Уроки для второгодника

      — Первый курс! Два преподавателя в аудитории! Вас ничего не смущает?       — Абсолютно ничего! — доносится с задних рядов крик и дружный хохот. Миша Горшенёв, оставшийся на первом курсе на второй год и окружённый компанией первокурсников, довольно разваливается на скамейке, сверху вниз глядя на преподов. С ним ещё в прошлом году никто справиться не мог, но он был платником — а потому его лишь попросили взять академ и позже восстановиться на первый курс. Официально — потому что он бы не сдал сессию. Неофициально — потому что из-за него уволились трое преподов, в том числе и пожилая БЖДшница.       — К вашему сведению, Горшенёв... — устало выдыхает куратор, потирая переносицу. — К вашему сведению, Елену Валерьевну вы довели до инфаркта своими выходками.       — Если бы она поменьше орала на студентов, то ничего бы и не было, понимаете, да? — хохочет Миша. Ему не было стыдно, — ну, может, совсем чуть-чуть, — Елена Валерьевна, откровенно говоря, достала всех своими дурацкими придирками и издевательствами, чуть что не по ней.       — Думаю, Андрея Сергеевича он так быстро не доведёт, — тихо говорит второй преподаватель, до той поры молчавший, и Горшенёв склоняет голову к плечу. Андрей Сергеевич? Новый БЖДшник? Будет интересно! Дверь открывается, и Миха осекается на полувздохе. Во рту мгновенно пересыхает, когда взгляд выхватывает тяжёлые берцы и военную форму, а когда он фокусируется на голубых глазах и светлых волосах, явно высветленных нарочно, — дышать становится практически невозможно. При всей мишиной нелюбви ко всему, что было так или иначе связано с армией — мужчина, вошедший в аудиторию, поразил его в самое сердце. Ну, или не совсем: стоило незнакомцу окинуть взглядом студентов и, случайно или нет, взглянуть в глаза самому Мише, как все внутренности того сводит сладостной судорогой, он быстро облизывается, сглатывает нервно, надеясь, что мужчина не заметит.       — А вот, кстати, и он. Андрей Сергеевич Князев, новый преподаватель БЖД. Вот, принимайте курс! Вон там, на галёрке, устроился тот самый Горшенёв, который...       — Елену Валерьевну довёл до инфаркта, да, мне сказали. Миша сам чуть до инфаркта не доходит от низкого красивого голоса и от ухмылки, которая скользит по губам нового преподавателя. Ох, блять. Придётся точно прогуливать БЖД. Сидеть на парах, глядя на этого человека, он просто так не сможет, если уже сейчас в голове крутятся мысли о том, что если бы Андрей Сергеевич вот этими руками вжал его в кровать, придушил, вытрахивая всю душу...       — Горшенёв, ты меня вообще слышишь? — голос Князева раздаётся прямо над ухом, и Миша вздрагивает, трясёт головой, избавляясь от порнухи, разворачивающейся в его мыслях, пытается пересесть так, чтобы не было видно уже ощутимо встающий член, и поднимает голову. Зря. Блять, как же зря. Весь образ плохого парня слетает с него моментально, как только Миха понимает, что Андрей Сергеевич буквально нависает над ним. Голубые глаза впиваются взглядом в его тёмно-карие, и Миша может только молиться, чтобы БЖДшник не понял, в каком он состоянии.       — Н-не слышал, был занят более важными вещами, емае, — "придумыванием сотни сценариев того, как вы ебёте меня после пар, например".       — Тогда повторюсь: я беру тебя на личный контроль. Чтобы больше никаких срывов пар и всего того, за что тебя отправили на академический отпуск в том году, понял меня? — Миша кивает на автомате, снова нервно сглатывая. Щёки и уши горят от мыслей о том, что если Андрей Сергеевич прикажет — он с чем угодно согласится. — Замечательно. Сегодня после пар я бы хотел с тобой пройтись и услышать хотя бы одно достаточно веское оправдание твоего прошлогоднего поведения. Понятно?       — Да, Андрей Сергеевич! — он отвечает слишком поспешно, слишком, но когда его трепят по волосам и называют хорошим мальчиком, Миша готов умереть. Или отдаться этому прекрасному мужчине прямо здесь и сейчас. Следующие четыре пары проходят словно в тумане: все мысли только на том, что после пар Андрей Сергеевич будет ждать его прогуляться. Поэтому, как только преподаватель английского, крайне удивлённый тем. что Горшенёв не издал ни звука за всю пару, отпускает их группу пораньше, Миша первый вылетает из аудитории и мчится вниз по ступенькам, забывая даже о том, что ещё утром хотел взять кофе и попробовать новую булочку из столовой. Князев стоит возле перехода из учебного корпуса в общежитие: Миша бы его и не заметил, если бы не поскользнулся, падая с последней ступеньки, и не был бы пойман в стальной захват сильных рук. Осознание накрывает с головой, щёки моментально вспыхивают, колени подкашиваются — выдать это за случайную реакцию организма уже не получается, и по глазам Андрея Сергеевича видно: он заметил и всё понял. Горшенёв ожидает чего угодно, но не подмигивания и не широкой улыбки.       — Остальные преподаватели называли тебя, Горшенёв, необучаемым... Возможно, они просто использовали не те методы. Прогуляемся?       — Куда? Андрей Сергеевич ухмыляется так, что сердце Миши чуть не останавливается.       — Наверх, на девятый этаж общежития. Там сейчас никого нет.

***

Как они добираются до этажа и вваливаются в пустую комнату, Миша не помнит совершенно: сознание его включается только тогда, когда Андрей Сергеевич скидывает с плеч армейскую рубашку, оставаясь в белой майке, не скрывающей ни его тела, ни... Ох, блять. Мишины ноги подкашиваются окончательно и он буквально падает на колени, видя кожаный ремень с крупной армейской бляшкой и то, как Князев кладёт на него руки.       — Нет, не так быстро, — произносит Андрей Сергеевич абсолютно спокойно, но не пытается подать руку, чтобы помочь ему подняться, а только подходит ближе, глядя сверху вниз на едва дышащего Горшенёва. — Но мне нравится, что ты готов идти на диалог. Итак... Что тебе так не понравилось в прошлом году, что ты срывал все пары, не расскажешь?       — А вы заставьте, — фырчит Миша, из последних сил удерживая маску плохиша. Князев закатывает глаза и с силой давит на мишины плечи, одновременно носком ботинка раздвигая его колени достаточно сильными тычками. Миша вынужденно осаживается ниже, фактически садясь на собственные ноги, старается смотреть куда угодно, только не...       — Нет, так не пойдёт, ты должен смотреть в глаза, когда отвечаешь за свои проступки, Горшенёв. Подними голову, — приказной тон работает, будто удар электрошокера, Миша вскидывает голову, не в силах ему противиться, смотрит прямо в глаза, чувствуя, что вот-вот сгорит заживо от того, в каком положении находится. — Не отводи взгляда, пока я не разрешу. Ни звука. Если хочешь сказать — поднимаешь руку. Миша едва заметно кивает, хотя очень хочется отвести взгляд, уткнуться им в маячащую перед лицом бляшку ремня, или опустить голову, или хотя бы что угодно сделать, лишь бы не выглядеть таким беспомощным перед этими голубыми глазами. Андрей Сергеевич улыбается одобрительно и ногой в тяжёлом ботинке достаточно ощутимо давит на его пах. С губ сам собой срывается вздох, больше похожий на жалобный стон, всё тело продёргивает судорогой, через тонкую ткань штанов чувствуется каждое малейшее движение чужой ноги, и Миша жмурится, невольно пытаясь податься бёдрами навстречу этой грубоватой ласке.       — Я, кажется, не разрешал тебе разрывать зрительный контакт, — рычит Князев. — И дрочить об мой ботинок тем более. Смотри. Мне. В глаза. Отчаянно хочется повиноваться, но возбуждение накатывает всё новыми и новыми волнами, и Миша просто не может заставить себя выполнить приказ. Давление ботинка становится сильнее, почти до боли, и он рефлекторно распахивает глаза, получая едва заметный одобрительный кивок.       — Молодец. Хороший мальчик, — Миша в ответ на эти слова только закусывает губу, чтобы не застонать в голос, усилием воли продолжает в глаза смотреть. — Нравится, когда тебя называют хорошим мальчиком?       — Д-да...       — Неправильно. "Да, Андрей Сергеевич". Давай, это не так уж и сложно.       — Да, Андрей Сергеевич... — голос сам собой срывается на почти жалобный стон. Будто бы издеваясь, — хотя, скорее, в награду за хорошее поведение, — Князев продолжает едва заметно двигать ногой, подошва ботинка трётся о напряжённый член, и от этого не спасает ткань спортивок, не спасает попытка Миши думать о чём угодно, кроме происходящего, и он скулит, заглядывает в глаза, как послушный щенок.       — Итак. Ты срывал пары. Ты доводил преподавателей до инфаркта. От твоей группы отказывались кураторы, потому что ты вёл себя, как последний мудак. Тебе есть что сказать в своё оправдание? Миша мотает головой, стараясь не отвести взгляда. Князев щурится многозначительно.       — Попробуй ещё раз.       — Нет, Анд... Андрей Сергеевич!..       — Как жаль, — он убирает ногу, и Миша не сдерживает разочарованного выдоха. — Вставай, раздевайся. Одежду складывай вон на тот стул, аккуратно, не смей бросать просто так. Касаться себя нельзя. Сам он издевательски медленно снимает ремень, складывает его вдвое и усаживается на кровать, слегка разводя ноги, пока Миша дрожащими руками расстёгивает рубашку, складывает её максимально аккуратно, сверху укладывает штаны, под стул запихивает кроссовки и остаётся в одних трусах и носках. От этого, почему-то, ощущение ещё большей беззащитности. По трусам, — он чувствует это, — расплывается влажное пятно, и Горшенёв, краснея ещё больше, пытается закрыться руками.       — Ко мне, — приказывает Князев, похлопывая по своим коленям. — Ложись. Лицом в кровать, задницей вверх.       — Андрей Сергеевич...       — Я где-то разрешал тебе подавать голос? Быстро, я сказал. Прикусив губу и стараясь не думать о том, в каком, казалось бы, унизительном положении он вот-вот окажется, Миша послушно ложится на колени Андрея Сергеевича, утыкается лицом в серое общажное покрывало и едва слышно поскуливает, когда отчаянно ноющий член трётся о грубую ткань штанов Князева через трусы. Чужая ладонь аккуратно их стягивает, накрывает ягодицы, поглаживает нарочито мягко, от чего у Миши аж голова кружится. Он почти забывает, что во второй руке у Андрея Сергеевича ремень — а вот Андрей Сергеевич вовсе не забывает, и буквально мгновение спустя хлёстко опускает его на разгорячённую кожу. Миша вскрикивает, глуша голос об кровать, пытается уйти от ощущения горящей полосы, подавшись вперёд. Его прошибает волной удовольствия: любое движение так или иначе заставляет его проезжаться членом по коленям Князева, и на долю секунды его посещает подозрение, что это было запланировано.       — Считай удары. Вслух.       — Один...       — Неправильно.       — Один, Андрей Сергеевич...       — Умница. Хороший мальчик. Продолжай в том же духе, и я тебя вознагражу. Миша не успевает отдышаться, как следующий удар выбивает из лёгких остатки воздуха.       — Два, Андрей Сергеевич!..       — Сколько пар ты сорвал за последнюю неделю?       — Не помню...       — Сколько?       — Пять... Пять, кажется!.. На пылающие огнём ягодицы обрушивается град ударов, Миша глухо вскрикивает, послушно отсчитывает каждый, на глаза слёзы аж наворачиваются, когда Князев наконец откладывает ремень и снова оглаживает прохладной ладонью кожу, покрытую алыми следами от ремня.       — Так будет каждый раз, если ты будешь плохо себя вести. Я буду пороть тебя за любой проступок, потому что тебе это нравится, даже если в своих мыслях ты пытаешься от этого сбежать. Скажи честно, Горшенёв, тебе нравится? Миша не успевает вовремя откликнуться, переводя дыхание, и зарабатывает ещё один шлепок, на этот раз ладонью.       — Да... — едва слышно выдавливает он из себя. Стыдно, невероятно стыдно признаваться, что ему и правда нравится, что его отшлёпали, как маленького ребёнка, что Андрей Сергеевич почти полностью одет, а он лежит голый на его коленях, в слезах пытается потереться членом хоть обо что-то, чтобы немного снять напряжение, чтобы возбуждение не было таким болезненным.       — "Да, Андрей Сергеевич".       — Да, Андрей Сергеевич...       — Повторяй за мной: я больше не буду срывать пары...       — Я больше не буду срывать пары...       — ...и доводить преподавателей до валерьянки...       — ...и доводить преподавателей до валерьянки...       — ...иначе Андрей Сергеевич выпорет меня так, что я ещё пару дней сидеть не смогу. Миша скулит, оборачивается через плечо, заглядывает жалобно в глаза, будто умоляя не заставлять его это произносить. Слишком, чёрт подери, стыдно. Но Князев только хитро улыбается.       — Ну хорошо, если хочешь, можешь сказать это, глядя мне в глаза. Это приказ.       — ...иначе Андрей Сергеевич... — Горшенёв вцепляется пальцами в покрывало. — ...выпорет меня так, что я ещё пару дней... — смотреть в глаза практически невыносимо, кажется, что только от этого он вот-вот кончит в трусы, даже ни разу к себе не прикасаясь. — ...сидеть не смогу.       — Говоришь убедительно, — хмыкает Князев, окончательно стягивает с него трусы и коленом чуть двигает, даруя столь необходимые прикосновения. — Расслабься. Выдохни. Пока что я тебе верю. Спрошу ещё раз: что конкретно тебе не понравилось в процессе обучения, что ты решил срывать пары и портить жизнь преподавателям? Сил говорить не остаётся, в мыслях только одно: ещё пару раз проехаться членом по коленям, кончить наконец, и пусть весь мир потом взорвётся, иначе сейчас взорвётся сам Миша. Андрея Сергеевича, понятное дело, такой исход не слишком радует: закатив глаза, он вытягивает из кармана штанов тонкую резинку для волос, которую забыла какая-то девчонка в аудитории, и, хмыкнув, перехватывает ею мишин член у основания. Горшенёв протестующе скулит, не понимая пока ещё, что с ним делают, пытается слезть с коленей, но тут же получает ещё один удар по заднице.       — Ты не кончишь, пока я этого не захочу. Он осторожно разводит алеющие ягодицы, не отводит взгляда от того, как Миша нервно зажимается, словно зрелища притягательнее для него не существует.       — Руки назад. Помоги мне.       — Андрей Сергеевич...       — Я буду иметь тебя пальцами до того момента, как ты сам не попросишь остановиться, — низким, хрипловатым голосом произносит Князев, и Мишу буквально трясёт от того, что и как он говорит. — Медленно. Так медленно, что ты будешь сходить с ума. Ты захочешь, чтобы я двигался быстрее, но я не сделаю этого, если ты прямо не попросишь. Я хочу слышать от тебя цельное предложение, понял? Разборчиво. Всхлипнув, Горшенёв понимает, что скорее умрёт от стыда, чем попросит Андрея Сергеевича о чём-то подобном. Князев облизывает пальцы, старается оставить на подушечках как можно больше слюны, оглаживает ими едва ощутимо пульсирующие мышцы, чем вызывает у Миши очередной глухой стон. Чуть надавливает, плавно, не спеша, вводит палец всего на одну фалангу.       — Попробуй сейчас. Чего ты хочешь? Миша из себя только нечленораздельный скулёж выдавливает, пытается податься назад, прогибая спину, кусает губы, — понимает, что если не слушаться Андрея Сергеевича, то не видать ему оргазма, как пятёрки по сопромату, и так хочется, чтобы его втрахивали в эту самую кровать, да пусть даже только пальцами, плевать, просто хочется наконец избавиться от ощущения беспомощности, пусть даже и выглядеть со стороны будет, как последняя шалава.       — Пожалуйста...       — Полным предложением.       — Андрей Сергеевич...       — Полным. Предложением. Что мне сделать?       — Андрей Сергеевич... — Миша мелко дрожит, сложение слов в единое целое никогда ещё не казалось ему настолько сложным. — Андрей Сергеевич, пожалуйста, трахните меня... Это звучит так, как будто они в дешёвой тупой порнухе, но по-другому у Миши просто язык не поворачивается, не складывается ничего, и без того через себя переступает, сгорая со стыда, и протяжно стонет, когда чувствует, как палец проскальзывает глубже, проникает на всю длину, как Андрей Сергеевич действует максимально медленно и осторожно, давая привыкнуть, не спеша, чтобы не навредить, и от этого крышу срывает ещё больше. Отдельно стыдно за то, что он сам ему помогает, своими руками придерживая ягодицы раздвинутыми, открывая Князеву полный доступ к своему телу, позволяя плавно двигать пальцем в себе, так, как тот и обещал, медленно, настолько медленно, что Миша весь растворяется в этом движении, чувствует каждое мгновение, дышит через раз. Когда Андрей Сергеевич добавляет второй палец, Горшенёв не замечает, весь превратившись в скулёж, всхлипы и попытки удержаться в сознании. Медленные, размеренные движения сводят с ума, вынуждают про себя молить о большем, но Миша просто не может заставить себя произнести это вслух.       — Тебя всё устраивает? — издевательски спокойно спрашивает Князев, не переставая садистски плавно трахать его пальцами, то сгибая их внутри, то разводя слегка, словно ножницы, то намеренно давя на простату чуть сильнее, чем если бы задевал случайно. Миша дёргает головой, глупо надеясь, что это хоть на что-то повлияет. — Словами, Горшенёв. От того, что Андрей Сергеевич продолжает обращаться к нему подчёркнуто нейтрально, у Миши голова кружится. В бедро давно упирается преподавательский стояк, но Миха не решается хоть что-то об этом сказать. Или, если быть точнее, не может даже просто хоть пару слов связать.       — Молчишь? Что ж, я могу так продолжать хоть вечность. И Миша теряется во времени, не знает, сколько его уже так мучают, пять минут или полчаса, ёрзает на князевских коленях, тщетно надеется на то, что получится разжалобить его своим беспомощным видом.       — Андрей Сергеевич... — всхлипывает он, когда больше эту медленную пытку терпеть невозможно.       — Ты хочешь что-то сказать?       — Андрей Сергеевич, пожалуйста, быстрее...       — Ты почти справился. Попробуй ещё раз.       — Да блять!.. — вырывается непроизвольно. Князев глухо рычит что-то неразборчивое, за волосы оттягивает мишину голову, заставляя в глаза себе смотреть, а мучительно приятное ощущение растрахивающих его пальцев сменяется на неожиданный, и от того ещё более сводящий с ума шлепок. Миша инстинктивно отдёргивает руки и вцепляется пальцами в покрывало.       — Следи за языком, — сквозь зубы проговаривает Андрей Сергеевич, снова с размаху опускает ладонь на и без того истерзанные ягодицы, снова и снова, заставляя Мишу кричать, стонать в голос и неразборчиво выскуливать извинения. — Никакого "простите". Ты материшься при преподавателе, разве за такое можно вот так просто вымолить прощения?       — Нет!.. — захлёбывается Горшенёв стоном после очередного шлепка. — Я не хотел... Простите, Андрей Сергеевич!..       — Ведёшь себя, как блядь подзаборная.       — А вам можно?!.. — он возмущается раньше, чем успевает сообразить, что снова не может держать язык за зубами, и ловит ещё град ударов, звонкие шлепки разносятся по комнате, едва заглушаемые бесконечным "простите, Андрей Сергеевич!".       — Раз ты даже не пытаешься быть примерным студентом, к чему мне тебя жалеть? Князев сталкивает Мишу на кровать, одним резким движением расстёгивает свои штаны, спуская их вместе с трусами до колен, а потом вновь за волосы тянет Горшенёва к себе.       — Мыла нет, так что придётся рот тебе отмывать подручными средствами. Внушительных размеров член проезжается головкой по влажным от слюны мишиным губам, его буквально насаживают на ствол, не позволяя отстраниться. Горшенёв послушно открывает рот пошире, старается не зацепить зубами, вспоминает всё, что видел в порно, двигает головой, втягивает щёки, создавая вакуум, — и глухой стон Андрея Сергеевича говорит о том, что Миша, в общем-то, прилежный ученик.       — Ах ты умница, — рычит сдавленно Князев, ещё раз шлёпает с оттягом по алой коже и демонстративно плюёт на руку, не скрывает даже, что собирается делать, размазывает слюну между ягодиц. — Ты же сгоришь потом со стыда, Горшенёв, сгоришь от мысли, что тебя выпороли, не позволяя кончить, а потом за твои же грязные словечки насадили ртом на член, не давая права выбора. А теперь скажи мне, сучоныш, что ты не заслужил участи быть оставленным здесь в одиночестве! Что тебя за все твои проступки не стоило бы связать, заткнуть рот, запихнуть вибратор в задницу и бросить с перевязанным членом, чтобы ты только и мог думать о том, чтобы кончить наконец, не трогая даже себя! И никто тебя не найдёт, не выручит, потому что только я буду знать, что в какой-то комнате на девятом этаже общежития лежит на кровати беспомощный Миша Горшенёв, который пытался быть плохим парнем, мешающим всем жить, а в итоге застрял на несколько часов на грани оргазма, который ему обломали, трясясь в судорогах, потому что уже не может терпеть, потому что готов быть насадкой на член любому, кто зайдёт и увидит его в таком состоянии, лишь бы только ему сняли с члена резинку и подрочили чуток. Как тебе такая перспектива, а?       — Не надо!.. — скулит Миша, выпуская член изо рта с порнушным хлюпанием. — Пожалуйста, Андрей Сергеевич!..       — Не отвлекайся, разрешения болтать не было, — резко рявкает Князев, жёстко опуская его голову на место. — Что, думаешь, один ты можешь всякую грязь говорить? Нет, Горшенёв, совершенно нет. Если я захочу, ты обкончаешься, как мальчишка, от одних только моих слов, от того, что я буду тебе рассказывать. Ты будешь слушать в красках, как я привяжу тебя к кровати и снова одними пальцами заставлю тебя взвыть, как ты будешь умолять меня, раздвигать ноги, подставляясь под мой член, как для тебя не будет ничего желаннее...       — Да для меня и так... — начинает Миша и захлёбывается собственными словами. Андрей Сергеевич замолкает моментально.       — Что ты сказал?       — Ничего...       — Что. Ты. Сказал?       — Для меня и так нет ничего желаннее... — с трудом повторяет Миша. — Андрей Сергеевич, я... Он подминает Горшенёва под себя моментально, закидывает его ноги себе на плечи, — Миша вскрикивает, тянется к своему члену руками, но тут же получает по ним ощутимый шлепок, — и одним резким движением входит в него на всю длину, тут же вжимая Мишу в кровать и буквально вдалбливаясь в его тело. У того даже нет сил уже кричать, только и может, что хвататься за плечи Андрея Сергеевича, прижимая его ближе к себе.       — Ну что, оголодавший сучонок, так лучше? — рычит он, освобождая мишин член от резинки, и тот захлёбывается вскриком, когда от пары резких движений чужой руки всё его тело сводит оргазменная судорога. Князев, сам взведённый не меньше, кончает следом, глубоко внутрь Горшенёва, входит до предела и переворачивается на спину, позволяя Мише обмякнуть на его груди.       — Я не переборщил, Миш? — спрашивает неожиданно ласково и чуть взъерошивает его волосы, когда получает в ответ едва заметное мотание головой. — Что ж, тогда, надеюсь, ты усвоил урок. Через недельку закрепим пройденный материал.