Пиррова победа

      Стайлз невидяще уставился на классную доску, ведя мысленный отсчёт до спасительного звонка. Лидия переговаривалась с Итаном тихим шёпотом, и Стайлз не хотел знать содержание их разговора. Эйдан был мёртв — мёртв по его вине, но раскаяние никак не наступало.       Эллисон сидела в конце классной комнаты, уткнувшись в телефон и улыбаясь. Стайлз знал, что она переписывается с Айзеком.       Скотт ушёл с урока, чтобы помочь родителям Киры в переезде. Сама Кира планировала остаться на некоторое время, но Стайлз не верил, что она задержится надолго.       Прозвенел звонок, и Стайлз поднялся, закинув на плечо рюкзак и чехол со скрипкой. Учитель окликнул его, но Стайлз не замедлил шага.       Перед глазами вспыхнул образ лиса с насыщенным рыжим мехом, и Стайлз рефлекторно потёр грудь, ощущая через ткань футболки очертания шрама — фигуры Лихтенберга. Он сбился с шага на мгновение, но быстро вернулся в прежний ритм. Он вышел из школы одним из первых и, закинув в джип рюкзак и чехол, забрался на водительское сидение.       Несколько секунд Стайлз размышлял над тем, чтобы позвонить отцу. Ему столько нужно было сказать — и столько же услышать. И всё же пальцы нерешительно зависли над кнопкой звонка. Стайлз убрал телефон в карман и тронулся с парковки.       — Я люблю тебя, пап.       Стайлз чувствовал слёзы, подступающие к глазам, но безжалостно подавил их, злясь на самого себя. Ногицунэ научил его, что эмоции редко помогают, чаще являясь лишь помехой.              Оглядываясь назад, Стайлз мог с уверенностью признать его правоту.       Мир за окном машины казался незначительным, пока Стайлз ехал по полупустым дорогам, соблюдая правила дорожного движения скорее автоматически, чем осознанно. Он чувствовал себя одиноко, едва ли ощущал себя живым.       Ногицунэ оставил его, забрав с собой всё, что Стайлз привык считать счастьем. Теперь он не знал, кем является, в чём заключается его жизнь.       Игра была закончена, и Стайлз вышел победителем. Однако он никогда раньше не чувствовал себя более проигравшим.       Ногицунэ значил больше, чем Стайлз осмеливался признаться даже самому себе. Его потеря ощущалась не просто сожалением по утерянным возможностям. Его потеря была схожа с дырой у него в груди, втягивающей в себя всё, что насыщало жизнь Стайлза красками.       — Грёбаный лжец, — выплюнул Стайлз, крепче сжимая руль и чувствуя на языке горечь, которую хотелось облечь в самые колкие и злые слова. — Лжец, лжец, лжец.       Ногицунэ обещал не причинять ему вреда. Обещал сохранить в безопасности. И где же он был теперь? Почему оставил Стайлза вот так, разбитого и задыхающегося?       Стайлз знал, что его гнев иррационален. Что в сложившейся ситуации виноваты только он и его гениальный мозг. Виноваты его неуступчивость, страх за близких и боязнь проиграть в игре, в которой победа оказалась не в том месте, где Стайлз думал, она будет.       — Лжец, — выдохнул Стайлз, давя на тормоз и трясущимися руками хватая скрипку.       Он вывалился из джипа, прижимая чехол к груди и не заботясь об открытой дверце машины. Глубоко вздохнув, Стайлз попытался взять себя в руки и открыл дверь клиники, точно зная, что сегодня вечером Дитона тут быть не должно.       Это время принадлежало только ему и Ногицунэ. Как и многие вечера до этого.       Стайлз взломал замок, войдя в здание через задний ход, и направился к помещению, где, как он знал, Дитон хранил опасные, требующие особого ухода или охраны, вещи.       Войдя внутрь, он не стал оглядываться и изучать содержимое многочисленных полок. Его любопытство было притуплено потребностью, жалкой необходимостью во внимании и простом присутствии существа, которое уничтожило его, сломало и оставило умирать.       Стайлз ненавидел его. И как же он скучал по нему.       — Привет, лисёнок, — прошептал Стайлз, зная, что будь Ногицунэ способен говорить с ним, это прозвище обязательно удостоилось бы нескольких нелесных комментариев. — Сегодня последний раз, — сквозь слёзы выдавил он. — Завтра тебя увезут куда-то далеко. Они не говорят мне куда. Поэтому… Сегодня последний раз.       Стайлз провёл по трискелиону на крышке урны пальцем, после чего положил руку на гладкое дерево, чувствуя рельефные линии узора. Он мог поклясться, что ощущал прикосновения запертого в коробке духа на своих пальцах.       Стайлз вытащил скрипку из чехла и привычно положил её на плечо, поудобнее обхватывая смычок. Он не взял с собой нот и даже не мог вспомнить, что начал играть, слишком увлечённый наблюдением за тюрьмой Ногицунэ и мыслями об их разлуке.       — Я обещал, что буду играть для тебя, и выполнил своё обещание. — Стайлз уронил скрипку, едва ли замечая звонкий стон струн, с которым она ударилась о пол. — Но ты… Ты лжец.       Он отбросил смычок, обхватывая урну двумя руками и с величайшей осторожностью поднимая её из ящика, заполненного высушенным мхом Летария Вульпина. Теперь биение мухи внутри стало более ощутимым и слышимым.       — Тебя заберут завтра. — Стайлз скривился, до судорог в пальцах сжимая коробку, прячущую в себе весь его мир, который был отнят у него с его собственного согласия. — Но я этого не хочу.       Муха внутри затихла, словно действительно могла его слышать. Стайлз сел на пол, облокачиваясь на одну из полок и поставив урну себе на колени. Он чувствовал себя ничтожеством, но ничего не мог с собой поделать.       — Ты эгоистичный, безжалостный психопат с манией величия, — выплюнул Стайлз, утирая слёзы. — И я ненавижу тебя.       Муха снова забилась о стенки урны, с такими силой и яростью, что Стайлз поспешил сильнее прижать крышку, опасаясь выпустить того, кто с удовольствием превратил бы его жизнь в кошмар.       Он сидел там, едва ли следя за временем и совершенно позабыв об осторожности. Скрипка лежала у его ног, забытая и не нужная. Стайлз больше не собирался сюда возвращаться, а значит, и игра на ней не имела смысла.       Он неуклюже переставил ноги, чувствуя онемение и озноб. Коробка в его руках тяжелела с каждой проведённой в молчании минутой.       — Меня всесильем при рождении господь бог отравил, — хрипло начал он, едва слышно напевая. Ногицунэ замолк в своей крохотной тюрьме. — А я страдаю, как последний дурак. Я умираю в пустоте неразделенной любви. — Стайлз ухмыльнулся и поднёс урну к глазам, проводя по стыку крышки большим пальцем. Он слабо надавил и деревянный диск с трискелионом отъехал в сторону, открывая тьму, скрывающую за собой монстра. — Я жду тебя, о, мой возлюбленный враг…