Незабудки на крыше

Квиррелу едва семь, когда он впервые видит Хорнет. Малышке только-только исполнилось пять, но она уже довольно бойкая и даже немного дерзкая; не в меру любопытное дитя, чьей энергии с лихвой хватило бы на то, чтобы оббежать весь Халлоунест и даже не запыхаться. Маленькая, шустрая и громкая. И в первую же минуту знакомства Хорнет успевает не только протараторить своё имя, но и рассказать с десяток фактов о Ткачах и шёлке, потрогать все игрушки Квиррела, вызвать его на дуэль, пару раз стукнуть по голове плюшевым мишкой и под конец продемонстрировать паучье мастерство на деле, умело и крепко привязав Квиррела к стулу какой-то чересчур длинной лентой. Херра, глядя на это, лишь ласково смеётся. Мономона улыбается тоже, хотя и несколько обеспокоенно пытается отвязать опешившего мальчика от стула. А сам Квиррел только поражённо моргает. И думает, что знакомство, наверное, задалось, пока Хорнет продолжает мельтешить туда-сюда, выдавая новые факты о себе и засыпáя Квиррела бесконечными вопросами. Несмотря на очевидную разность характеров, Мономона и Херра довольно тесно общались. И, видимо, это как-то передалось и их детям, потому что Хорнет совершенно не похожа на Квиррела, как и Квиррел – на Хорнет. Словно небо и земля. Однако сдружиться им это не помешало. Квиррелу семь, и он со смехом катает на своей спине пятилетнюю Хорнет, которая размахивает во все стороны игрушечной сабелькой и кричит какие-то угрозы мягким игрушкам, разбросанным вокруг. Квиррелу семь, и он путается в цветастых лентах, когда пятилетняя Хорнет учит его связывать «пленников» особыми узлами Ткачей. Квиррелу семь, и он честно старается отвечать на все-все-все вопросы пятилетней Хорнет. Квиррелу семь, и он читает пятилетней Хорнет детские книжки вслух, ещё плохо выговаривая букву «р». Квиррелу семь... И он каждый раз с нетерпением ждёт, когда Хорнет снова придёт к нему в гости. Квиррелу семь, когда у него появляется первый друг. Квиррелу двенадцать, Хорнет – десять. И с каждым годом она становится всё более невыносимой занозой в одном месте. Задаёт уже до неловкого каверзные вопросы, рвёт и пачкает своё неизменно красное платье, сбивает коленки и локти в кровь, повсюду бегая всё с той же игрушечной сабелькой – и, кстати, бегает теперь намного быстрее, то и дело залезая в какие-нибудь труднодоступные места. Но Квиррел и не против. Квиррелу двенадцать, и он тоже ребёнок. Квиррелу двенадцать, и он тоже сбивает коленки в кровь, неизменно падая там же, где падает Хорнет, только в два раза чаще. Квиррелу двенадцать, и он прикладывает к их окровавленным коленкам подорожник (впрочем, прекрасно зная, что это не поможет заживить раны), а к своим губам – палец, чтобы хихикающая Хорнет никому не рассказывала, куда они залезли на этот раз. Квиррелу двенадцать, Хорнет – десять. В Халлоунесте лето, воздух пахнет беззаботным детством, солнцем и свежескошенной травой, в руках Хорнет – неизменная игрушечная сабелька, а в карманах Квиррела – охапка подорожника и пластыри вперемешку с леденцами. Хорнет плетёт венки из ромашек и одуванчиков, пока Квиррел неумело заплетает ей кривые косички. Квиррелу двенадцать, Хорнет – десять. Пластыри поверх ссадин, ветер в голове и целый мир только для них двоих. Квиррелу двенадцать, и ему кажется, что так будет всегда. Квиррелу всё ещё двенадцать, когда десятилетняя Хорнет чересчур возбуждённо (даже для себя) тянет его за руку на улицу. – У меня есть для тебя сюрприз! – взбудоражено сияет она. И видно, как безуспешно пытается понизить тон, потому что это, очевидно, какой-то новый секрет только для них двоих. И видно, как она держится из последних сил, чтобы не выдать лишнюю информацию раньше времени. – Для меня? – смеётся Квиррел. – Для нас, – исправляется Хорнет. И продолжает тянуть его за руку. А Квиррел с улыбкой позволяет ей вести. Хорнет десять, и она всё такая же неугомонная малютка. Хорнет десять, и она по-прежнему милая – особенно в такие моменты. Квиррел узнаёт пейзажи Зелёной Тропы, но Хорнет сворачивает с вытоптанной тропинки и тянет его куда-то в кусты. Завеса густой растительности вскоре обрывается на краю небольшой полянки, в центре которой стоит одноэтажный заброшенный домик. Скрытый от посторонних глаз со всех сторон. – Наше тайное место! – объявляет Хорнет, отпуская руку Квиррела. И сияет так гордо-гордо, глядя на друга снизу вверх, точно ожидая такого же детского восторга на столь необычный подарок. И Квиррел заливисто смеётся, хватая Хорнет за руки и кружась с ней по всей полянке. Потому что сюрприз и правда замечательный... Хоть и специфический. Они исследуют домик вдоль и поперёк в тот же день. Хорнет находит