ты же сам все гробишь, по наркоте меня лечишь бесконечно, я заебался уже от этого.       Что произошло дальше, Андрей помнил плохо, урывками. Просто в какой-то момент он посмотрел неМише в лицо — в абсолютно стеклянные глаза, а тот ухмылялся так насмешливо и презрительно, Горшок так никогда не улыбался, словно бы в его теле засел кто-то еще.       А потом были удары в лицо, в живот, падение на кровать, боль одновременно в поврежденной правой и в заломленной за спину левой, тяжелое дыхание на ухо и ненавистное «Дрюх, давай, хороший мой, такой узкий, красивый, мой мой мой». ***       — Андрей… — Оля стоит в коридоре и старательно на него не смотрит.       Он вываливается из комнаты, идет, заплетаясь, к выходу, баюкает растревоженную руку. Ему абсолютно точно не хочется сейчас говорить с ней, но он не может не взглянуть на нее. Пытается словить бегающий взгляд и рассмотреть — ну как оно, нормально тебе там, за дверью, было?       — Тебе больно? — вдруг спрашивает Оля, сильнее стискивая руки на груди.       — А ты как думаешь?.. — выдыхает он. 
       — Вот и мне, Андрей. Мне тоже больно. 
 ***       Звонок в дверь раздается на третий день. Он невольно вздрагивает и какое-то время решает для себя — проигнорировать, притвориться, что его нет (как будто надо притворяться), или решиться и посмотреть ему в глаза. Протяжная трель раздражает. Андрей распахивает дверь, чувствуя, как кончики пальцев начинает покалывать от напряжения.       — Мы можем поговорить? — спрашивает Миша, неуверенно переступая порог. Он выглядит каким-то неожиданно маленьким, даже жалким, как будто это не он скрутил его и удерживал на кровати всем весом.       — И о чем нам говорить? — отвечает Андрей со странным спокойствием, словно его не замораживало паникой на месте еще пару часов назад.       Миша пожимает плечами и отводит взгляд.       — Как ты?       — Если ты не понимаешь «как», почему я должен объяснять?       Он говорит почти равнодушно, а внутри разрастается гулкая пустота, способная затянуть в себя полностью.       — Блядь, — выдыхает Миша растерянно. — Ну ударь меня, Андрюх, давай!
       — Ты хочешь, чтобы я начал бить тебя? — спокойным голосом уточняет Андрей. Не вопрос даже, так, мысли вслух.       Он чувствует, что вот сейчас — может все. Он может сделать с Мишей все, что захочет, и будет вправе — отомстить, избить, убить. Это простое осознание контроля над чужой жизнью кружило и било адреналином в голову.       
Первый удар заставил Мишу откинуть голову назад, из рассеченной губы потекла кровь. Дышать трудно и больно, но он продолжает — второй, третий, пятый, седьмой. ***       Ноги его не слушается, и он почти падает на пол. Костяшки сбиты, руки в крови — чужой крови, как и лицо Миши. Тот молчит, сидит, прислонившись к стене, голова опущена вниз. 
       — Легче? — хрипит Миха. Крови так много, Господи, как же ее много.       
Андрей встряхивается, вцепляется в волосы пальцами, подтянув колени к груди и спрятав в них лицо. 
       — Тебе больно? — шепчет глухо, не поднимая головы.       — Сука, — выплевывает Миша вместе с кровью. — Дрюх, дай мне объяснить… Я не знаю, что это было тогда, это все Шут, он меня с поезда не оставлял в покое. Я ж понял, что ты уйти хочешь, и как почернело все в голове. Думал, убью тебя…       Андрей резко поднимает голову и смотрит на Мишу.       
— Убьешь? — выдыхает, опустив руки. — Ты меня убьешь?       Истерика накрывает его внезапным смехом, он почти падает на бок, продолжая беззвучно смеяться и глотая горячие слезы. 
Больно, Господи. Очень больно.       Андрей с трудом поднимается и подходит к Мише. Опускается на колени, заглядывает в напуганные глаза, снизу вверх. 
       — Ты не понимаешь, да? — шепчет Андрей, кривя губы в больной усмешке. — Мих… Ты же меня уже убил.       Миша смотрит настороженно, чувствуя, как опухает разбитое лицо, видит взгляд Андрея — пустой и бессмысленный. Сломленный.       Такой же взгляд был, когда Андрей лежал на его кровати, избитый и изнасилованный.       Он с силой сжимает челюсти, чтобы отвлечься на физическую боль, но это абсолютно не помогает.       Андрей прав.       Он уже его убил.