Без чувств

Чимин мучится от желания написать, позвонить, сорваться и приехать еще несколько дней после встречи с Чонгуком. Он, как может, заглушает все мысли работой и видео на youtube, но те упрямо выбираются перед сном из-под всех обломков обрушенных на них дел. Бессонница изводит. Заснуть удается только ближе к часу ночи, хотя обычно Чимин уже в одиннадцать мирно сопит в подушку. Круги под глазами становятся все больше и больше, а усталость валит с ног, от чего даже пытаться сопротивляться тоске нет сил. На рабочем столе фотография с бывшим теперь не стоит, рамка пустая, и Чимин пересматривает свою галерею в телефоне каждую свободную минуту, надеясь увидеть общий снимок с Юнги. Но они ни на одном свидании не фотографировались, боясь упустить момент. Теперь это выглядит еще глупее, потому что момент безвозвратно упущен, от него не осталось и следа. А Чимину на самом деле хочется запечатлеть уютные посиделки. Киновечера или свидания. Особенно сильно хочется вернуться в прошлое и заснять разнеженного Юнги у него в объятьях в ванной при свечах с бокалом, чтобы вновь увидеть, как трепещущиеся реснички мелко подрагивают на расслабленных веках, а мягкие щеки украшены румянцем. Воспоминание сладкое, полное тягучей, будто бы карамельной нежности. Оно не похоже на сцены из кино, где все сладко-романтично. Их романтика не задалась. Сложно выстроить ее с тем, кто не понимает ценность таких моментов, но отчего-то тот вечер принял более глубокие краски, нежели стремление сделать так, как принято: с поцелуями, выпивкой и продолжающимися до тех пор, пока вода не станет холодной, разговорами о прекрасном. Все было иначе: Юнги практически спал у него на руках, расслабившись и доверившись полностью, а это гораздо трепетнее, чем милый и игривый флирт при свечах. Чимин вздыхает и откладывает погасший телефон. Он бросает беглый взгляд на Джихё, но та не обращает на него никакого внимания, увлекшись работой. Она перестала намекать на чувства уже давно, с той самой роковой встречи с Юнги, но их отношения не испортились. Осталась все та же легкость и непринужденность, ненавязчивая забота и помощь друг другу, когда начальство вновь решает что-то изменить в их привычном ритме жизни. Казалось бы, нет и не было у нее никакого интереса к коллеге, это был лишь сон, однако же Чимин уверен, тут играют роль рамки приличия, которые у некоторых, например у Хосока, отсутствуют напрочь. Они в кабинете одни. Остальные коллеги ушли на обед. Джихё решила продолжить печатать отчет, чтобы ее отпустили с работы пораньше (судя по ее нетерпеливому покусыванию губ и постоянным взглядам на экран телефона, ей крайне не терпится куда-то поскорее уйти), поэтому даже не отвлекается на еду, а у Чимина нет никакого желания куда-то идти, чтобы поесть, или начать работать, поэтому он лишь вязнет в тоске и воспоминаниях весь перерыв. Фотография в мусорном ведре, выброшенная сегодня сгоряча, периодически привлекает внимание. Не было ли решение отправить ее туда слишком поспешным? С ней связано много воспоминаний. Впрочем, они все равно перекрываются свежей ссорой и вязкой, подобно болоту, виной, утягивающей в губительный самоанализ. И зачем только цеплялся за это фото, когда в сердце живет уже совсем другой человек? Найти ответ не получается. Он упорно утекает между пальцев, оставляя после себя едкое: «было страшно». — Джихё, — зовет неуверенно Чимин. — М? — та переводит на него удивленный взгляд и легко улыбается накрашенными коричневым карандашом губами. — Дашь совет? — Внезапно, — посмеивается она, все так же приподнимая уголки губ, — попробую. — Представь, ситуация: ты ссоришься с партнером, говоришь ему лютую херню, и он уходит, но вы пока не расстались. Что будешь делать? — Ох, кхм, не знаю даже… — Джихё ерзает на стуле, поправляя юбку и задумчиво постукивает аккуратным ноготком по нижней губе, — смотря, какие у нас были отношения до ссоры. Если все было хорошо, и он меня ценил, уважал, любил и заботился, я извинюсь и сделаю первая шаг навстречу, если нет, то мы расстанемся. Чимин кивает понятливо и задумывается над ее словами. Ее ответ нравится больше, чем чонгуково строгое: раз побежишь за ним, всегда так будет. Он будто бы дает надежду на то, что удастся все исправить и вернуть.

