Незабудки на крыше

Квиррелу двадцать четыре, когда он тоже уходит насовсем. То есть он так думает. Судьба умеет удивлять, и её карты зачастую ложатся неприятными сюрпризами на дрожащие плечи в издевательском вопросе – выдержишь ли ещё больше? Или сломаешься? Квиррелу двадцать семь, когда он возвращается. Квиррелу двадцать семь, и в его карманах едва ли наскребётся достаточно гео на трамвайный билет. Квиррелу двадцать семь, и фальшивая «всё-в-порядке» улыбка уже давно не появляется на лице в качестве оправдания. Квиррелу двадцать семь, и рюкзак за спиной ощущается таким же родным и привычным, как почти забытые пейзажи Халлоунеста, с которым, как ему казалось, он попрощался навсегда. Квиррелу двадцать семь... И незабудки всё ещё цветут. Словно назло и вопреки всему, изрядно потрёпанные, как старые кеды на уставших ногах, заросшие сорняками горечи и сожалений... Но, тем не менее, живые. Действительно незабываемые. Квиррелу двадцать семь, и все попытки вытравить из себя чувства к Хорнет оказались напрасны. Квиррелу двадцать семь, и он сожалеет о многом, но точно не об этом. Он бредёт вдоль трамвайных путей будто на автопилоте, едва ли осознавая дорогу. Пустошь, Воющие Утёсы, Перевал Короля, Грязьмут, Забытое Перепутье – всё сливается в сплошную линию, не задерживаясь в памяти надолго. И только когда очертания первых могил за калиткой Земель Упокоения появляются в зоне видимости, Квиррел наконец «включается». Кладбище встречает его тишиной. Найти нужную могилу не трудно – надгробие украшает небольшая статуя той, что нашла свой вечный покой в холодной сырой земле. Справа – ещё две статуи. Но Квиррел на них даже не смотрит. Он понятия не имеет, кто и на какие гео всё это обустроил, но эта отстранённая мысль кажется такой неважной, несущественной, а потому быстро вылетает из головы, когда взгляд упирается в имя на сером камне. «Мономона Наставница». Два слова впечатываются в глаза со всего маху, беспощадно бьют под дых и выжигаются клеймом то ли на подкорке, то ли на внутренней стороне век. Что-то застарело-болезненное поднимается от самого сердца комком через горло... И выходит со слезами. Квиррел даже не пытается стереть их с лица – крупных капель слишком много, – да и есть ли смысл? На кладбище всё равно никого нет в столь поздний час. Только Квиррел, холодная каменная статуя его покойной приёмной матери и сожаления о том, что он не додумался принести с собой хотя бы один цветок. Квиррел всегда знал, что Мономона ему никакая не родственница. И всё же любил её как родную – как и она его, дав Квиррелу всё самое необходимое и даже чуточку больше, и никто другой кроме Мономоны не смог бы стать для Квиррела лучшей матерью. Близкая, родная... Единственная. Заслуживающая даже после смерти как минимум тысячу цветов в благодарность за всё. Лёгкий ветерок доносит откуда-то невесомо-призрачный запах незабудок. Квиррел сдерживает очередной всхлип и улавливает тихие шаги с другой стороны кладбища. Хорнет молча кладёт на могилу Херры маленький букетик незабудок и выглядит слишком реальной для галлюцинации. Хорнет уже двадцать пять, и она так же молча берёт Квиррела за руку, убеждая его в реальности своего присутствия. Слёзы заканчиваются – то ли благодаря жесту безмолвной поддержки, то ли от банальной неожиданности. Квиррел неуклюже стирает мокрые дорожки со щёк свободной рукой и боится повернуть голову. Момент звенит хрупкостью, оглянешься – треснет, разобьётся вдребезги, рассеивая мираж... Ведь всё это слишком неожиданно-хорошо для того, чтобы быть правдой. Однако голос Хорнет звучит действительно реально. – Ты даже не