Не на жизнь, а на смерть

Чонгук с тяжёлым вздохом откидывается на спинку стула, разнося скрипящий звук по пустой аудитории. Спина ноет нещадно, глаза слипаются. Вот и вылезли последствия совмещения стажировки и обучения. Теперь сидит он вечером в аудитории и переписывает нужные конспекты по классификации раковых опухолей и об их отличиях. Из дома уже раза три звонил отец, переживавший из-за долгого отсутствия сына. Мияно-сенсей благополучно свинтил домой, наказав не уносить его рабочие конспекты из кабинета. Ещё и камера на телефоне Чонгука, как на зло, сломана после того, как устройство пролежало во влажном песке на пляже по меньшей мере час, пока его хозяин спокойно отдыхал, наслаждаясь ночным небом в компании Тэхёна и баночки пива. Спасибо уже на том, что пострадала только камера. Мелодия звонка отвлекает от нудной писанины. Чонгук, решив передохнуть минутку, поднимает телефон со стола, ожидая увидеть очередной входящий вызов от отца, но оказывается приятно удивлён, когда на дисплее высвечивается имя другого человека. — Я занят, — говорит сразу же, как только принимает вызов. — Не будь так категоричен, Солнце, — хохотнул Тэхён, шурша какими-то бумагами. — Я ведь всего лишь звоню узнать, когда у тебя найдётся свободное время. Без тебя как-то… скучно. Широко зевнув, омега подпирает кулаком щёку, позволяя слабой улыбке раскрасить пустое выражение лица. Интересно, он разве нанимался клоуном? — Мы виделись только вчера. На мгновение Тэхён притих. Чонгук слышит, как мужчина закрывает нечто, по звукам похожее на книгу или папку, да и какая разница, это вообще не важно. Важнее закончить наконец все дела и добраться до дома, чтобы принять горячую ванну и… — Разве это что-то меняет? — хриплая усмешка мужчины пускает волну мурашек по позвоночнику притихшего омеги. — Я не считаю минуты, я ориентируюсь на собственные желания. Какая разница, вчера мы виделись либо же полгода назад. Или ты привык жить по графику? — прозвучало с очевидной насмешкой. — Жизнь по графику это для людей, которые тешат себя иллюзией контроля над собственной жизнью, — вздыхает Чонгук, перелистывая страницу конспекта и с облегчением обнаруживая, что переписать осталось совсем чуть-чуть. — Я давно не ребёнок и понимаю, что нельзя с точностью рассчитать ни сегодняшний день, ни даже последующий час. В мире полно недоумков и сумасшедших, которые портят тщательно строимые планы за одно мгновение. Камилла и Эрик тоже строили планы. Оба хотели закончить университет с отличием, выйти замуж за «достойных» мужчин. Камилла даже планировала стать учителем танцев для детей дошкольного возраста, а Эрик просто спал и видел, как станет прилежной домохозяйкой с большим беременным животом. И всё могло быть действительно так, если бы две невоспитанных крысы не вцепились зубами в ногу больного на голову ученого. — Где ты сейчас? — Тэхён понизил голос, чем спровоцировал волну мурашек. — В университете, — Чонгук закрыл учительский конспект и, проехавшись со скрипом по полу ножками стула, встаёт из-за своего места и начинает собираться. — Могу за тобой заехать. Я пока ещё на работе, но скоро освобожусь. — Нет нужды, — отрезает омега. — Хочу прогуляться. Езжай домой, я сам скоро к тебе приду. В последнее время Чонгук редко остаётся наедине со своими мыслями, к нему вечно прилипает кто-то левый и забирает всё внимание на себя, вынуждая дружелюбно улыбаться и поддерживать ни к чему не ведущий диалог. Надоело, иногда так хочется просто взять и прекратить всё, просто в один день перестать вести себя так, как нужно, и начать существовать без притворства. Но это уже дело привычки. А ещё принципа. Если уж взялся за дело, то доведи его до конца. Чонгук вздрагивает, останавливаясь у выхода из аудитории. Промелькнувшая фраза взбудоражила сознание. Чьи это слова? Когда он их слышал и почему одно короткое воспоминание ласкового мужского голоса заставляет испытывать… тревогу? По голове словно кувалдой прошлись, омега машинально прижимает руку к затылку и морщится. Боль фантомная, её нет на самом деле, она… словно воспоминание, намеренно стёртое мозгом в далёком прошлом и