***

Юнги открывает ему дверь в растянутой, заляпанной какими-то соусами футболке, в висящих на одном честном слове штанах и в тапочках с котятами. У него растрепаны волосы и на щеке остался след от подушки. Его глаза с трудом держатся открытыми, и у Чимина в груди все сжимается от болезненной нежности. Он даже не представлял насколько сильно хотел увидеться. У него все внутренности перемешаны так, будто их прокрутили через блендер. От волнения приходится сглатывать постоянно, сдерживая тошноту. — Чимин? Ты чего… — Я так скучаю, — перебивает тихим голосом и неуверенно делает шаг к нему ближе в неконтролируемом порыве. Юнги вздыхает и опускает взгляд в пол, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он уже снимает один тапочек, решив, видимо, убрать их с глаз, пока его одиночество не будет восстановлено, но вместо этого с еще одним вздохом обувается обратно, поджимая уголки губ. — Проходи, — пропускает внутрь жестом испачканной в чернилах руки. — Ты спал, да? Я не вовремя, наверное… — Все нормально, я хотел написать тебе и поговорить, так что даже хорошо, что ты пришел. Чимин ежится от отвлеченного тона и усиленно давит в себе желание обняться. От вида такого холодного Юнги губы начинают дрожать, а на глаза наворачиваются слезы. Ему бы хотелось первым делом обняться, всем своим телом прижаться ближе и окунуться в умиротворяющее чувство безопасности и покоя, а уже потом выяснять отношения. Он даже глаза не поднимает, когда следует в гостиную за Юнги, только сверлит взглядом его тонкие щиколотки вечно замерзающих ног. Приходит в себя только когда едва не спотыкается о старенький диван, доставшийся от прежних хозяев, и на котором остались следы от сигарет, выкуренных девушкой Сокджина. История глупая и всплывшая в памяти совершенно не к месту, хотя она и позволяет ненадолго отвлечься от угнетающей тишины. — Мне нужно было подумать, поэтому я ушел, — начинает Юнги хрипло и садится, намекая сделать то же самое. — Да, я понимаю… позволь мне сказать сначала, ладно? — Нет, не стоит, дум… — Мне жаль. Мне очень жаль, я наговорил тебе всякой ерунды, прости меня, — перебивает упорно, лишь бы не слышать то, от чего слезы, уже скопившиеся на ресницах, сорвутся вниз. — Все в порядке. — Я лю… / — Давай расстанемся. Чимин дергается. Он смотрит на Юнги широко открытыми глазами и нервно сглатывает ком в горле. — Что? Ты-ты шутишь, правда ведь? — Так будет лучше. — Нет. Нет-нет-нет, — Чимин мотает головой и зажмуривается, беспомощно сжимая ладони в кулаки. — Чимин, ты замечательный, я таких, как ты, не встречал и… — Хосок лучше? — спрашивает надломлено. — Причем здесь он? — А что, кто-то другой? Кто-то лучше, чем я? — Перестань! — повышает голос Юнги. Он часто и шумно дышит. Звук его дыхания единственное, что прерывает установившуюся тишину. Чимин кусает губы, силясь не заплакать, глядит на него так, будто тот сейчас исчезнет. Он опускает плечи, оставляя руки беспомощно лежать на бедрах. — Прости, — одними губами шепчет, — прости меня. Я очень, очень сильно люблю тебя. Слезы все-таки срываются с ресниц, и чтобы скрыть их, Чимин неловко закрывает лицо ладонями. Несколько мгновений он беззвучно плачет, а потом внезапно для себя же падает перед Юнги на колени, больно ударяясь ими об пол, и тычется ему в ноги лицом, бесконечно повторяя тихое «нет». Сердце в груди стучит быстро, так, будто хочет вырваться из клетки и упорхнуть либо в теплые руки, либо как можно дальше от всех людей, столь неаккуратно с ним обращающихся. — Не плачь, — Юнги неуверенно касается его макушки ладонью, — не стоит. Чимин лишь жмется к нему ближе и крупно дрожит от накативших рыданий. — Почему? Почему ты хочешь… — колкое слово застревает в горле осколком. — Я не могу дать тебе любовь. Ты самый чудесный человек, которого я встречал. Только ты принял меня таким, какой я есть, не пытался заставить меня полюбить тебя, просто любил, ничего не требуя взамен. И… я просто, просто не могу мучить тебя. Не хочу, чтобы ты все время боялся, что я уйду к кому-то, потому что не люблю тебя. Это слишком жестоко. Ты достоин большего. Чтобы тебя на руках носили и окружали любовью. Чимин машет отрицательно головой, всхлипывает