представляешь, как сильно я злюсь на тебя за твой молчаливый уход, – тихо говорит она. Совершенно без злости. Но и без поворота головы. Слабая улыбка невольно трогает уголки потрескавшихся губ. – Не я первый начал игру в молчанку, – такой же тихий ответ. И тоже беззлобный. И тоже устремив взгляд на могилу, а не в сторону собеседницы. – И всё же у тебя есть полное право злиться на меня. – Как и у тебя, – рука в руке дёргается, как если бы Хорнет пожала плечами. – За то что мы так и не разобрались в наших взаимоотношениях тогда... За то что я, – исправляет она сама себя, – не захотела разбираться. Квиррел всё-таки оборачивается, перехватив ответный взгляд. – Но я не злюсь, – грустная улыбка. – И никогда не злился. Хорнет смотрит на него с таким выражением лица, которое Квиррел никак не может классифицировать. Но точно знает, что ничего негативного в этом нет – Хорнет здесь, Хорнет всё ещё держит его за руку и просит... – Останься, – действительно искренне, – пожалуйста. Квиррел моргает. И почти заставляет себя покачать головой, пряча взгляд. – Мне некуда идти, – как будто резонная причина, но до смешного неуверенная. Будто с безмолвной мольбой между строк – убеди меня остаться. Хорнет двадцать пять, и она впервые замечает подтекст. – Я не против, если ты поживёшь какое-то время со мной, – говорит она. И предложение слетает с губ так легко, словно всё на самом деле как раньше. Квиррелу двадцать семь, и он до сих пор не умеет отказывать. Особенно Хорнет. Особенно когда она, со вздохом отпустив его руку, прижимается к Квиррелу в аккуратно-нежных объятиях, выдохнув почти на грани слышимости: – Я скучала. Квиррел замирает. Буквально на секунду, и тут же, отмерев, осторожно обхватывает Хорнет в ответных неловких объятиях, и почти готов заплакать снова, когда незабудки под рёбрами болезненно распускаются с новой силой... Но лишь шепчет такое же еле слышное: – Я тоже, – куда-то Хорнет в макушку. В светлые волосы, пахнущие почти забытым невесомым ароматом корицы и всё тех же незабудок. Квиррелу двадцать семь, и он до сих пор влюблён. Квиррелу двадцать семь, и он прячет (как и раньше) глупую улыбку, когда Хорнет спешно суёт тетрадь с незабудками на обложке в прикроватную тумбочку и сердито оправдывается, мол, «не могла же я оставить её среди грязи и сырости, в самом деле!» Хорнет двадцать пять, и она (как и всегда) задаёт Квиррелу слишком много вопросов, на которые он честно старается отвечать. И это даже не воспринимается как что-то сложное или неловкое – Хорнет умело огибает все острые углы и сглаживает затянувшиеся паузы новыми вопросами или новостями последних трёх лет. Квиррелу двадцать семь, Хорнет – двадцать пять. И всё действительно будто по-старому, как было раньше... Как было до. Разве что её сиблингов Квиррел теперь видит намного чаще. По очереди или все вместе они приходят к Хорнет домой без предупреждения, и каждый получает свою порцию почти материнских наставлений, взамен иногда оставляя какие-нибудь вкусности к чаю. Квиррел довольно быстро вспоминает все уроки жестового языка, который учил вместе с Полым и Хорнет в свои пятнадцать, и даже берёт парочку новых у Призрака, но... Квиррелу двадцать семь, и он хочет стереть из памяти все выученные жесты, когда Призрак задаёт ему, казалось бы, простой и невинный вопрос. «Ты всё ещё любишь её, верно?» Призраку двадцать три, и он такой же прямолинейный, как его сестра. Хорнет вопрос не касается – она стоит к ним спиной и что-то увлечённо рассказывает Полому, пока готовит на всех чай. Квиррел быстро оглядывается на неё, проверяя. На всякий случай. Потому что от