Без чувств

Море ласково шумит, лаская берег теплыми волнами и смывая песок с ног, вытянутых так, чтобы можно было, сидя на пледе, касаться воды. Солнце светит ослепляюще ярко, отчего приходится жмуриться, лишь бы продолжать смотреть на плескающегося вдалеке Юнги. Тот всеми силами заманивает к себе в воду, чем напоминает сирену, и Чимину стоит больших усилий удержаться на месте, а не кинуться к нему, прижать к себе плотно и поцеловать в мокрые солоноватые губы, растянутые в яркой улыбке. Сейчас не скажешь, как трудно было его вытянуть в отпуск. Они и ссорились, каждый отстаивая свою позицию, и привлекали мнение со стороны (хотя тут Юнги проиграл полностью, за него был только Хосок, впрочем, тот сдался под строгим взглядом), и искали компромисс, но все закончилось только тем, что Чимин купил билеты туда и обратно, надавил на Юнги ими и сам собрал чемоданы, пока тот дулся на него. Они даже не разговаривали, пока не устроились в отеле. Чимин к нему ластился, требовательно прижимал к себе и целовал надутые от недовольства губы, благодаря за то, что им удалось выбраться вместе. Он не хотел акцентировать внимание на спорах, вместо этого засыпал благодарностями и признаниями в любви. Юнги оттаял и повеселел, с любопытством начал присматриваться ко всему вокруг. А потом ночью просил прощения за свое поведение, доверчиво прижимаясь к груди. — Иди ко мне! — зовет Юнги, прерывая воспоминания. — Не, я хочу погреться, — смеется Чимин в ответ и ложится на спину, прикрывая от яркого солнца глаза. Людей не так много, потому что, во-первых, сейчас не сезон и, во-вторых, пляж они нашли дикий, так как хотели спокойно наслаждаться обществом друг друга, а не чахнуть в мельтешащей толпе. Юнги тут же умчался в воду, даже не помогая разложить пляжную сумку, чем вызвал беззлобное ворчание. Он, как выяснилось, из воды может не вылезать сутками до тех пор, пока не замерзнет до посинения. И Чимин чувствует себя родителем ребенка, когда отчитывает его, пока укутывает в теплый плед, наполняясь нежностью при виде яркой, дрожащей от холода улыбки. Юнги наконец выходит из воды. Идет быстро, практически бежит, подрагивая от прохладных порывов ветра. Он обнимает себя за плечи, и Чимин давит в себе желание начать ворковать над тем, какой маленькой становится его фигура. Уменьшается до размера котенка. Даже перекрашенный в рыжий волос усиливает ассоциации. Хотя после того, как Юнги перекрасился, Чимин не может отделаться от сравнений его с котом. Каждый жест, каждое действие напоминает милого рыжего котенка. Он иногда даже не удерживается и обращается к нему ласковым: «Котенок», — или сахарным: «Тигренок», — чем вызывает насмешливое фырканье и тихий смех, когда нежность становится неконтролируемой и вынуждает крепко стиснуть в руках или слабо прикусить щеку. — Замерз? — спрашивает очевидное, когда Юнги садится рядом с ним на плед, мелко стуча зубами. Чимин обнимает его со спины, умещая между бедер, искренне надеясь, что никто не обратит на них внимания. — Немного, — бормочет тот и льнет ближе, устраиваясь удобнее в теплых объятьях, — зря не пошел ко мне, там хорошо. — Хочу погреться перед тем, как возвращаться к нашим дождям. Юнги понятливо кивает и чуть ерзает, стараясь прижаться еще ближе. — Господи, я даже сквозь плед чувствую, как ты дрожишь. Вот зачем сидел там так долго? — Не ворчи, — отмахивается, улыбаясь уголками губ, — все хорошо ведь. Ответом служит лишь насмешливое цоканье.