всплывшее в виде физического ощущения. Внезапно двери, у которых так и стоял застывшим Чонгук, распахиваются, и он носом к носу оказывается с до неприятного знакомым человеком. У Орочи бегают глаза. Он глупо усмехается, метаясь взглядом по сморщенному от боли лицу омеги и закусывает губу в такой манере, словно находит эту гримасу привлекательной. Осознание сего отталкивающего факта возвращает Чонгука в реальность. — А ты что здесь забыл? — хрипит омега и приглаживает волосы на той части головы, к которой прижимал ладонь, пережидая боль. Закусив губу, Орочи наклоняется вперёд, вынуждая Чона отпрянуть на пару шагов назад. Переступив наконец порог, альфа прикрывает за собой дверь, вызывая ещё больше недоумения. — Тебя искал, — отозвался Орочи. Не к добру всё это, понимает Чонгук. — …в здании всё ещё находится охранник, — мягким тоном пытается вразумить он юношу, на лице которого отображается невообразимая решимость. — А, он уже ушёл, об этом можешь не переживать. Он доверил мне ключи от аудитории и ворот, и ушёл вместе с двумя милыми тётушками уборщицами. Пятиться больше некуда, дальше только стена. Приплыли… Чонгук знает, сейчас должно произойти нечто нехорошее, о чём мозг просто отказывается думать, но при этом он не испытывает почти ничего нового, только лёгкое отвращение, тесно связанное со всем образом Орочи. Самое удручающее — окончательно сблизившись со стеной, Чон действительно видит в окне три далёких фигуры, по куртке одной из которых и вправду узнаёт их седовласого охранника. Ловушка для глупой лабораторной крысы. Орочи гораздо выше, шире и очевидно обладает более развитой мускулатурой. У «хрупкого» в сравнении с ним омеги не было шанса на сопротивление. Он оказался загнанным в угол и плотно прижатым к стене чужим увесистым телом. Запястья грубо сдавливает чужая нетерпеливая рука, не вырваться. Даже свободные ноги не помогают, как бы Чонгук ни пытался пинать Орочи, тому как об стену горохом. Сразу становится понятно, что те дни, когда он публично отшивал несдержанного младшекусника, не брезгуя заряжать тому то по лицу, то между ног, были простой игрой. От нахлынувшего понимания всё сознание взбунтовалось. С ним играли. Гоняли из одного угла клетки в другой и наблюдали, притворяясь простачком. Точно также не единожды поступал и сам Чонгук. Становится тошно от собственной глупости. Несчастная старенькая толстовка оказывается небрежно надорвана и скинута куда-то к ногам, а любимые чёрные широкие джинсы приведены в полную непригодность из-за одного грубого движения горячей руки альфы. Ещё никто и никогда не поступал так нагло с Чонгуком, никто и никогда не делал ничего настолько аморального с омегой без его собственного дозволения. Это злит, нервирует. …но правда ли никто и никогда не поступал так с ним прежде? — Что ты чувствуешь, сладость? — масляный тон Орочи и сальное обращение вызывают лишь ещё больше отвращения. Свободной рукой парень выдёргивает из своего пояса широкий кожаный ремень и решает сменить дислокацию. Грубо толкает омегу на пол, а руки фиксирует за его спиной, связав по запястьям. Щека Чонгука неприятно скользит по деревянному полу и ощущает каждую неровность. — Я так давно хотел этого, — хохотнул альфа, сдёрнув с желанного тела последнюю помеху. Брыкающийся омега остался практически полностью обнажённым, смотрел через плечо холодным искрящимся взглядом, но звать на помощь даже не пытался. — Такой красивый в своей отстранённость, — Чонгук сдавленно шипит, ощутив чужие пальцы на своих сосках, безжалостно тянущие бледно-коричневые бусины в разные стороны. — Такой безразличный и недоступный, я хотел увидеть, как ты кричишь, — и, действительно добиваясь чужой скудной реакции, шлёпает омегу по гладкой ягодице с явным усилием. Но тот не издаёт ни звука. Только смотрит с раздражающей холодностью через плечо, будто вызов бросает. Кровь Орочи кипит от гнева, он хватает Чонгука за волосы и с силой прижимает его голову к полу, пытаясь стереть с его физиономии ненавистное выражение, и замахивается для очередного удара. Омега всё молчит. Зад нещадно горит от множественных шлепков, на лбу