громко и шумно вдыхает воздух через сжатую грудную клетку. Он заставляет себя успокоиться и ответить нормально, чтобы успеть удержать рядом, не упустить ставшего родным человека. — Но я счастлив, — хрипит, — ни в одних отношениях мне еще не было так хорошо, как с тобой. И я… я люблю тебя. Люблю тебя как парня, как друга, как… как того, кем восхищаюсь каждый день. Господи, да хоть как любовника! И если… если ты хочешь, чтобы я был счастлив, останься со мной и скажи, где я не прав. Я исправлюсь, сделаю все для того, чтобы тебе было комфортно, так же, как мне. Знаю, знаю, знаю, я проебался. Очень-очень сильно. Наговорил тебе ерунды, натворил ее еще больше. Но мне хочется все равно… в-все равно хочется быть с тобой. Юнги молчит, лишь гладит по голове ненавязчиво и ласково. Чимин жмется к нему ближе, сжимая тонкие ноги в руках, обняв их под коленями. — Юнги? — зовет тихо, не дожидаясь ответа на пылкую речь. Тот ничего не отвечает, только мимолетно сжимает чуть грубее корни волос и едва слышно всхлипывает. — Любимый, — бормочет Чимин, принимаясь отчаянно целовать его ноги сквозь домашние штаны. Он перехватывает хрупкие ладони в свои, покрывает их поцелуями и обнимает уже за талию, прижимая к себе слабое, словно лишенное всех сил тело. Касается губами щек и трется о них носом, прикрыв веки. — Любимый… нежный мой. — Я был уверен, что… что тебе плохо со мной. Ты… ты н-никогда не говорил, что тебе хорошо. Я думал… думал, что делаю н-недоста-аточно, — заикается Юнги. Его начинает мелко трясти, и он, силясь сдержать дрожь, напрягается всем телом. — Ты прекрасный, такой комфортный, самый лучший, мне очень повезло с тобой. Ответа вновь не следует, и Чимин, желая хоть как-то успокоить, целует. Покрывает поцелуями лицо и шею хаотично, касаясь губами разных мест: ключицы, макушки, за ухом, виска. — Любимый, — шепчет едва слышно, — посмотри на меня. Юнги несмело поднимает взгляд, сталкиваясь с нежными красными и чуть опухшими глазами. — Я люблю тебя, веришь? — Верю. Чимин легко улыбается и обхватывает его лицо ладонями. Он поглаживает бархатную кожу любовно, любуясь постепенно разливающимся румянцем на мягких щеках. — Давай попьем чай, успокоимся и поговорим нормально, ладно? — предлагает осторожно. Юнги кивает и пытается отстраниться, но ему этого не позволяют, упрашивая шепотом остаться так еще ненадолго. Он не может отказать столь робкой просьбе, поэтому лишь опускает голову на плечо, прикрывая веки.

***

Чай пьют в тишине, прерывая ее лишь шорохом упаковок конфет и стуком кружки о стол. Чимин разглядывает жадно Юнги, восстанавливает в памяти каждую черту, страшась их больше не увидеть. Радует тот факт, что его пока не прогнали, но все равно на душе неспокойно, словно вот-вот ему придется уйти навсегда. Положение до сих пор ненадежное и обманчиво спокойное, будто шлюпка в море: вроде бы безопасно, а вроде бы в любой момент море может поглотить сильными волнами. — Тебе некомфортно со мной, поэтому ты хочешь расстаться? — спрашивает осторожно. — Я хочу расстаться, потому что не могу дать тебе любовь. — Мне хватает того, что ты можешь дать, правда. — Разве ты не скучаешь по бывшему? — Юнги, — Чимин вздыхает и накрывает его ладонь своей, — любимый, я никогда не стал бы тобой играть и не вступил в отношения, не испытывая чувств к тебе. — Ты никогда не говорил, что любишь меня, и я… я подумал, тебе так проще просто. Мне же все рав… — Прости, я был неправ. Мне казалось, будто если я буду говорить тебе о чувствах, то это начнет давить на тебя. Совсем забыл, что ты мой партнер, а значит, мое отношение к тебе должно быть в первую очередь как к партнеру. — Мне просто хочется слышать, что тебе хорошо со мной, потому что по-другому я не пойму, что делаю все правильно. — Хорошо, я буду говорить, обещаю. Что-нибудь еще? — Нет… наверное. — Наверное? — Чимин наклоняет голову на бок, всем своим видом показывая недоверие и ожидание нормального ответа. — Я не могу ничего требовать от тебя, — бормочет Юнги в ответ, становясь внезапно маленьким и напуганным, — ты и без того много даешь мне. Прости, с моей стороны глупо было обижаться. — О чем ты? Почему ты так говоришь? — О том, что наговорил