выход на чердак, а с чердака – на крышу, но Квиррел всё-таки старше, так что залезает туда первым, проверяя безопасность пути. И думает, что неплохо было бы достать где-нибудь более прочную лестницу, когда они придут сюда в следующий раз. На чердаке не находится ничего интересного. Только грязные коробки и дырявое ржавое ведро, о которое Квиррел едва не спотыкается. Хорнет от этого громко фыркает. И тут же чихает, выуживая из своих волос целый клок пыльной паутины. В общем-то, на самой крыше тоже нет ничего особенного. Место и впрямь тайное настолько, что Квиррел, даже встав на цыпочки, не может разглядеть ничего за плотной стеной зелёной листвы по краям полянки. Впрочем, может оно и к лучшему. – Смотри! – зовёт Хорнет откуда-то сбоку. Квиррел оборачивается и чувствует смутное беспокойство, когда замечает, насколько близко сидит Хорнет к краю крыши. Но ничего об этом не говорит. – Что такое? – два шага вперёд. И вопрос повисает в воздухе, уже не требуя ответа. На краю, почти вплотную к карнизу, сквозь кирпичные обломки робко проглядывает целый кустик незабудок. Голубые – как небо над головой, упорные – как восхищённая Хорнет рядом, хрупкие и нежные – как что-то щемящее в груди двенадцатилетнего Квиррела, когда он поражённо касается маленьких цветочков пальцами. – Это символ, – уверенно заявляет Хорнет. Квиррел не знает, что она имеет в виду. Но почему-то не спрашивает. Квиррелу двенадцать, и небесно-голубые незабудки на крыше заброшенного домика кажутся ему маленьким чудом. Квиррелу пятнадцать, Хорнет – тринадцать. И Полому – её невесть откуда взявшемуся брату – тоже пятнадцать; он выше Квиррела почти на голову, немой с рождения и, оказывается, тоже проводит с Хорнет достаточно много времени... О чём Хорнет Квиррелу никогда не рассказывала. На самом деле Полый довольно приятный, по-своему милый и вообще просто идеальный слушатель, вот только... Квиррел чувствует что-то странное, что беспокойно (недовольно) ворочается под рёбрами всякий раз, когда Хорнет с улыбкой перекидывается с братом жестовыми фразами и не озвучивает их перевод для Квиррела. Будто это только их тайна. Личная, персональная, семейная. И даже роль лучшего друга не даёт Квиррелу права её узнать. Конечно, он ничего не спрашивает. Только хмурится и как-то расстроенно прячется за очередной книгой, пока Хорнет вновь ведёт с Полым безмолвный диалог. Квиррелу пятнадцать, когда он немного смущённо просит такого же пятнадцатилетнего Полого научить его языку жестов. Хорнет тринадцать, когда она беззаботно обещает помочь тоже. Но от этого странное чувство под рёбрами не успокаивается. Скребётся о грудную клетку, жалобно скулит и обиженно фыркает, точно какой-то вредный зверёк. И от этого Квиррелу почему-то хочется то ли забиться в укромный уголок (сбежать на То Самое Тайное Место) и сидеть там долго-долго, пока Хорнет не найдёт его, то ли самому спрятать там Хорнет ото всех, то ли стукнуть Полого чем-нибудь (и конкретно это желание действительно вызывает ужас). Нет, Полый хороший, конечно, и он нравится Квиррелу, и причинять ему боль совершенно не хочется. Просто это неприятное чувство внутри... Квиррелу пятнадцать, когда он впервые осознаёт, что ревнует. И всё же мир не переворачивается вверх дном. Хотя от осознания почему-то становится легче – и усмирять вредного зверька в грудной клетке, и учиться жестам вместе с улыбающейся Хорнет и с неловким, но таким счастливым Полым. Квиррел даже чувствует укол вины за свои мысли. У Полого ведь наверняка не было друзей из-за отсутствия голоса, над ним наверняка могли издеваться другие дети... Так что неудивительно, что он так близок с сестрой. Или с другими сиблингами, о которых Квиррел узнаёт чуть позже. Квиррелу пятнадцать, и у него появляется ещё один друг. Квиррелу семнадцать, Хорнет – пятнадцать. Синяков и ссадин на коленках становится меньше, неизменно красное платье по-прежнему запачканное, но больше не рваное, а маленькая сабелька теперь пылится где-то среди забытых игрушек. Хорнет продолжает задавать сложные вопросы, но теперь у Квиррела в арсенале намного больше прочитанных книг, так что он с улыбкой отвечает на всё. Хорнет пятнадцать, и она плетёт для них парные фенечки дружбы. Квиррелу семнадцать, и он по-прежнему путается в узлах, даже когда завязывает шнурки. Но так невероятно умилён и польщён, что едва не плачет и смущённо краснеет, пока Хорнет завязывает фенечку вокруг его запястья. В Халлоунесте снова лето. И это лето они всё так же коротают на крыше заброшенного домика. Лестницу Квиррел таки сменил на более безопасную ещё несколько лет назад, небесно-голубые незабудки до сих пор цветут на краю крыши, а в некоторых менее