наверняка появилась ссадина от трения с ребристым деревянным полом, а руки стянуты ремнём слишком туго. — Тупорылая мразь, — процедил альфа, со всей силы приложившись ладонью к разукрашенной наливающимися кровоподтёками ягодице. — Почему ты молчишь, а? Я тебя спрашиваю! — терпения Орочи не хватает надолго, зажав в пальцах волосы Чонгука, он дёргает омегу на себя, вынуждая прогибаться в спине и калечить колени. — Весь такой из себя недоступный, беспристрастный. Признай же, ты просто набивал себе цену. На деле ты — хитрая сука, я прав? Даже не смей говорить, что я ошибаюсь! Чонгук и не пытается что-либо сказать. По правде, ему плевать. Нет страха и слёз, только чувство досады и боль, резко разносящаяся по телу. Он пропустил момент, когда альфа остался без штанов. Горячий твёрдый член без лишних церемоний и какой-либо жалости вторгся в негостеприимное тугое пространство. — Сука, — низкий грудной стон разнёсся по мрачной аудитории. — Такой горячий, — хохотнул Орочи, с шипением проникая до конца. — И, блять, тугой. Какого хрена, сладкий? Мне казалось, эта задница пользуется спросом. А в ответ — тишина. Выбешивающая безразличная тишина. Чонгук только вздыхает устало и прикрывает глаза. Он не получает удовольствия, только практически нестерпимую стреляющую боль, сравнимую с десятком касаний горячего утюга к нежной молодой коже. Альфа хохочет, двигается, не щадя. Шлёпает, кусает, разглядывает свой член, туго входящий в узкий омежий проход. У Чонгука даже смазка не выделяется, но благо есть кровь. Ягодицы юноши, пах и мошонка Орочи, всё окрашено щедрым количеством крови. Запах железа щекочет нос, рот наполняется слюной. Альфа двигается как животное, долбит узкий проход, совершенно не заботясь о последствиях в виде порванной задницы омеги. — Всё ещё молчишь? — рычит в самое ухо и грубо сдавливает челюсть Чона пальцами. — Упрямая блядь, — он не прекращает вбиваться, испытывая неподдельный кайф от сопротивления тугих окровавленных стеночек. — Может, мне стоит запереть тебя где-нибудь и ебать как последнюю портовую шлюху? Может тогда я услышу от тебя хоть слово. Орочи готов раз за разом рвать чужую задницу, терзать и избивать, если этим он добьётся реакции. Чонгук не вслушивается в его трёп, только жмурится, стискивая челюсть от нарастающей боли. Ему даже не удаётся отвернуться, альфа, недовольно цокнув, сильнее стискивает его челюсти, механически размыкая губы омеги, и насильно вторгается своим языком в чужой горячий рот. Чонгуку тошно от всего происходящего. Голова наполняется другими картинками, но безумно похожими на то, что творит с ним сейчас Орочи. В тех «картинках» маленький омега кричал, молил о пощаде, но никому не было до этого дела. Потому и сейчас он не кричит, проще переждать, стерпеть. В крайнем случае, всегда можно отыграться. Сложно посчитать, сколько времени проходит. Кажется, пару раз звонил телефон. Всё, что он понимает — в его задницу уже в третий раз спускают сперму. Рот и глаза перевязаны его же, Чонгука, вещами, руки всё ещё скованы ремнём. Он восседает на крепких бёдрах Орочи, пока руки альфы мнут его ягодицы, удерживая больше на весу. Он не прекращает вколачиваться в натруженные анус, взбивая в пену собственную сперму. Весь омега покрыт чужим эякулятом и выглядит настолько грязно, что даже только кончивший член Орочи вновь дёргается в растраханой дырочке и по-новой твердеет. — Не могу остановиться, — низкий бас насильно проникает в сознание Чона также, как и неустающий член Орочи в истерзанную задницу. Сжав покрытую синяками талию и не снимая с себя предмет своего обожания,альфа вновь меняет их положение. Закидывает одну ногу Чонгука на своё плечо, разворачивая его к себе боком, и возобновляет быстрые, но обрывистые движения. — Создан, чтобы быть здесь, на моём члене. Тебе ведь нравится, сладкий? Ну же, скажи это, не стесняйся, знаю ведь, что нравится. Чонгук находится на грани с тем, чтобы потерять сознание. Тело ломин, скованные руки затекли, а о нижней части тела лучше вообще не упоминать. Проще сдохнуть, чем вытерпеть до конца. В конечном итоге, Чон всё же теряет сознание. Но самое безумное: даже когда вновь возвращается в реальность, снова обнаруживает себя на чужом члене, только уже в другом положении. Низ живота вздулся от количества спермы, ноги и руки покрыты синяками и множественными укусами, а Орочи тяжело дышит и вылизывает бесподобную медовую шею с сумасшедшей улыбкой. Пытки прекращаются, суммарно, спустя шесть долгих часов. В четыре утра альфа покидает Чонгука, не забыв шепнуть что-то предупреждающее на ухо, но омега его уже не слышал. Видимо, какие-то угрозы. Как только младшекурсник скрылся из виду, Чон ковыляющими шагами добрался до спортивных раздевалок. Завалился в душевую кабинку и повернул краник с холодной водой. Чужое семя вперемешку с кровью бурным потоком вытекало из порванного ануса, по щекам текли слёзы, вызванные изнуряющей болью. Орочи был подобен зверю, дорвавшемуся до заветного лакомства. Нужно убраться до того, как следующий охранник заступит на смену. С огромным трудом натянув на себя то, что осталось от одежды, Чонгук возвращается в аудиторию за телефоном и… блядство. Весь пол и пара парт в «грязи». Приходится потратить лишних двадцать минут на быструю уборку. Не мог же он позволить, чтобы кто-то всё это увидел. В таком случае пришлось бы заявить о своём изнасиловании, а это унизительно. По крайней мере для Чонгука. Какой-то зверёныш осмелился взять верх над ним, посмел осквернить. Что это, если не чистой воды унижение? К тому же, в голове омеги уже зреет определённый план. На телефоне четырнадцать пропущенных. Четыре от отца и десять от Тэхёна. Весьма странный перевес… Думать, кому всё же из них стоит позвонить, не приходится, чужое имя само высвечивается на дисплее. Закусив губу, Чонгук принимает вызов и практически сразу слышит раздражённое: — Какого хрена, Солнце? Хах, этого следовало ожидать. Тэхён наверняка решил, что Чон его просто продинамил. И пускай так, омеге всё равно приятно слышать его голос. — Забери меня, — Чонгук пытается держать голос ровным, но болезненный хрип всё равно продирается. — Не задавай вопросов, просто забери меня. Я буду у входа в университет. Тэхён не бросает трубку сразу, понимает даже через телефонный разговор, что что-то стряслось, но даже не догадывается, что именно. — Ты нужен мне, — последнее, что слышит Ким перед тем, как омега сбрасывает трубку. Выбравшись из универа через задние ворота, Чонгук находит себе место на скамье у остановки. Остаётся только ждать, и хорошо бы, чтобы Тэхён действительно приехал. Всё тело стало походить на одну сплошную гематому. Тошно, холодно, больно. Долго ждать, хвала небесам, не приходится. Знакомая машина показывается на пустынной дороге всего спустя семь минут после звонка. Чонгук заставляет себя встать со скамьи и доковылять до её дверей, которые даже не с первого раза получается открыть. Лицо Тэхёна стоило видеть. Кажется, по всем меркам его можно было назвать обескураженным. — В аптеку, прямо сейчас, — говорит сразу, как только закрывает за собой дверцу машины. Чонгук даже не смотрел в сторону мужчины и, между тем, был ему безмерно благодарен за отсутствие расспросов. Мысли не клеятся, он бы не смог на что-либо ответить. Тэхён, не обмолвившись и словом, покорно довёз его до аптеки. Только одному богу известно, какие страшные мысли роились в голове альфы. Потрясение, беспокойство и гнев, медленно перерастающий в ярость. Он крепко сжимает ледяными ладонями руль, тяжёлым взглядом провожая сгорбленную спину Чонгука. С собой мужчину не пустил, резким тоном велел ждать. И даже здесь альфа смолчал. Последнее что видел Чон — как Ким набирает какой-то номер в телефоне, но ему уже не было до этого дела. В аптеке усталая женщина смотрит на него с беспокойством, и с ещё большим ужасом пробивает сразу две упаковки с таблеткой экстренной контрацепции. Даже настойчиво предлагает вызвать полицию, но Чонгук не менее настойчиво отказывается и только просит дополнительно пробить стерильные бинты, хлоргексидин и парочку других невостребованных препаратов, использовать которые планирует в ближайшее время, но уже не сегодня. Под звон колокольчика на двери он покидает аптеку, чувствуя непреодолимое