Не на жизнь, а на смерть

♬ ° ♪ Lonely — Palaye Royale ⁠♬ ° ⁠♪

~🎭~

Лёгкий щебет птиц, игривое утреннее солнце и топот людей, спешащих к свои местам по вагону поезда. На прохожих светловолосый омега внимания не обращает, подставив своё веснушчатое лицо под слабые солнечные лучи. Сегодня он покидает Чикаго. Слишком быстро всё случилось. А ведь Чонгук так рвался в этот университет, поступить на танцевальный факультет в Чикаго было его самой большой мечтой, но она безнадёжно рухнула после полученной травмы. А ведь он и года там не проучился. Но уже нет смысла бороздить недавнее прошлое, ничего хорошего это не даст, только разбудит огромную печаль и досаду. Танцевать Чонгук больше не сможет. Подперев кулаком подбородок, омега переводит взгляд на свою открытую книгу, пустым взором пробегаясь по строчкам с незатейливыми химическими формулами. Мечту о танцах придётся забыть, заменив изучением криминалистики и судебной медицины. Да уж, необычная замена, но Чонгука всё устраивает. На эту специальность он потратил два года жизни в Японии, прежде чем перевестись в Чикаго. На факультете криминалистики он был среди лучших и его уход стал большим ударом, в особенности для его куратора. Он приятный мужчина шестидесяти лет, Чонгук был его лучшим и любимейшим учеником. Потому с восстановлением на третий курс не было проблем, ведь куратор с превеликим удовольствием согласился помочь, стоило Чону всего раз ему позвонить. — Нет, пап, всё правда в порядке, — мягким голосом отвечает Чонгук беспокойному щебету из динамика телефона. — Не волнуйся ты так, я не сильно расстроился. — от части это можно считать правдой. — Да, я уже в своём вагоне. Кто сосед? Не знаю ещё, я пока один. Да, со мной всё действительно в порядке! — тяжело вздыхает омега. — Слушай, мне ехать ещё восемнадцать часов, а сейчас раннее утро. Я перезвоню чуть позже, хорошо? А то спать охота. — и для достоверности широко зевает, поспешно прощаясь с беспокойным родителем. Но укладываться спать Чонгук не спешит. Вместо этого подбирает под себя ноги в позу бабочки, кладя перебинтованную лодыжку поверх здоровой ноги, и притягивает книгу поближе, начиная вчитываться в заумный текст про формальдегид. Поезд, наконец, трогается с места. Теперь он возвращается в свою почти родную страну, Японию. Хоть большая часть детских воспоминаний и связана у него с затхлой квартирой в Южной Корее, Чонгук хочет считать своей родной страной именно Японию. В Корее у отца было сложно с заработком, папа же просто не мог работать по состоянию здоровья. Потому, как только появился шанс улучшить качество жизни, отец за него крепко ухватился. Перевёз супруга и сына в другую страну, дела пошли на лад, да и больницы здесь в разы приличнее оказались, что было явным плюсом в лечении опухоли папы. Детство в Корее для Чонгука было сложным, отец работал не покладая рук, папа погряз в болезни, одноклассники считали своим долгом упрекнуть маленького омегу за его низкорослость и россыпь веснушек на носу у пухлых щечках. Порой, дети бывают слишком жестокими. Единственной отдушиной тогда был только папа. После школы Чонгук всегда, сломя голову, нёсся к нему в больницу, чтобы поскорее оказаться в родных папиных объятиях. Переезд стал настоящим спасением. Японские дети оказались гораздо спокойнее, с ними было проще пойти на контакт. В Корее все пытались соперничать друг с другом, высмеивали за любой недостаток или промах. За это Чонгук и полюбил Японию. Люди здесь простые как пять копеек. Из воспоминаний Чонгука вырывает с грохотом открывшаяся дверца купе. Из его рук чуть не выскользнула книга, когда раздался недовольный низкий голос на корейском языке. — Ну и тусуйтесь вдвоём, олухи, больно надо! — рявкает в сторону соседнего вагона незнакомый альфа и, не глядя, заходит в купе, с таким же хлопком закрывая за собой бедную дверцу. Только потом мужчина удосужился оглядеться. — Ой, ээ… прошу прощения? — прозвучало на всратом английском, когда на глаза мужчине попалось удивлённое лицо незнакомого омеги. Видимо, сосед пожаловал. Стоит заметить, очень эффектно. Чонгук лишь улыбнулся приветливо, коротко поклонившись в знак приветствия. Дурацкая привычка ещё со времён проживания в Корее. — Ничего страшного, — отвечает ему омега на корейском, показав, что нет нужды ломать себе язык. Корейский Чонгук знает далеко не в совершенстве, но звучит он явно лучше, чем ломаный английский незнакомца. Чонгук успевает подметить мускулатуру альфы, но быстро отводит взгляд в книгу. Он не смущается, что вы, просто считает такое поведение очень неприличным. Чтобы вновь сосредоточиться на химии много времени не уходит. Мужчина больше не говорит ни слова, только кидает на сидение напротив омеги свою дорожную сумку и садится сам, уставившись в большое окно, ровно как и Чонгук совсем недавно. — Кореец? — но, видимо, долго