грязных коробках на чердаке теперь лежат пластыри с антисептиком, немного печенья прозапас и несколько старых игрушек. И даже какая-то длинная палка, бывшая когда-то аналогом игрушечной сабельки для Квиррела. Квиррелу семнадцать, и Мономона уже спокойно отпускает его гулять по вечерам. Хорнет пятнадцать, и Херра не возражает, если она возвращается домой так же поздно – главное, чтобы с Квиррелом. Зелёную Тропу постепенно окутывает ночь. Квиррел обгоняет Хорнет и со смехом первый взбирается по лестнице на чердак. В темноте ловко минуя коробки, они выходят на крышу, где Квиррел достаёт из своего рюкзака огромный плед и расстилает его на участке, свободном от кирпичных обломков. – Ты хоть одно созвездие вообще знаешь? – нагло фыркает Хорнет, растягиваясь на пледе во весь рост. – Знаю, – улыбается Квиррел, – и достаточно много. Правда, – всё же признаётся он, приземляясь рядом, – не знаю, как они расположены, так что вряд ли смогу показать. Хорнет снова фыркает и закидывает руки за голову, устремляя взгляд в небесную синеву. А Квиррел медлит. Не ложится – сидит и смотрит на подругу несколько секунд, чувствуя, как тот самый зверёк в грудной клетке счастливо кувыркается и даже как будто резвится среди невесть откуда взявшихся бабочек. Потому что... Потому что Хорнет совершенно не похожа ни на кого из знакомых Квиррела. Потому что Хорнет такая милая в своём красном платье (даже если оно всё в пыли и паутине), потому что она так очаровательно высовывает кончик языка, когда что-то усердно делает, потому что на её коленках всё ещё синяки и царапины, заклеенные детским пластырем, а на запястье – парная фенечка, потому что у неё невероятно заразительный смех и мягкая улыбка, потому что она тоже любит приключения, как и Квиррел, потому что... Хорнет вопросительно поворачивает голову в его сторону, и Квиррел спешно ложится на плед, так и не додумав мысль до конца. И жар со щёк почему-то распространяется по всему телу, хотя ночь сегодня довольно прохладная. – Как думаешь, мы увидим падающую звезду? – спрашивает Хорнет, вновь переводя взгляд на небо. Квиррел пожимает плечами, сцепив руки на животе в замок. – Не знаю, – тянет он. – Всё может быть. Хорнет слегка поворачивает голову и улыбается. И теперь уже Квиррел смотрит на неё в немом вопросе. – На падающие звёзды обычно загадывают желание, – говорит Хорнет. – Если бы мы её всё-таки увидели... Что бы ты загадал? Квиррел открывает было рот для ответа, но тут же закрывает. Задумывается. И, случайно мазнув взглядом по губам напротив, спешно отворачивается. – Наверное, ничего, – наконец говорит он. Дёргает плечом и улыбается, обернувшись обратно. – У меня всё есть. Хорнет хмыкает, но ничего не говорит. Смотрит на звёзды... А Квиррел смотрит на неё. И это причина, по которой... – Ты видел? Видел?! ...он пропускает падающую звезду. Хорнет рывком садится на пледе и возбуждённо трясёт Квиррела за руку. И в глазах её сияют такие же звёзды, как и на небе, только в тысячу раз ярче. Квиррел сконфуженно улыбается. – Отвлёкся, – почти виновато. И тут же с интересом: – а что ты загадала? – Не скажу, а то не сбудется, – заявляет Хорнет с наивной детской уверенностью. И отпускает руку Квиррела, слегка мазнув по его запястью завязками своей фенечки. – Жаль, что ты не видел. Это было потрясающе! Квиррел улыбается. Счастливо и даже, наверное, немного глупо. И совершенно не жалеет о пропущенной падающей звезде, потому что падающие звёзды – всего лишь метеориты, сгорающие в атмосфере за долю секунды, звёзды на небе – маленькие точки, холодные и блёклые, и видно их только ночью, а вот звёзды в глазах Хорнет загораются намного ярче и чаще, сияя отголосками её искренней радости и по-детски чистого восторга. Квиррел собрал бы тысячи падающих звёзд в карман своей толстовки и подарил бы их все Хорнет, чтобы она загадала тысячи желаний, которые обязательно сбудутся... И чтобы эта её улыбка не угасала никогда. Квиррел ловит себя на этих мыслях и на миг перестаёт дышать. Квиррелу семнадцать, когда он понимает, что влюбился. Он ничего не говорит Хорнет. Не признаётся ей, не пытается расспросами, намёками или манипуляциями выяснить её собственные чувства... Потому что итак всё знает. Хорнет самая искренняя и прямолинейная девушка из всех знакомых Квиррелу. И она искренне с ним дружит. И нет совершенно никакого смысла в том, чтобы выбрать рискованное «может быть» вместо точного «есть» – Квиррел категорически не хочет рушить их дружбу. Потому что друга ближе Хорнет у него нет. Квиррел касается цветастой фенечки на своём запястье и крутит бусинку-буковку «Q» между пальцев с глупой улыбкой на лице. Квиррел украдкой смотрит на