желание выблевать все внутренности. Машина трогается с места сразу после тихого хлопка дверью, Чонгуку с трудом удаётся пристегнуть ремень безопасности, пальцы не слушаются, а нарастающая тревога лишь усугубляет ситуацию. Воздух в салоне тяжёлый, насквозь пропитанный напряжением. Мысли омеги заволокло необъяснимой паникой. Сердце колотится всё чаще, на виски давит ноющей болью, внутренности словно смешались в кашу и при кадом вздохе просятся наружу. Пользуясь тем, что хотя бы сознание не покинуло его с концами, Чонгук выдавливает сразу из двух пачек с экстренными контрацептивами обе таблетки и безо всякой воды проглатывает, игнорируя косой взгляд мужчины. Нельзя пить две таблетки сразу, ведь последствия могут оказаться слишком тяжкими, это и дураку ясно, но это было последним, что волновало Чона в тот момент, а альфа просто решил промолчать, прекрасно понимая, что обсуждать это Чонгук не станет. Но для того, чтобы понять, что стряслось и кто всему виной, можно обойтись и без задушевных бесед. До самого приезда омега зависает в пограничном состоянии. Все звуки кажутся такими блёклыми, а картинка перед глазами приобретает монохромный окрас. Выбравшись из салона, далеко уйти не удаётся, стоило только ступить на асфальт и ноги тут же подкосились. Сбитые в кровь колени проехались по влажному бетону и Чонгук с шипением поморщился. Перед глазами заплясали звёзды, что странно, ведь солнце уже выходит из-за горизонта, какие ещё к чёрту звёзды? Внезапное касание холодных рук к щеке и бедру служат лучше любой отрезвляющей пощёчины. Вздрогнув, омега дёргается, как от огня и врезается недоверчивым взглядом в лицо мужчины. У того по-прежнему непонятно какие эмоции в голове, по выражению лица совершенно ничего не скажешь. Губы поджаты, взгляд тяжёлый, на лбу вены играют. По всем признакам это считается подавленной злостью? Или отвращением? Хрен его пойми, Ким Тэхён сплошная загадка. — Я не сделаю больно, — голос его низкий, вкрадчивый. Он вновь тянется к Чонгуку, а тот на этот раз только смотрит внимательно, но более не сопротивляется. Почему-то именно словам этого человека хочется верить. В чужих руках мир ощущается уже не таким серым, а стук чужого сердца даёт почувствовать себя не таким уж одиноким. Рядом есть кто-то, перед кем нет смысла менять маски. Кто-то, кто видит красоту в уродстве его низкого эмоционального интеллекта. Кто-то, кто, даже зная, какие зверства он совершал, всё равно называет его наполненным чувствами «Солнце». В правильных глазах даже отбитый на голову психопат может быть неповторимым произведением искусства. С тихим усталым вздохом в голове пробегает фраза. «Я не сделаю больно» Необъяснимое чувство тревоги заставляет вздрогнуть в чужих руках. Голос в голове… до отвратительного знакомый. «Чего ты боишься, малыш, дядя не сделает больно» Звучит всё отчётливее. Дыхание учащается, глаза застилает влагой. Почувствовав подступающую истерику омеги, Тэхён не идёт дальше коридора. Ссаживает Чонгука со своих рук на тумбу в прихожей и берёт его лицо в свои ладони. Глаза омеги широко распахнуты, грудь ходит ходуном, по щекам начинают струиться ровные дорожки слёз. И по-прежнему ни одной эмоции на его лице, только искреннее непонимание. Чонгук не понимает самого себя, не понимает своего состояния. Такого прежде не бывало, это нечто незнакомое, неизвестное и слишком болезненное. Он этого не хочет, ему это не нужно. Это можно как-то отключить? …страшно, больно, нечем дышать… — Солнце, ты меня слышишь? — голос альфы доносится словно из-под толщи воды. Чонгук его не слышит, задыхается. Лёгкие горят. Перед глазами крутится смутно знакомая кинолента. Страшный ролик, происходящее в котором должно оказаться дурным сном, выдумкой сумасшедшего. Это обязано быть глупой галлюцинацией. …довольный мурлычущий голос мужчины, его гигантские руки везде, на каждой части тела. Слюнявые губы касаются детского тела в слишком интимных местах. Мальчик плачет, просит освободить, молит не прикасаться, но в ответ получает ненавистное «я не сделаю больно» Но больно было. Маленький омега задыхался в истерике также, как и его взрослая