***

Дни текут плавно и нерасторопно. Весь отдых заключается лишь в походах на пляж, прогулках по ночному городу, в посещении небольших забегаловок. В тихих вечерах, проводимых за бокалом красного вина и за тихими разговорами обо всем подряд. Чимин неуверенно поделился тем, что он когда-то уходил в запой. Боялся осуждения. Но Юнги лишь выслушал его и поддержал как смог. Они обсудили их ссору, и Чимин узнал, как переживал те несколько дней Юнги. Тот не понимал, как быть, и практически не спал, решая, что делать дальше. Его не ломало, как Чимина, от тоски и боли. Он лишь каждый день взвешивал доводы за расставание и против. Сокджин говорил не спешить, не отпускать того, кто дарит комфорт, так просто, но ему было не понять страха Юнги сделать кого-то несчастным. Кого-то настолько прекрасного. Ему по-прежнему кажется, будто Чимин ошибся и должен влюбиться в другого человека, который ответит взаимностью в классическом понимании, о чем Юнги и говорил ночью, опустив глаза в пол. — Я люблю тебя, — просто ответил тот и не нашел никакого выражения чувств лучше, чем трепетный поцелуй в костяшки хрупких рук. Его слова не подарили покой, но чуть ослабили тиски тревоги и мучений совести. А сейчас Юнги не может избавиться от чувства вины, сдавливающей шею, когда Чимин радостный и счастливый готовит им ужин, пританцовывая бедрами под какую-то песню с местного музыкального канала. Они до этого заказывали доставку в номер, но сегодня решили поесть привычной домашней еды. Юнги тоже помогает в готовке, но часто теряется, задумываясь, поэтому помощь практически незаметна, а когда нож в его руках съезжает с лука и проезжается по пальцам, вообще умудряется сорвать все сдавленным шипением, на которое Чимин реагирует быстро: выключает плиту и едва ли не подбегает к нему, чтобы взять окровавленные тонкие пальцы в свои. — Что ж ты так неаккуратно, а? — ласково спрашивает. Юнги пожимает плечами и беспомощно садится на стул, позволяя делать с собой все, что душе угодно, а пока Чимин возится с пластырем и ватой, приговаривая: «Вот, а ты не хотел аптечку с собой брать, а она, видишь, пригодилась!», — все думает: хорошо ли с ним? Справляется ли он? Насколько сильно обидел, когда отказывался ехать? Их ссоры перед отпуском были по-настоящему грандиозными. Они не разговаривали, каждый занимался своими делами, и лишь ночью засыпали в привычных обоим объятьях. Если бы не стойкость Чимина, Юнги никогда не выбрался бы на отдых. — Прости, — бормочет тихо. — Да ладно, доставкой закажем, — отмахивается Чимин и дарит мягкий поцелуй во внешнюю сторону ладони. — Придется тебе купаться меньше, чтобы не занести заразу. — Ты выглядишь слишком довольным. — Ты теперь будешь постоянно рядом, а не в воде. Юнги поджимает губы от еще одного прилива вины. — Прости. — За что? Что такое, любимый? — Чимин внимательно смотрит в глаза, не позволяя отвести взгляд в сторону. — За то, что так сильно потрепал нервы перед отпуском, и за то, что ты постоянно один. Ну и за то, что могу не справляться с этим. — С чем с этим? — Ну, — Юнги густо краснеет, — мне обязательно говорить это? — получает кивок и со вздохом продолжает. — С отношениями. — Мне хорошо с тобой. Ты, конечно, бываешь засранцем, но поверь мне, даже таким ты вызываешь у меня лишь желание сжать тебя в руках. Даже во время наших ссор перед отпуском ты казался мне таким милым, когда дулся и не мог найти аргументы против, — Чимин молчит какое-то время. — И мы вместе все время, мне нравится, что ты отдыхаешь. Я люблю тебя. Юнги внимательно слушает, кивает так, будто все это время на лекции просидел и теперь упорно запоминает весь материал. Чимин не может сдержаться и тянет его к себе в объятья, сжимая так крепко, как только может. Нежность слишком сильная. Если бы он знал, что та самая мягкость, о которой говорил Сокджин, будет поднимать такую бурю в груди, сбежал бы сразу, потому как терпеть желание укусить или заобнимать до хруста костей сильнее всякой аккуратности. Впрочем, Юнги и не против, только морщится чуть недовольно и прислушивается к сердцебиению. Своему — спокойному и размеренному, — и Чимина — быстрому, тревожно влюбленному. Он улыбается уголками губ, расслабляясь в сильных руках и тихо шепчет: — Я люблю тебя, Пак Чимин, — отчего-то ощущая себя не лживым эгоистом, а по-настоящему любящим человеком.