Хорнет, когда она не видит, и прикладывает ладони к горячим щекам. Квиррел ловит каждую её улыбку, каждую звёздочку в глазах и сохраняет это всё где-то под сердцем, в своём личном тайнике, открывая его в одиночестве по ночам и нежно прикасаясь к воспоминаниям своими чувствами, точно к тем самым незабудкам на крыше – хрупким, но сильным. Квиррел теперь намного бережнее лепит пластыри на все царапины Хорнет и лишь смущённо улыбается, когда она фыркает, что вообще-то не хрустальная. Квиррел больше не ревнует Хорнет ни к кому – не имеет права. Квиррелу всё ещё семнадцать, и он решает оставить всё так, как есть. Но всё чаще приходит на их Тайное Место один. И подолгу сидит на крыше, свесив ноги вниз (уже без страха упасть) и невесомо касаясь пальцами тех самых незабудок, почти неосознанно проводя параллель с такими родными глазами... И иногда даже самую малость ненавидя себя за это. Потому что чувства к Хорнет такие тёплые и светлые, такие по-детски невинные, что хочется, вопреки всему, сохранить их хотя бы в грудной клетке – пусть даже никогда не имея возможности высказать вслух. Чувства к Хорнет как незабудки, растущие сквозь кирпичные обломки крыши. Нежные, но упорные. Чисто-голубые, как небо над головой, хрупкие сами по себе и всё же достаточно сильные, чтобы продолжать жить, довольствуясь лишь малым. И это в каком-то смысле символично. Квиррел думает, что даже если бы он потерял память, забыл всё, включая собственное имя, чувства всё равно бы остались. Незабываемые. Не стереть, не вытравить. Квиррелу восемнадцать, и в какой-то момент он замечает, что кустик незабудок стал намного больше, охватывая теперь не только карниз, но и почти четверть крыши. Квиррел думает, что с его чувствами та же беда. И, наверное, вскоре на этой крыше не останется свободного места – незабудки заполонят всё. Как и чувства Квиррела затопят его изнутри. Квиррел думает, что если его любовь – это незабудки, то с каждой мимолётной улыбкой Хорнет он должен кашлять распустившимися цветами, потому что под сердцем им невероятно тесно. – Ты сказала, что это символ, – однажды говорит Квиррел, указывая рукой на незабудки, когда они с Хорнет вновь коротают время на крыше вместе. – Когда мы только нашли это место. Что ты имела в виду? Хорнет фыркает и улыбается. Ветер треплет её светлые волосы, и она небрежно заправляет их за ухо (пока у Квиррела на миг сбивается дыхание). – Да ничего особенного, – Хорнет пожимает плечами. – Название незабудок, вроде как, говорит само за себя. Никогда не забудем это место, никогда не забудем друг друга... И раз уж они смогли вырасти здесь, сквозь камень, то и наша дружба выдержит всё. Хорнет отвечает так легко и просто – будто в этом действительно нет ничего особенного. А у Квиррела вновь отчего-то спирает дыхание, и внутри всё переворачивается, колотясь сердцем о рёбра и распугивая уже привычных бабочек. Но он улыбается. Словно всё в порядке. Квиррелу восемнадцать, и он всё ещё влюблён. Хорнет шестнадцать, и она всё ещё ничего не замечает. И всё идёт своим чередом. Квиррелу девятнадцать, когда семнадцатилетняя Хорнет приносит на крышу их Тайного Места алкоголь. Стеклянная бутылка, полная до самого горлышка, отливает янтарно-рыжим в свете заходящего солнца, и Хорнет, судя по искрящимся чёртикам в её глазах, явно намеревается опустошить её до дна. С Квиррелом. Дурное предчувствие настойчиво долбит в виски набатом. – Что это? – Квиррел поднимает брови и улыбается немного нервно. Пятки в тёмно-синих кедах выстукивают негромкую дробь по внешней стене заброшенного домика. Хорнет приподнимает бутылку, окидывает её внимательным взглядом и пожимает плечами. – Апельсиновая настойка, – краткий ответ. – Подруга Полого подарила ему целый ящик, но для него она слишком крепкая, так что он разрешил утащить одну. Квиррел понимающе угукает и дёргает завязки своей парной фенечки, когда Хорнет опускается рядом с ним – так же свесив ноги с карниза. Бутылка с тихим звоном встаёт между ними. И это нервирует тоже. – Тебе ведь даже восемнадцати нет, – полушутливо полусерьёзно замечает Квиррел. – Как будто ты у нас святоша, – закатывает глаза Хорнет и тут же фыркает. – Какая разница? Осталось всего-то несколько месяцев до совершеннолетия. И мама уже давно закрывает глаза на все нарушения правил, если я нарушаю их с тобой. – Конечно, ведь спросят с меня, как со старшего, – пытается отшутиться Квиррел. Выходит как-то не очень убедительно. Хорнет склоняет голову набок и хитро щурится, глядя на него. – А кто узнает? – улыбается она. – Это наше тайное место, о нём не знает никто, кроме нас. И это, – невесомый кивок на бутылку, – тоже останется здесь. Маленькая тайна