версия прямо сейчас. Кричал, срывал голос, вопил истошно, стуча кулаками по всему, что под руку попадётся. Шептал как мантру заведённое отпустите, не надо, не хочу, мне больно. Тэхён терпит всё; стискивает в крепких объятиях, терпит удары от ослабевших рук, а у самого сердце страдает куда сильнее, чем когда-либо страдало тело. Его солнцу плохо, его светило бьётся в истерике и молит о свободе, которую альфа не может ему даровать. Даже если сейчас выпустит из своих рук, из головы это никуда не денется. Тучи покусились на лучи его солнца? Что ж, в таком случае Тэхён станет затмением. Закроет от ненужных посягательств, спрячет от жадных глупых рук, что посмели посягнуть на им не предназначенное. Их он переломает. Будет мучить долго, со вкусом. Так, чтобы навсегда запомнить, и чтобы хотя бы слегка расчистить обзор для солнца. Он это сделает, непременно. Как только освободится, так сразу. Но сейчас он нужен здесь. С рассветом Чонгук не идёт в университет. Без сопротивлений позволяет мужчине отнести себя в ванную, отмыть, обработать все ссадины и гематомы, переодеть. Он пропускает учёбу и практику, лёжа в постели полностью без сознания. Тэхён отписывается Мияно-сэнсэю за него, врёт о плохом самочувствии и нижайше просит прощения. Родителям не пишет, те наверняка раскусят его обман, поэтому просто коротко отписывается, что сегодня вечером обязательно всё объяснит. Всё, лишь бы сейчас его Солнце оставалось в покое.

~🎭~

Раннее утро радует прохладным воздухом в летнее время и отсутствием людей на улице. Только-только рассветает. Старый кондиционер гудит без остановки, небольшой телик слегка шипит, иной раз перебивая ведущую новостного канала, но Чонгука это всё не беспокоит. Сейчас выходной, в лаборатории ни души, поэтому он и напросился у Мияно-сэнсэя на дополнительную смену под предлогом разбора новых образцов. У старика ни единой лихой мысли не возникло, абсолютное доверие к своему помощнику неоспоримо. Знал бы он только, чему способствует своим доверием. Держа пробирку в деревянных щипцах, он набирает в шприц необходимое количество купленного парой дней назад препарата и добавляет в основную смесь. Мутная жидкость забурлила, весь раствор в пробирке постепенно начал приобретать желтоватый оттенок, затем коричневый. На фоне продолжали вещать новости. «А теперь к новостям о нашумевшем округе Онна. В последний месяц по сети стали гулять предупреждения и просьбы воздержаться граждан Японии от поездок этим летом в морской город. Былая слава вновь возвращается в Онну…». «Хах, слава?» — мысленно усмехается Чонгук, взбалтывая получившуюся смесь. Можно ли назвать славой то, благодаря чему прославилась Онна? Убийства, убийства и ещё раз убийства. Всего навсего. Не отвлекаясь от дела, омега нащупывает свободной рукой в ящике новый шприц и, открыв упаковку зубами, набирает в него препарат. «…последний случай убийства был зафиксирован вчера, ночью в пятницу двадцать пятого июня. Молодой студент медицинского университета, Ичиба Орочи, был истерзан и в последствии обезглавлен. Следствие всё ещё ведёт расследование и пытается определить, принадлежит ли этот случай к тому же, кто совершал ранее похожие преступления…» Поднесённое остриё иглы к мягкой крышке бутылочки с молоком так и не протыкает серебристую плёнку. Чонгук застывает, хмурясь, и переводит взгляд на небольшой экран. В выпуске новостей показывают фотографии убитого, альфа на них выглядит счастливым, непоседливым юношей. Наверняка знакомые его жалеют, а родственники оплакивают крокодильими слезами. И только Чонгук, глядя в это лицо, давится своим отвращением. — Твою мать, — вздыхает и, отложив шприц на стол, открывает бутылочку с клубничным молоком и выпивает залпом, — я ведь сам хотел, — цокает языком и выбрасывает в подстольную урну пластиковый бутылёк. Взгляд падает на наполненный шприц. Подумав пару секунд, Чонгук всё же берёт его в руку и, наклонившись к стоящей неподалеку раковине, спускает всю смесь. Провожает пристальным взглядом плоды своих стараний. Что же, хотя бы крыс в канализации потравит, тоже неплохое дело. Всё равно это ему больше не понадобится.