этого неловкого вопроса сердце на мгновение замирает, незабудки под ним вздрагивают, словно от порыва лёгкого ветра, а щёки слабо печёт – точно несколько лет назад. В глазах Призрака нет ни капли насмешки. Интерес, любопытство – и ничего кроме... Пока Квиррел не посылает ему в ответ грустную улыбку. Красноречивее всех жестов и слов. Ответ очевиден... Разве может быть как-то иначе? Взгляд Призрака пропитывается искренним сочувствием. Но зрительный контакт моментально разрывается, стоит Хорнет обернуться в их сторону. Домашний ромашковый чай в этот раз почему-то горчит. Та же самая горечь растекается и по всему телу, когда Квиррел растеряно оглядывает крышу их Тайного Места. Незабудки буйными зарослями оплели каждый сантиметр свободного пространства... Но то, что это именно незабудки, Квиррел понимает интуитивно. Среди зелени травянистых ростков нет ни одного голубого цветка. – Я срываю их все каждый год, – отвечает Хорнет на незаданный вопрос. Бесцветно констатирует факт, глядя куда-то в сторону от Квиррела. – Они слишком сильно... Напоминают о тебе. Квиррелу двадцать семь, и он понимает, что Хорнет нисколько не преувеличила, когда сказала, что злится на него. Хорнет двадцать пять, и она впервые за минувшие несколько дней не избегает очередной острый угол в разговоре. – Что ж... – Квиррел суёт руки в карманы толстовки и сглатывает что-то вязко-горькое. – По крайней мере, теперь их можно относить... В Земли Упокоения, а не просто выкидывать. Он не говорит «на могилу», «Херре» или «на кладбище», но Хорнет всё понимает и сама. И кивает в ответ, молча развернувшись в сторону выхода. Трава и обломки кирпичей тихо шуршат под ногами. Хорнет уходит, как-то интуитивно уловив, что Квиррелу сейчас лучше побыть одному... Или ей просто не хочется опять вербально балансировать на зыбкой почве, а после – стать невольной свидетельницей его (слабости) слёз. Хорнет уходит, как и несколько лет назад. А Квиррел из последних сил запихивает поглубже то неприятное воспоминание об их последнем разговоре здесь, на этой крыше. Триггер, флешбэк, наслоённый на реальность и вызывающий зудящее чувство тревоги внутри. Однако беспричинный – ведь теперь всё иначе. Верно же?.. Среди грязных коробок на пыльном чердаке заброшенного домика Квиррел находит только старую пачку детских пластырей да антисептик с истёкшим сроком годности. И больше ничего из их общих вещей. Квиррелу и правда хочется снова, точно четыре бесконечных года назад, упасть на колени прямо на этой самой крыше и разрыдаться как дитя, срывая голосовые связки в отчаянно-болезненном крике, обнимая себя за плечи и роняя солёные капли на отсутствующие цветы. Хорнет даже спустя столько времени продолжает беспощадно вырывать нежные незабудки из его груди... Пусть оба (очевидно) и понимают, что это всегда было абсолютно бесполезным занятием. Голые кусты вокруг тому доказательство. Незабудки продолжают жить и разрастаться дальше – даже без небесно-голубых головок, венчающих зелёные стебельки. Назло и вопреки всему. Квиррел не плачет. Только сидит на коленях посреди персонального пепелища, мёртвым взглядом уставившись в одну точку где-то за горизонтом (времени). Отстранённо-задушенные мысли ни о чём и обо всём сразу вяло ворочаются меж висков, проваливаясь в какую-то бездну отчаяния и безысходности, но это наполнено таким неуместным пафосом, что вскоре голова становится абсолютно пустой. Думать не хочется ни о чём вообще. А ветер всё равно пахнет незабудками. Маленький домик Хорнет насквозь пропитан домашним уютом и чем-то почти забытым из общего детства. На кухне негромко шипит чайник, в