только между нами. Квиррел подавляет судорожный вздох, когда Хорнет (видимо, для пущей убедительности) заговорщически подмигивает. Спешно переводит взгляд на свои пальцы, терзающие фенечку, и пытается силой мысли унять участившееся сердцебиение, ураган бабочек в желудке, жар на щеках – словом, всё и сразу. А Хорнет негромко хихикает, точно ей снова десять. И, должно быть, принимает странную реакцию Квиррела за нерешительность, а не за влюблённое смущение – чем оно и является по своей сути. – Пить без повода – дурной знак, – выдавливает Квиррел. И тщетно пытается улыбнуться, будто действительно не происходит ничего из ряда вон. Будто сердце не замирает на долю секунды каждый раз, когда Хорнет смотрит на него вот так. – Можем отложить бутылку до какой-нибудь особенной даты, – беспечно отзывается она, вновь пожимая плечами. И отворачивается, глядя куда-то в сторону заходящего солнца и спрятав улыбку меж слов. – Если ты такой принципиальный. Квиррел фыркает. В этот раз получается намного убедительнее – всё в порядке, – хотя Хорнет не то чтобы придаёт какое-то особое значение малейшим переменам в его тоне. Даже если всё-таки это замечает. Впрочем, возможно она просто привыкла, что Квиррел временами такой же неловкий, как и её старший брат, – оттого ничего и не спрашивает. И Квиррел за это искренне благодарен. Квиррелу девятнадцать, и он готов отвечать на любые каверзные вопросы Хорнет, кроме вопросов о его чувствах. – Ты уверена, что хочешь этого? – последняя неуклюжая попытка. Завуалированное предложение остановиться, нажать на стоп или хотя бы на паузу... Пока всё не зашло слишком далеко. Хорнет оборачивается. И смотрит на него целых четыре секунды – Квиррел считает, чтобы концентрироваться на числах, а не на её незабудковых глазах, – прежде чем заговорить. – А ты? Короткий вопрос. И Квиррел сдаётся, запихивая подальше какие-то неприятные чувства насчёт этого и затыкая свой внутренний голос, упрекающий его в слабости. Фыркает – снова почти натурально. Берёт в руки бутылку. Открывает, едва не залив настойкой свои кеды. И первым делает глоток под тихий смешок Хорнет. Будь что будет. Квиррелу девятнадцать, когда он впервые пробует алкоголь. Апельсиновая настойка до одури приторная и сильно отдаёт спиртом, обжигая горло с первого же маленького глотка. Квиррел аж закашливается. Хорнет, хихикая, отбирает у него бутылку и отпивает немного сама. Не кашляет. Лишь слегка округляет глаза – ох, настойка действительно крепкая, – сдавленно хмыкает и... Облизывает губы. Квиррел надеется, что Хорнет спишет его усилившийся кашель и горящие щёки на алкоголь. И больше уже не пытается усмирить бабочек в грудной клетке, в желудке и где-то как будто ещё ниже (всё равно бесполезно) – только бережно сохраняет этот момент новым воспоминанием в своей личной тайной галерее, посвящённой Хорнет. – Давай отойдём от края, – бормочет Квиррел слегка охрипшим голосом. И избегает пересечения взглядами, когда они перемещаются с карниза ближе к центру, немного неровно расстилая на крыше старый огромный плед. Каждый последующий глоток становится всё менее обжигающим. Бутылка вскоре пустеет – Квиррел залпом допивает остатки под уже откровенно пьяное хихиканье Хорнет. И вот теперь действительно сложно разобрать, отчего на самом деле появляется комок чего-то слишком горячего внутри. От выпитого алкоголя? Или от того, насколько близко – ближе, чем когда-либо до – сидит Хорнет, всё с тем же очаровательным хихиканьем опираясь на его плечо, щекочет запястье Квиррела завязками своей фенечки и опаляет его шею прерывистым дыханием? Квиррел не знает наверняка. Квиррелу девятнадцать, и он слишком пьян счастлив, чтобы думать об этом. Язык заплетается, добавляя лишние буквы во все слова. Тело не слушается, и Квиррел падает спиной на плед, случайно утянув Хорнет за собой. Голова кружится, огненный смерч бабочек продолжает бушевать где-то в желудке, но беспокойный набат в висках умолкает, больше не тревожа мысли дурным предчувствием. Хорнет улыбается. Квиррел видит свою первую падающую звезду... Не на небе – в расширенных зрачках напротив. И, улыбаясь в ответ, нежно берёт лицо Хорнет в ладони, тянется ближе и закрывает глаза, чувствуя лёгкий запах незабудок и вкус приторно-алкогольного апельсина с нотками корицы на кончике языка. Квиррелу девятнадцать, когда он целует Хорнет в первый раз. И неважно, что промахивается, целуя не в губы, а куда-то в уголок. И неважно, что наутро тысячу раз пожалеет об этом – о том, что не спросил, а можно ли; о том, что вообще переступил грань дозволенного, и Хорнет наверняка задаст ему с десяток неловких вопросов, на которые придётся отвечать, – ведь это