Уроки для второгодника

Ох, блять. Лучше бы он и правда прогуливал пары БЖД. Эта мысль посещает Горшенёва уже в третий раз за пятнадцать минут пятничной пары, когда Андрей Сергеевич будто бы нарочно, объясняя новую тему, треплет его по волосам, слегка сжимая пряди, а Миша, сидя, к своему теперь уже глубокому сожалению, на первом ряду, умирает, вспоминая, как точно так же всего неделю назад его тянули за волосы, насаживая его ртом на свой член. Блять, ну вот снова! В голове ни одной приличной мысли, в паху собирается горячий ком.       — Ты в порядке, Горшенёв? — почти безразлично спрашивает Андрей Сергеевич, слегка нависая над Мишей, и тот снова умирает, пропадает, едва не скулит, когда взгляд Князева падает на его штаны. Его голубые глаза темнеют слегка, по губам скользит насмешливая ухмылка, он бегло облизывается и вновь треплет Мишу по волосам, на этот раз уже совершенно точно специально сжимая пряди, оттягивая слегка, заставляя вспомнить всё, что было на девятом этаже общежития.       — Д-да, Андрей Сергеевич, — Горшенёв сглатывает, едва может в глаза смотреть. — Всё хорошо! Нихуя не хорошо, если уж честно, но Андрей Сергеевич прекрасно знает, что с ним, и теперь явно собирается издеваться над ним всю пару.       — А теперь у вас самостоятельная по пройденной только что теме, — мурлычет Князев, снова занимая место за кафедрой и ловя мишин взгляд. — Горшенёв, за мной. Приказ бьёт по ушам, Андрей Сергеевич хватает его за плечо и выводит из аудитории — и, стоит двери захлопнуться, тут же вжимает в стену, целует грубо, кусаче, и это заставляет Мишу буквально расплыться в лужу.       — Я не срывал пары!.. — поспешно выдыхает он, как только Князев отстраняется на пару мгновений.       — Эту ты сорвал, — довольно улыбается Андрей Сергеевич. — А значит, у меня есть полное право тебя наказать, Горшенёв. Миша краснеет до корней волос, прикусывает губу, опуская взгляд, и почти готов тут же упасть на колени, вымаливая прощение за то, чего не делал.       — Лицом к стене, — приказывает Князев, и Миша не может не повиноваться, только прикусывает пальцы, понимая, что вот-вот придётся глушить собственный голос, и он не может врать самому себе, что так хочется снова почувствовать внутри его пальцы, доводящие до отчаянных вскриков. — Молодец, хороший мальчик, вот так, правильно. Только лучше не кусай пальцы, а всей ладонью рот заткни, чтобы не кричать, ладно? От этой нарочитой заботы сносит крышу, выбивает самоконтроль напрочь, и он жалобно скулит, прогибаясь в спине.       — Андрей Сергеевич...       — Полным предложением, малыш. А ещё лучше... Погладь себя. Приласкай. Давай, я знаю, чего ты хочешь. Миша вздрагивает, моментально краснеет, чувствуя, как вот-вот сердце из груди выскочит, но покорно скользит рукой под свою футболку, оглаживает дрожащими пальцами соски, едва сдерживая голос, прикусывает губу до боли, послушно одной рукой скользит под резинку штанов, дрожит, гладя член через трусы. Ноги подкашиваются, он почти сползает по стене на пол, и только руки Андрея Сергеевича удерживают его от этого позора.       — Хороший мальчик, — Князев мягко целует его за ухом, от чего по телу пробегают мурашки. — Только не думай, что в коридор вот-вот может кто-то выйти. Ты же не хочешь, чтобы тебя застали дрочащим по приказу преподавателя, да? Облизни пальцы, растяни сам себя.       — Андрей Сергеевич, пожалуйста... Можно хотя бы в туалет уйти?..       — Нет, Горшенёв, — безапелляционно усмехается Князев. — Здесь и сейчас. Ты же помнишь, как я это делал? Медленно, всего двумя пальцами, трахни себя для меня. Ни за что не поверю, что ты ни разу не вспоминал тот вечер в общежитии и то, как ты скулил на моих пальцах, мечтая только о моём члене глубоко в тебе, о том, то, как ты даже не смог попросить меня быть быстрее, потому что захлёбывался своими блядскими стонами... Под аккомпанемент низкого, рычащего шёпота на ухо Миша отчаянно старается сдержать стоны, тщательно облизывая пальцы и послушно, словно бы слова Князева действовали на него гипнотически, с закушенной до крови губой медленно вводит сначала только один палец, выгибаясь и тихонько поскуливая, двигает им в себе, сгорая со стыда, добавляет второй, — Андрей Сергеевич, точно издеваясь, вновь целует его за ухом.       — Умница. Обещаю, однажды я дам тебе возможность как следует меня порадовать, однажды ты по моей команде кончишь на своих же пальцах, глядя мне в глаза и выстанывая моё имя, потому что тебе так нравится слушаться меня, делая самые блядские вещи, ты рисуешься для меня, так прогибаешься, так послушно сам себя растрахиваешь, что на это можно смотреть вечно. Тебе приятно, малыш?       — Д-да, Андрей Сергеевич...       — Как думаешь, в тебя войдёт что-то побольше твоих пальцев?       — Не знаю...       — Ну же, я не могу решать за тебя. В тот раз ты был таким узким, что мне стоило больших усилий не кончить сразу же, а выебать из тебя всю дурь. Так что?       — Мне кажется, да, войдёт... Миша горит изнутри, надеется, что вот сейчас его затащат в туалет, прижмут к стене, внутри наконец окажутся пальцы Андрея Сергеевича, — о том, что его нормально трахнут здесь же, в универе, он и мечтать не смеет, — но, когда он убирает руки, позволяя Князеву делать всё, что он захочет, то чувствует лишь прикосновение к себе чего-то странного, плавно проскальзывающего внутрь по его же слюне, достаточно глубоко, чтобы заполнить растянутый зад. С губ срывается протяжный стон, когда он чувствует, как между ягодиц что-то мешает, а Андрей Сергеевич убирает руки.       — Что это?..       — Ничего необычного, Горшенёв, всего лишь вибропробка на дистанционном управлении. Подключена к моему телефону, так что в любой момент я смогу её включить, не касаясь тебя. Есть ещё вопросы относительно того, как легко тобой управлять?.. — Князев улыбается, и это слышно по голосу. — А теперь обратно в аудиторию. У вас, вообще-то, контрольная. Миша едва может шевелиться, чувствуя пробку, чувствуя, как она распирает его изнутри, при каждом движении, кажется, задевая простату. Ему кажется, что все в аудитории знают, что в нём, что любой, на кого ни посмотри, понимает, что он вот-вот кончит просто от мысли о том, что Князев Андрей Сергеевич в любой момент может заставить его вскрикнуть от удовольствия, что больше всего на свете ему хочется быть выебанным до звёздочек перед глазами, стонать имя Андрея Сергеевича, раздвигать перед ним ноги, как последняя блядь, умолять о разрешении кончить — но взгляд голубых глаз всё так же издевательски спокоен, и Миша с трудом садится на своё место, не в силах разорвать зрительный контакт. Как назло, а аудитории полная тишина, нарушаемая лишь шорохом ручек по листам.       — Итак, пока вы заняты делом, я хочу поговорить о том, что мне не нравится посещаемость моих пар, — как ни в чём ни бывало улыбается Андрей Сергеевич, глядя на Мишу. — Многим из вас не помешало бы углублённое изучение моего предмета, судя по тому, как вы носитесь по лестницам. Его пальцы едва заметно касаются экрана телефона, и Миша почти прокусывает себе язык, подскакивая на месте. Вибрация прошивает его насквозь, заставляя вцепиться пальцами в парту, Горшенёв невольно разводит ноги, тайно радуясь, что никто, кроме него, первый ряд не занимал, смотрит Князеву в глаза и не может избавиться от мысли, что тот получает искреннее удовольствие от того, что мишин оргазм находится полностью под его контролем. До невозможности хочется хоть как-то облегчить напряжение, и он прикусывает губу, накидывает на плечи куртку, закрываясь от задних рядов, и умоляюще складывает руки. Словно смилостивившись над ним, Андрей Сергеевич вновь касается экрана, и Миша почти падает на парту, избавившись от мучительной вибрации. Богатая фантазия сама дорисовывает картину: если бы не было никого в аудитории, он бы уже давно валялся у Князева в ногах, взглядом умоляя его о разрешении коснуться себя, распластался бы по полу, как последняя псина, выполняя любой приказ, было бы Андрею Сергеевичу нужно — он бы тут же разлёгся на парте, трахая себя да хоть ножкой от стула, лишь бы тот хоть немного позволил...       — Сука!.. — всхлипывает он вслух, когда на смену отдыху вновь приходит вибрация, захлёстывающая его волной. Андрей Сергеевич хмурится, вздёргивает бровь, и Миша виновато опускает голову. — Простите, Анд-дрей С-сергеевич, вопрос трудный попался... Он едва находит в себе силы, чтобы не простонать имя препода, буквально молится про себя, чтобы оказалось, что это максимальная скорость и сила вибрации, чтобы не было хуже. Но Князев довольно усмехается — и сводящее с ума удовольствие вновь расходится по телу, накатывая, словно цунами, волна за волной, каждый раз проклятая вибрация попадает точно в цель, уничтожая его как личность и заставляя зажимать самому себе рот, лишь бы только не вскрикивать, не стонать от того, как же, сука, приятно. Андрей Сергеевич поднимается с места, подходит ближе, наклоняется над его тетрадью, — благо, место Миша занял с самого краю, — присаживается рядом, начинает что-то объяснять, а сам рукой мишин стояк накрывает, гладит через штаны, сжимает слегка, нарочно издевается, видя на его лице весь спектр эмоций.       — У тебя будет особое задание, Горшенёв. Куртка прячет тебя от задних рядов, никто не увидит, если ты немного поласкаешь себя для меня, — абсолютно нагло выдыхает Князев на ухо Мише, выключая на время вибрацию и пользуясь тем, что все слишком увлечены своими заданиями. — Подними футболку, погладь соски немного, я видел, тебе это нравится. А потом подрочи себе. Медленно, не доводя до оргазма. Я разрешу тебе кончить, когда сочту нужным, потому что хочу немного растянуть твоё удовольствие. Или помучать тебя, какая разница? Главное, чтобы мне понравилось то, что я вижу, иначе пробка, вибрирующая внутри тебя, будет бить тебя по простате ещё сильнее, и ты кончишь себе в штаны, не касаясь себя и крича на всю аудиторию, потому что я тебе это прикажу, и все узнают, что плохой парень Миша Горшенёв сидел с пробкой в заднице и не смог сдержать свой потрясающий голос. Хочешь, чтобы все узнали, как тебе бывает приятно?       — Н-нет... — едва слышно выдыхает Миша и заглядывает Андрею Сергеевичу в глаза, ища там хоть каплю сочувствия.       — Тогда выполняй приказ. И Горшенёв, не в силах ослушаться, задирает футболку, закусывая края в зубах, гладит себя по груди, по животу, едва задевает соски, толкается бёдрами себе в ладонь, как только смелости хватает сразу обхватить член пальцами, медленно, как было приказано, проводя по всей длине, оглаживая головку, сжимает челюсти до боли, как только садист Князев, точно надеясь на то, что он не сможет промолчать, бьёт его вибрацией. До невозможности хочется ощутить член Андрея Сергеевича в себе, скулить на нём, не имея возможности пошевелиться, вскрикивать от каждого шлепка кожи о кожу, когда Князев вбивается резкими, отрывистыми движениями, умирать под ним от каждого проникновения на всю глубину, так, что, кажется, до сердца вот-вот достанет. Он честно старается не думать о том, насколько же ему хорошо и стыдно одновременно, — чудо, что никто ещё ничего не заметил! — но не выходит, в животе сворачивается тёплый ком приближающегося оргазма, рука сама собой двигается на члене всё быстрее, Андрей Сергеевич, облизывая губы, подаётся за кафедрой навстречу, явно не желая упустить ни секунды, и вдруг взглядом приказывает подойти. Миша поднимается с места, оправив одежду, но тут же шатается и чуть не падает.       — Тебе нехорошо, Горшенёв? Позволь я помогу дойти до медпункта. До медпункта, естественно, никто не доходит: Князев прижимает его к стене, перехватывает запястья над головой, не позволяя шевельнуться, и пристально смотрит в глаза.       — Андрей Сергеевич...       — Слабо кончить, не касаясь себя и не отводя взгляда? Я хочу полюбоваться на то, какой ты блядёныш маленький... Не надейся, что я тебя отпущу, не надейся на возможность потереться об меня, нет, Горшенёв, ты спустишь себе в штаны, глядя мне в глаза и осознавая, что ты грязная маленькая шлюха, кончающая по приказу. Да?       — Д-да, Андрей Сергеевич...       — Молодец. Умница. Хороший мальчик. Кончи для меня... — взгляд Князева проникает прямо в душу, Мишу трясёт, Мише до ужаса не хватает прикосновений, он тщетно пытается двигать бёдрами, чтобы хотя бы о ткань потереться, но всё равно получается слишком мало. — Но сначала попроси. Вибрирующая внутри пробка буквально разрывает его на части, дышать невозможно, ему кажется, что вот-вот болезненная, подкатывающая к горлу волна оргазма заставит его просто взорваться, в глазах двоится от невозможности коснуться себя, от невозможности кричать от всех мучительно-сладких ощущений.       — Андрей Сергеевич...       — М?       — Можно мне... Можно... Пожалуйста...       — Можно что? Полным предложением, Горшенёв, проходили же уже.       — Андрей Сергеевич, пожалуйста... Можно мне кончить?..       — Интересно, что будет, если я не разрешу? Ты так и будешь дрожать в моих руках, пытаясь потереться членом хоть обо что-то? Или кончишь без позволения и тут же подставишь мне зад, чтобы получить своё наказание, чтобы уже второй раз кончить, только от того, что я выпорю тебя за непослушание?       — Андрей Сергеевич, я умоляю... Пожалуйста, позвольте мне кончить... Пожалуйста, Андрей Сергеевич, я что угодно потом для вас сделаю... — Мишу вдруг прорывает, на грани оргазма, контролируемого Князевым, он готов нести любой грязный развратный бред, лишь бы получить необходимое. — Хотите, я к вам домой приеду... На всю ночь буду только вашим... Я хочу, чтобы вы меня выпороли... Хочу скулить и насаживаться на ваш член, как голодная недотраханная сука... Только сейчас дайте кончить, пожалуйста...       — Вот как? Настолько хочется, да? Я ведь запомню, сучонок, запомню, как ты о моём ремне просил, и тебе действительно придётся самому на мне двигаться, и с каждым разом, садясь на мой член, говорить, насколько тебе хорошо, как тебе нравится, что ты сам, как послушная сука...       — Да!.. — почти вскрикивает Миша, уже не задумываясь о том, что кто-то может услышать, и его голос эхом разлетается по коридору. — Да... — уже тише повторяет он, тянется к губам напротив, буквально моля о столь нужном поцелуе. — Пожалуйста, Андрей Сергеевич... Я не могу больше...       — Так и быть, малыш, — снисходительно улыбается Князев. — Кончай. Думай о том, как тебе придётся отрабатывать, думай, что я уговорю тебя подрочить на камеру, и кончай с мыслями, что ты блядь, готовая на всё, лишь бы её как следует выебали! И Миша, стискивая зубы и глядя Андрею Сергеевичу в глаза, трясётся, будто в судорогах, чувствуя, как оргазм его буквально наизнанку выворачивает, а в трусах становится мокро.       — Ты молодец, Миш, — мягко шепчет Андрей Сергеевич на ухо, проходится дорожкой из поцелуев от чувствительной мочки к губам, целует нежно, ласково, позволяя буквально раствориться в любви. — Я люблю тебя. Ты умничка, такой послушный... Иди, приведи себя в порядок, хорошо? И собирайся домой, я от директора тебя отмажу. Поедешь ко мне?       — Поеду... — слабо выдыхает Миша, утыкаясь носом в чужое плечо и смаргивая выступившие от напряжения слёзы. — Правда любите?..       — Правда, малыш.