воздухе витает аромат мёда и корицы, которые Хорнет добавляет в свой зелёный чай, что-то еле слышно напевая себе под нос. Квиррел украдкой поглядывает на неё, пока греет руки о свою кружку (в ней снова чуть горьковатая ромашка). И впервые за долгое время ощущает себя чуточку дома – особенно в контексте мрачного пейзажа за окном, что и усиливает контрастность оттенков в сравнении. Хорнет двадцать пять, и она так и не переехала из Глубинного Гнезда. Квиррелу двадцать семь, и он не уверен, что смог бы снова жить в Туманном Каньоне. Как, впрочем, и в остальных районах Халлоунеста. Родное королевство теперь ощущается болезненно пустым. Хочется снова сбежать куда-нибудь подальше, где эта пустота не столь явно бросалась бы в глаза, но Квиррел вновь подхватывает свой рюкзак только для того, чтобы заглянуть в Город Слёз на очередной беглый осмотр очередной съёмной квартирки, от которой в очередной раз по итогу откажется. Даже не до конца понимая, почему. Квиррелу двадцать семь, и какая-то его часть действительно хочет остаться. Квиррелу двадцать семь, и он бесцельно бродит по чужим домам, хотя единственное место, где он и вправду хотел бы жить, – маленький уютный домик на окраине Глубинного Гнезда. Квиррелу двадцать семь, и какая-то его часть всё ещё ищет весомые причины задержаться в Халлоунесте на подольше, в то время как остальные части просто устали от всего и сразу. Квиррел устал бороться, устал искать своё место там, где места для него попросту не осталось, устал надеяться и верить в лучшее, устал ждать непонятно чего... Устал от по-прежнему живых незабудок. Квиррелу двадцать семь, и он чертовски устал от бесконечной череды внутренних конфликтов. Однако снова закидывает рюкзак на плечо, собираясь на очередную бессмысленную встречу с очередным обезличенным арендодателем. – И чего ты вечно таскаешься с рюкзаком? – фыркает Хорнет ему в спину. Опирается на дверной косяк, в руках – чашка зелёного чая с мёдом и корицей, в глазах – что-то тёплое, чему так страшно верить, но так хочется (очередной внутренний конфликт). – А вдруг мне спонтанно захочется купить арбуз, – пытается отшутиться Квиррел. – Неудобно же будет нести его в руках. Хорнет прячет улыбку на дне чашки, но чай не пьёт, тут же опустив руки на прежний уровень. – Если честно, – тянет она, – твоя... Привязанность к рюкзаку меня немного тревожит. Как будто ты в любой момент готовишься сбежать. И хочешь быть уверенным в том, что всё самое необходимое окажется при тебе, когда ты вновь пустишься в бега. Квиррел не находится с ответом. И уходит на очередные дурацкие смотрины с выдавленной «ну-ты-скажешь-тоже» улыбкой, тяжестью на плечах и в груди (где-то под незабудками) и отстранённым вопросом самому себе – всегда ли Хорнет была такой проницательной? На следующий осмотр крошечного домика в Грязьмуте Квиррел не приходит, отменив встречу в самый последний момент под каким-то выдуманным предлогом... Но ничего не говорит об этом Хорнет. И улыбается, привычным движением закидывая рюкзак на плечо, потому что всё же в порядке, верно? (Нет, но пусть Хорнет так и думает.) – Постарайся не сильно задерживаться, – просит она, когда снова провожает Квиррела, опираясь на дверной косяк. – Призрак очень долго просил меня организовать семейный ужин, и сегодня мы наконец-то соберёмся у меня все вместе, – Хорнет закатывает глаза, но Квиррел знает, что это не всерьёз. Раздражение напускное, потому что она на самом деле любит своих сиблингов и... Какая-то деталь паззла с щелчком встаёт на своё место, формируя новую мысль. – Ты... – Квиррел прочищает горло и неловко сжимает