будет потом. Всё это неважно... Сейчас, когда одно короткое мгновение субъективно растягивается, кажется, на целый год, а в воздухе витает призрачный запах незабудок, апельсина и корицы. Хорнет отстраняется почти сразу же. Улыбка ещё сияет на её губах, когда она неловко перехватывает запястья Квиррела с резонным вопросом – «что ты делаешь?» А Квиррел и рад бы ответить. Выплеснуть всё то, что уже два года томится под сердцем, разрастаясь точно куст незабудок на их крыше, положить свои чувства к ногам Хорнет, как маленький букетик, в надежде на принятие... Но не может. Только улыбается – глупо и немного нервно. Потому что смелости хватило только на один импульсивный шаг. Необдуманный поступок на пьяную голову. И всё же благодаря алкоголю неловкая ситуация забывается практически моментально. Хорнет снова смеётся над тем, как Квиррел путается в словах и пытается наугад назвать хотя бы одно созвездие, указывая непослушной рукой на небо. Хотя и сама меняет буквы местами в неуклюжем «спасибо», когда Квиррел стаскивает с себя толстовку и укрывает ею замёрзшие хрупкие плечи. Ему всё равно не холодно – жар на щеках и в груди тому доказательство. И даже если бы Квиррел умирал, дрожа от ветра среди снега и льда, то без раздумий отдал бы Хорнет последнюю накидку, последние крохи тепла, потому что она того стоит. Квиррелу девятнадцать, и, очевидно, алкоголь уводит его сумбурные мысли совершенно не в ту степь излишней романтизации. Хорнет семнадцать, и она стискивает своего лучшего друга в объятиях с запахом незабудок и корицы и вовсе не замечает, как сильно колотится сердце Квиррела от этого жеста. Однако в последствии ни разу не упоминает в разговорах ту ночь. И больше не предлагает Квиррелу выпить что-нибудь спиртное вместе, оставляя их маленькую тайну пылиться где-то среди старых игрушек в грязных коробках заброшенного домика – как и пустую стеклянную бутылку, которую Квиррел наутро прячет туда же. И всё по-прежнему как будто бы в порядке. Квиррелу двадцать, когда куст незабудок почти вплотную подбирается к выходу с крыши, едва касаясь маленькими головками цветов дверного косяка. И собственные чувства подобно тем же незабудкам оплетают рёбра сквозь сердце с каждым годом всё сильнее, прочнее... Но всё так же тихо. Квиррелу двадцать, и он по-прежнему ничего не говорит Хорнет. Улыбается ей, словно всё в порядке, гуляет вместе с ней, словно она для него такой же лучший друг, и носит парную фенечку на запястье, а свои чувства – под сердцем. Пусть даже им там по-прежнему тесно. Настолько тесно, что Квиррел начинает выливать их на бумагу. Кривые рисунки, неумелые попытки в стихи, периодические записи о происходящем, как в личном дневнике, – любая арт-терапия, которая по своей сути призвана помочь справиться с ураганом в душе и в мыслях. Однако если это и помогает, то совсем чуть-чуть. И то лишь первое время. Квиррелу двадцать, когда личный тайник под сердцем распускается на страницах дешёвой тетрадки маленьким кустиком незабудок. Квиррелу двадцать один, когда девятнадцатилетняя Хорнет случайно находит эту тетрадь. Прочитать не успевает – Квиррел одним махом пересекает пространство между ними и выхватывает самое сокровенное из её рук, едва не порвав обложку (иронично – с незабудками на ней). И, пожалуй, выглядит слишком напуганным, когда с колотящимся сердцем чересчур ломанными движениями запихивает тетрадку в ящик своего стола. Конечно, Хорнет это комментирует. – У тебя от меня секреты? – почти игриво спрашивает она, склонив голову набок. Словно пытаясь отшутиться. Квиррел не знает, что сказать. Поэтому говорит полуправду. – Это... – выдох, взгляд в сторону. – Это мой личный дневник. Не то чтобы секреты, просто мне бы не хотелось, чтобы его кто-то читал, – усилием воли поднять взгляд в глаза напротив в обманчивой пародии на честность. – Даже ты. Слова отдаются лёгкой горечью на языке. Хорнет не замечает и этого, привычно переводя тему в другое русло. «Это было слишком близко», – думает Квиррел. «Однажды она всё равно узнает», – упрекает внутренний голос. «Всё в порядке», – говорит его улыбка. Скрывая нервозность за напускным весельем. Фальшивая насквозь. Хорнет девятнадцать, и она до сих пор не видит в этом фальши. Квиррелу двадцать три, когда он устаёт притворяться. Сдаётся, устав касаться пальцами незабудок на крыше и фенечки на своём запястье, устав вымещать свои чувства на бумаге, держать дистанцию с Хорнет и бояться пересечь негласно проведённую черту. Квиррел поднимает самому себе белый флаг и решает наконец-то быть с Хорнет честным до конца. Как и подобает лучшему другу. Квиррелу двадцать три, и он сидит на крыше их Тайного Места, свесив ноги