в тишине альфа сидеть не был намерен. Чонгук отрывает глаза от книги, переводя их на незнакомца напротив. И не удерживается от того, чтобы заострить на чужом лице своё внимание. Красив, спору нет. Густые брови, создающие эффект вечной хмурости, хитрый разрез глаз, в меру густые ресницы, делающие взгляд более выразительным. Кожа слегка загорелая, скулы ярко выражены, лицо гладко выбрито. А ещё ухмылка эта, самодовольная до невозможности. Мужчина наверняка и так осведомлён о своей привлекательности. Чонгук просто подстегнул его самолюбие своей заинтересованностью. Отведя взгляд, омега прокашливается, приводя себя в чувства и, наконец, отвечает. — Почти. Есть у Чонгука одна раздражающая всех черта — немногословность. Замкнутого мальчика не любили что в Корее, что в Чикаго. Многие принимали его неразговорчивость за высокомерие. Чон никогда не считал себя выше других, не думал, что он сильно лучше остальных. Другие люди Чонгуку просто не были интересны. Или, всё же, это можно назвать высокомерием? Нежелание Чонгука разговаривать явно уловили, потому альфа больше не задаёт вопросов. Просто сверлит взглядом. Долго. Непрерывно. Чонгук заставляет себя не концентрироваться на чужом внимании к своей персоне. Он вдыхает поглубже воздух и, сняв с руки зелёную резинку-пружинку, собирает свои пушистые светлые волосы в маленький несуразный хвостик на затылке, но передние пряди всё равно выпадают из причёски, обрамляя собой миловидное равнодушное личико. Проходит полчаса, час, а незнакомец всё продолжает за ним наблюдать, Чонгук в свою очередь продолжает его игнорировать. Солнце с течением времени становится всё более настойчивым, заполняя купе своим светом. Яркие лучики играют в блондинистых волосах омеги, падают на его светлую кожу, озаряя веснушки. Чонгук часто отвлекается от чтения и подставляет лицо под тёплые лучи. Хорошая погода кого угодно порадует, даже человека, чьи последние дни были наполнены не лучшими событиями. А при мысли о скорой встрече с семьёй лёгкая улыбка озаряет лицо Чонгука. — Солнышко… И опять его вырывают из мыслей, но на этот раз не грохотом двери купе, а тихим, будто заворожённым, голосом. Омега в недоумении переводит взгляд на мужчину, натыкаясь, к своему удивлению, на мягкую улыбку и тёплый взгляд, который направлен не в сторону настоящего солнца, а на него, на Чонгука. — Извините, что? — Говорю, подходит тебе это прозвище, — мужчина не растерялся, а лишь выдал обворожительную улыбку. — Солнышко. — Лучше просто Чонгук, — отвечает, не задумываясь. — Надо же, спустя час ты соизволил назвать своё имя? — А вы и не спрашивали, — с язвительной интонацией отвечает Чонгук на чужую игривую. — Солнышко, мой взгляд говорит сам за себя. Больше Чонгук с ним не разговаривает. Даже имени его в ответ не спрашивает. В компании самодовольного «самца» спокойно читать не выходит, альфа продолжает сверлить его пытливым взглядом. Потому в купе Чонгук надолго не задерживается, накидывает на плечи бежевый кардиган, берёт книгу, кошелек, телефон и уходит в вагон-ресторан. За чемодан он особо не переживает, у того на застёжке кодовый замок, да и вещей там особо ценных нет, разве что паспорт, набор стерильных перчаток и медицинских масок, бельё и спортивная одежда. В вагоне-ресторане людей почти нет, лишь пара человек у барной стойки и одна пожилая пара за одним из столиков у самого входа. Чонгук усаживается за самый дальний столик и заказывает пшеничную лапшу с грибами шиитаке, в очередной раз убеждаясь в том, как же сильно он скучает по Японии, а в особенности по тамошней кухне, ведь блюда в этом «заведении» далеки от тех, что готовят в его стране. Но ест он всё равно с превеликим удовольствием, дочитывая последние параграфы книги. Один раз к нему подходит очередной незнакомец в попытке познакомиться, но Чонгук быстро отказывается, после чего погрустневший альфа удаляется в сторону к выходу. Из головы Чонгука никак не выходит его сосед по купе. Его низкий голос стоит на повторе и омега не в силах нажать на паузу. К нему вновь подходят, но на этот раз не очередной желающий познакомиться, а бармен. Он ставит на стол стакан с соком и рядом кладёт небольшую бумажку. — Ваш апельсиновый сок, сэр, — заученно вежливо проговаривает бармен. — Я не заказывал. — Оу, это комплимент от мужчины, — бармен расплывается в улыбке. — Высокий темноволосый молодой человек проходил мимо совсем недавно и заплатил за ваш напиток. — Что ж… спасибо? Бармен вежливо кланяется, выдавая своё восточное происхождение, и возвращается за барную стойку. Чонгук разворачивает записку, уже примерно догадываясь о её адресанте. «Мы ещё обязательно пересечёмся, Солнышко, с уважением, KIM TAE». Час спустя, вернувшись в купе, Чонгук не находит ни загадочного «KIM TAE», ни его вещей. Оставшиеся шестнадцать часов Чон до Японии едет уже один.