руками лямки рюкзака. – Ты хочешь, чтобы я... Присутствовал на семейном ужине? Взгляд Хорнет становится удивлённым, а затем она просто... Фыркает. – Ну да, – пожимает плечами. – Это странно? Мы выросли вместе и столько лет знакомы, что ты для меня уже давно как ещё один старший брат. Блудный старший брат... Ну, понимаешь, как блудный сын, – Хорнет снова фыркает и даже хихикает, но тут же осекается. Видимо, на лице Квиррела успевает отразиться что-то не то, прежде чем он давит из себя немного виноватую улыбку. Всё так, конечно... Только неясно, что по итогу бьёт больнее – напоминание о его уходе (бегстве) по-английски или до простоты искреннее «брат» устами Хорнет. – Шутка не очень, знаю, – тихо вздыхает она, отводя взгляд в сторону. – Прости. – Всё в порядке, – говорит Квиррел и улыбается как будто честно. – Не бери в голову. Шутки для того и существуют, чтобы справляться... – на миг теряется, подбирая нужное слово. – Со всяким. Верно? Фальшивая «я-в-порядке» улыбка неприятно тянет мышцы лица и выглядит ни капли не искренней. А Хорнет теперь всегда сканирует Квиррела более внимательным взглядом, подмечая все детали, все изменения в его тоне, – как и сейчас. И Квиррел как может старается удержать зрительный контакт и притом ничем не выдать, что натянутая улыбка – очередная ложь. Прошу, поверь мне в последний раз. Хорнет, кажется, верит. Доверяет (вызвав лёгкое чувство вины за новые и новые обманы)... И отводит взгляд. – Верно, – кивает она, улыбаясь в ответ немного неловко. – Тогда... До вечера? – До вечера, – зеркалит Квиррел уже с более искренней улыбкой... Которая моментально сползает с лица, стоит двери отделить его от Хорнет. Квиррелу двадцать семь, и он опять притворяется, что всё в порядке. Хорнет двадцать пять, и она по какой-то причине снова не замечает в этом подвох. Квиррел бездумно бредёт в сторону Грязьмута, хотя его там всё равно никто не ждёт. Незабудки протестующе шелестят, мысли хаотично разбегаются в разные стороны, словно мшистики под ногами на Зелёной Тропе, вот только ловить их нет никакого желания. Автопилот вновь включается сам по себе и ведёт Квиррела через Глубинное Гнездо и Грибные Пустоши... Но лишь до Забытого Перепутья. Может и бездумно, но достаточно уверенно Квиррел сворачивает в сторону Земель Упокоения. Гео на трамвайный билет опять не хватает, да это и неважно – Квиррел уже давно ходит везде пешком. Словно в извращённой пародии на тренировку. Словно действительно собирается однажды пуститься в бега. А собирается ли? Один раз уже попытался – и вот он снова тут, в Халлоунесте. На могиле той, что его ждала, как, должно быть, ждала и Хорнет... Но не дождалась. Цветов с собой опять нет. Зато есть какая-то зелёная ленточка практически на самом дне потрёпанного рюкзака. Квиррел не может вспомнить, откуда она у него вообще, но это тоже кажется сейчас таким неважным и несущественным, что и эта мысль улетучивается куда подальше с первым же порывом лёгкого ветра. Неизменно с запахом незабудок откуда-то из прошлого. Квиррел молча завязывает зелёную ленточку на запястье могильной статуи. Сквозь камень проглядывает живой-не-живой взгляд с той же прощальной тоской на дне уставших глаз. Слёз нет, но Квиррел видит будто со стороны, что глаза у него такие же уставшие и печальные. Квиррелу двадцать семь, и его искреннюю улыбку может вызвать только Хорнет. Хорнет двадцать пять, и она точно никогда не простит Квиррелу повторный безмолвный уход. И разве это не весомая причина остаться?.. Колебания, сомнения, конфликты. Нескончаемые. Квиррелу двадцать семь, и он чувствует себя уставшим несоразмерно