вниз. Хорнет двадцать один, и она вскоре приходит туда же. – Я солгал, – тихо говорит Квиррел, не дав Хорнет даже поздороваться. Не оборачивается на неё, не поднимает взгляд от своих намертво сцепленных в замок пальцев и даже не постукивает пятками в кедах по внешней стороне стены. Хорнет садится рядом. Её красное платье тихо шуршит, когда она, как и Квиррел, свешивает ноги вниз. – И в чём же? – тоже негромко. Точно понимая, что разговор предстоит серьёзный, тяжёлый и... Болезненный. Квиррел тихо выдыхает и на миг прикрывает глаза. Словно так будет проще наконец озвучить правду вслух. И даже ветер стихает, прекращая ласково ерошить их волосы... Однако из-за этого тихое признание звучит до неприличия громко. – Я влюблён в тебя. Уже давно. Хорнет молчит. Квиррел открывает глаза, но всё так же на неё не смотрит. И, словно в противовес тяжести этого разговора, говорит дальше, и слов становится всё больше и больше, и все они повисают в воздухе, не разгоняемые притихшим ветром, и давят на плечи болезненной честностью, прежде чем осесть пылью на крыше маленького заброшенного домика. – Та тетрадь, что ты когда-то нашла... Она про тебя. Чувств стало слишком много, и я исписал, наверное, тысячи листов в надежде, что они как-то сами пройдут, но... Не вышло, – Квиррел горько усмехается, но продолжает сбивчивые объяснения, словно оправдываясь. – Наверное, потому что я сам не хотел этого. Я понимаю, это глупо, и всё же... Эти чувства, они... Я не хочу отказываться от них. Потому что это, вроде как, огромная часть меня, и ты такая потрясающая, и я действительно не хочу забывать об этом... И когда мы пили ту апельсиновую настойку Полого здесь, и я поцеловал тебя... Прости, что не спросил твоего согласия, хочешь ли ты того же... Я просто... Ты была так близко и так очаровательно улыбалась, что я просто не смог удержаться. Мне не следовало... – Квиррел. Квиррел замолкает. Руки зудят от навязчивого желания начать почти истерично прокручивать меж пальцев завязки фенечки, но Квиррел остаётся неподвижным. Всё с той же поникшей головой, хаосом в мыслях и колотящимся сердцем. Ждёт вердикт (приговор). – Как давно ты это понял? – бесцветно спрашивает Хорнет. Квиррел не уточняет, что она имеет в виду – всё и так очевидно. Однако выдерживает паузу в несколько секунд перед тихим ответом. – Когда мы лежали здесь ночью, глядя на небо, и ты увидела свою первую падающую звезду. Хорнет встаёт резко. Уходит куда-то Квиррелу за спину, пока он продолжает неподвижно сжимать руки в замок, усилив хватку почти до боли. Шаги позади не стихают – приближаются, отдаляются, словно набегающие на берег волны, – и Квиррел рискует обернуться... Чтобы тут же столкнуться со взглядом, которого весь вечер избегал. – Шесть лет? – севшим голосом вопрошает Хорнет. В невероятно расстроенном выражении лица мелькает что-то болезненное, в глазах – потрясение и ощущение... Предательства? – Ты молчал об этом шесть лет? Квиррел смотрит Хорнет прямо в глаза и искренне ненавидит себя за то, что собирается сказать. – Как будто если бы я признался раньше, ты бы начала со мной встречаться или что-то в этом роде, – слова тихие, но насквозь пропитанные болью, которую Квиррел тщетно силится скрыть за совсем-не-настоящим раздавленным смешком. И почти физически чувствует, как что-то внутри Хорнет с грохотом хлопает дверью, закрывшись от него навсегда. Хорнет выпрямляется – натягивается, точно жёсткая струна, – сжимает руки в кулаки, пряча их в подоле платья, и смотрит на Квиррела... Теперь с отстранённым холодом. Не незабудки и даже не небо – лёд. Квиррел думал, что подготовился к этому. Квиррел думал, что усталость от бесконечного притворства окажется настолько сильной, что позволит ему пережить даже самый худший исход этого разговора... Но ошибся. И этот холодный взгляд становится контрольным ударом, безвозвратно ломая что-то внутри. – Нет, – снова бесцветно, но режет, будто вонзаясь совсем-не-игрушечной сабелькой куда-то под рёбра. – Нет, я бы не встречалась с тобой. Но по крайней мере бы знала. – И что бы дало тебе это знание? – вновь усмехается Квиррел. Вновь совершенно невесело, борясь с желанием разрыдаться прямо сейчас и продолжая ненавидеть себя за все эти слова-колючки от сжирающей нутро безысходности. – Ты бы просто отдалилась от меня, не в силах выносить всю эту неловкость в общении. Из-за того, что мои чувства больше никакой не секрет. – Не надо решать за меня, – обрывает его Хорнет, сделав шаг вперёд. И как будто что-то прежнее всё-таки проглядывает сквозь закрытую дверь, когда она продолжает: – мы могли разобраться бы в этом вместе, мы ведь лучшие друзья, в конце-то концов! – Лучшие