возрасту. Ноги сами выносят его на берег Голубого Озера. Не то чтобы тайное место, но зато безлюдное и к тому же не пропитанное болезненными воспоминаниями, от которых незабудки под рёбрами то ли цветут ещё ярче, то ли наоборот – увядают, обливаясь болью. На Голубом Озере спокойно и тихо... Как на кладбище. Квиррелу двадцать семь, и он горько усмехается столь каламбурной метафоре, похоронив свои мечты в песке на берегу. И всё же в сердце теплится крохотная надежда, что когда-нибудь на этом самом месте однажды вырастут цветы. Голубые незабудки на берегу Голубого Озера. Новое Тайное Место со своим маленьким чудом... Но теперь только для одного. На семейный ужин с сиблингами Хорнет Квиррел не приходит. Хорнет двадцать пять, и она снова злится, когда Квиррел не объявляется на пороге и на следующий день. Отвечает что-то резкое на все немые вопросы своих сиблингов и даже повышает голос на Призрака из-за какой-то мелочи. И отказывается признаться (в том числе самой себе), что злость – всего лишь маска для почти панического беспокойства. Хорнет двадцать пять, и она захлёбывается в смешанном каскаде собственных эмоций, когда ищет пропавшего лучшего друга по всему Халлоунесту. И чем больше времени Квиррел отсутствует, тем старательнее Хорнет подавляет каждую мысль о самом худшем, что могло с ним произойти. Полому двадцать семь, и он с сочувственным взглядом заваривает для Хорнет ромашковый чай, пока она сидит на маленькой кухне – слишком подавленная, чтобы готовить самостоятельно. Призраку двадцать три, и он тоже переживает за сестру, поэтому без единой жалобы с утра до ночи шерстит королевство в поисках Квиррела вместе с Хорнет. Хорнет двадцать пять, и она обречённо понимает, что в этот раз Квиррел уже не вернётся. Но отказывается смириться с этим фактом и продолжает искать, даже если всё валится из рук, а колени подгибаются от усталости. Хорнет двадцать пять, когда она находит на берегу Голубого Озера потрёпанный рюкзак, сиротливо валяющийся практически у самой кромки воды. Весь в песке, кое-где в мокрых пятнах от воды и грязи и с отсутствующей половиной вещей в нём. Очевидно, кто-то решил поживиться бесхозным... Но даже оставшейся половины вещей хватает, чтобы Хорнет смогла опознать их хозяина. Квиррелу двадцать семь, и после своего возвращения в Халлоунест он никогда не выходит из дома без рюкзака за спиной... То есть не выходил. До того как пропал – без рюкзака. Хорнет двадцать пять, и все ранее подавляемые ужасные мысли наваливаются на хрупкие плечи мёртвым грузом. Вырываются разом, точно из открытого ящика Пандоры, мешают вздохнуть, и Хорнет падает на колени прямо в мокрый песок, сжимая в руках потрёпанный грязный рюкзак Квиррела... Пока Призрак не уводит её домой. К извечно сочувствующе-траурным взглядам сиблингов, ромашковому чаю и очередной бессонной ночи в отрицании очевидного. Хорнет двадцать пять, когда она перестаёт искать своего лучшего друга, снова пропавшего без вести. Хорнет двадцать пять, когда она теряет надежду увидеть Квиррела вновь (хотя бы ради того, чтобы наконец хорошенько ему врезать за все его уходы без предупреждения). Хорнет двадцать пять, когда она перестаёт срывать незабудки на крыше их Тайного Места, как и в принципе приходить туда – слишком тяжело, слишком много болезненных воспоминаний и этих дурацких голубых цветов, напоминающих о Квирреле. Слишком... Персональное кладбище для Хорнет. Коим теперь стало и Голубое Озеро тоже. Разве что без незабудок. Хорнет двадцать пять, когда она теряет лучшего друга во второй раз. Квиррелу двадцать семь, когда он действительно уходит навсегда.