друзья не говорят о подобных чувствах как о проблеме, которую нужно решить! – Квиррел рывком поднимается на ноги. Внутри что-то с хрустом надламывается, повышая тон голоса, отравляя и опаляя внутренности, и Квиррел чувствует себя оголённым нервным комком, сквозь который то и дело проходят разряды тока. Это не просто худший сценарий разговора – это вообще не разговор. Хорнет с корнем вырывает нежные незабудки из-под рёбер Квиррела, вспарывает словами его сердце; и всё внутри истекает кровью и болезненной любовью, падая на грязную крышу уродливым букетом, который отказались принять. Да ещё и швырнули перед этим в лицо. – Ты прав, – шаг назад. – Это проблема, – второй. Хорнет складывает руки на груди и видимо пытается окончательно добить Квиррела тем, как легко и просто с её губ слетают слова-ножи. – Твоя проблема, – с нажимом. Квиррела начинает трясти. – И разбираться с ней ты будешь сам. Без меня, раз уж я тебе никакая не лучшая подруга, – пауза, словно на осмысление. И финальный аккорд: – как теперь и ты для меня никакой не лучший друг. Это не война и даже не спарринг, но Квиррел чувствует себя проигравшим. Короткой отрывистой речью Хорнет забирает из его лёгких весь воздух, ударом под дых заставив задыхаться от набегающей на глаза пелены слёз и уверив – это всё. Конец. – Просто уйди, – шепчет Квиррел почти умоляюще. Слова-белый-флаг в ответ на слова-ножи. – Пожалуйста... – и не добавляет больше ничего, позволив себе очередную маленькую слабость – отвернуться и обнять себя руками за плечи, сглатывая ком в горле... Чтобы Хорнет не увидела, насколько Квиррел разбит. Насколько глубоко под рёбра проникли её колюще-режущие слова. Секунда тишины. Удаляющиеся шаги – один, два, три, четыре... Опять тишина. Шорох травы, красная вспышка среди зелёной листвы, и густые заросли смыкаются за спиной Хорнет, когда она уходит. В этот раз, очевидно, насовсем. Квиррелу двадцать три, но он рыдает так, словно ему всего пять. Небо обрушивается сверху, придавливая обломками чувства-незабудки – те, что Хорнет ещё не успела вырвать, – сердце истекает кровью, на языке так много горечи и солёных слёз, и это так больно, больно и невыносимо... Потому что Квиррел всё равно любит. Квиррелу двадцать три, и незабудки продолжают расти где-то под его раненым сердцем. Хорнет двадцать один, и с её запястья исчезает парная фенечка. Квиррелу двадцать три, и всё произошедшее на крыше кажется кошмарным сном. Туман застилает глаза, верить в реальность совершенно не хочется, и первые несколько дней после того недо-разговора ощущаются продолжением болезненного кошмара. Мономона задаёт обеспокоенные вопросы, но Квиррел давит из себя эту ненавистную фальшивую улыбку всё-хорошо-я-в-порядке и заглушает всхлипы подушкой по ночам. И по-прежнему носит (уже не) парную фенечку. Квиррелу двадцать три, и он пытается помириться с Хорнет, будучи согласным на любые компромиссы. Хорнет двадцать один, и она отказывается с ним разговаривать. Но на чердаке их Тайного Места всё ещё лежат некоторые из её вещей, и это вселяет в Квиррела надежду. Хотя, возможно, и не должно. Квиррелу двадцать четыре, и он снова в одиночестве сидит на крыше, свесив ноги вниз. Незабудки покрыли уже примерно половину свободного пространства, и Квиррел бездумно перебирает цветы пальцами, устремив взгляд в одну точку. Рюкзак с самым необходимым минимумом вещей сиротливо валяется у выхода на чердак. Ветер словно в насмешку доносит несуществующий призрачный запах корицы откуда-то из прошлого, смешивая его с лёгким запахом незабудок из настоящего. Квиррел негромко вздыхает, аккуратно развязывает парную фенечку и кладёт её в ту самую тетрадь на манер закладки. Поднимается на ноги и, подумав немного, срывает с ближайшего кустика незабудок два цветка и вкладывает их по соседству с фенечкой. Квиррелу двадцать четыре, и незабудки всё ещё цветут под сердцем только для Хорнет. Квиррелу двадцать четыре, и единственным способом вытравить их изнутри кажется только «с глаз долой – из сердца вон». Слава всевышним, Мономона понимает всё без слов. Материнское благословение... Хотя и с тоской на дне уставших глаз. Тетрадь остаётся на видном месте, сверху одной из грязных коробок на пыльном чердаке. А Квиррел уходит, не оборачиваясь. Через всю Зелёную Тропу до Воющих Утёсов, остановившись лишь на секунду перед Пустошью. Ветер здесь дует намного более холодный и беспощадный, пахнущий не столько приключениями, сколько опасностью, и что-то внутри сжимается, взывая передумать и повернуть назад... Но Квиррел мотает головой, отбрасывая эти мысли прочь, и с тихим вздохом делает первый шаг. Квиррелу двадцать четыре, когда он тоже уходит насовсем.