тебе. Ты можешь не говорить мне о своих чувствах, можешь не убирать то фото со стола на работе, можешь скрывать наши отношения, если тебе так хочется, я не могу требовать чего-то от тебя. — Можешь. Даже должен. Ты мой партнер, Юнги. А значит я обязан делать все для твоего комфорта. То, что ты аромантик, не снимает с меня или с тебя каких-либо «обязанностей», потому что это часть тебя, которую я принимаю, но не что-то, что должно нам мешать строить отношения. Мне жаль, что я не понял этого раньше, и вместо того, чтобы поговорить, либо замалчивал, либо устраивал сцены ревности. Юнги заторможенно кивает. Он рассматривает какое-то время белые пушистые тапочки с плюшевыми мордочками котов, совершенно не догадываясь о том, какой прилив нежности вызывает таким мягким поведением. — Прости меня за Хосока, — говорит робко, сглатывая ком в горле и пытаясь успокоить сердце, бешено забившееся от одних только воспоминаний. — Я попытаюсь уменьшить с ним общение. — Ты не обязан. Моя ревность связана лишь с тем, что я боюсь того, что мне снова изменят, а не с твоим поведением. — Но я все равно немного урежу с ним общение. — Спасибо, — Чимин улыбается легко, глядя в глаза. — Я скучал по тебе. Юнги смущенно приподнимает уголки губ. — И я по тебе. — Ты хочешь еще что-нибудь сказать? — Я… я с тобой не столько из-за страха одиночества, — глупо было бы бояться того, что со мной всю жизнь — сколько из-за желания иметь семью, — он молчит какое-то время, раздумывая над своими же словами. — Я… я слышал ваш разговор с Чонгуком, просто сбежал тогда. Мне стало так страшно от того, что мне комфортно… будто я действительно пользуюсь тобой. Но потом, дома, я понял, что не хочу возвращаться в пустую квартиру. Хочу семью. Ты мне не поверишь, но я люблю тебя. Да, не так, как ты меня, без всех этих бабочек в животе, искорок перед глазами и желания быть с тобой всю жизнь. Мне просто хорошо с тобой, спокойно, тепло и уютно. Чимин чувствует, как у него спирает дыхание и сердце сбивается с ритма. Юнги любит его. Возможно, той самой загадочной платонической любовью, но любит. От этого губы растягиваются в улыбке и сердце сладко сжимается. — Я верю тебе, — говорит негромко, словно страшась спугнуть момент, похожий на нежную и красивую бабочку, плавно севшую на кончик носа. Повисает неловкая тишина. Чимин не знает, что еще сказать, поэтому лишь наблюдает за смущенным Юнги. Тот играет какой-то бумажкой в руках, крутит ее между пальцев с искусанной кутикулой, скрывает глаза за ресницами, опустив веки, и часто облизывает сохнущие губы. Он улыбается легко-легко и поднимает блестящий озорством взгляд: — Нам нужно как-то завершить разговор, верно? Чимин посмеивается, притягивая его к себе для поцелуя. Он прикрывает веки, растворяясь в ласке, гладит скулы Юнги подушечками пальцев и тихо стонет от осторожного укуса. Сердце стучит быстро и оглушающе, словно с ума сходит от чувств. Хочется ближе, трепетнее, нежнее и до горькой сладости отчаяннее льнуть всем собой, но в итоге он лишь тянет Юнги к себе на колени, гладит его спину, талию и бедра, ласково сжимая их чуть сильнее. Потребность насладиться мягкостью и податливостью буквально вынуждает жадно вжать в себя крепче, так, что Юнги едва кряхтеть от неудобства не начинает. Чимин отрывается от губ и переходит на шею, мягко прикусывает бархатную кожу, оставляя красные пятна. Юнги начинает ерзать на его коленях, тихо постанывать, и он останавливается, лишь обнимает крепче за талию, утыкаясь в ключицы лицом. Знакомый запах укутывает в кокон спокойствия и умиротворения. Наконец-то на душе становится спокойно. — Юнги~я, — зовет сонно. — Что такое? — У нас же теперь все хорошо? Ты вернешься ко мне? — Конечно, — звучит тихий ответ. Все встало на свои места. Понимает Чимин, прикрывая веки и растворяясь в объятьях полностью. Он играет прядями волос Юнги, уложившего ему на плечо голову, запутывая их между собой, вслушивается в едва слышное дыхание и погружается в мысли. Его все время интересовало, почему, несмотря на чувства друг к другу, люди расходятся, изменяют, причиняют боль. Почему многим любовь не помогла сохранить тепло? До Юнги ему ни с кем не было так комфортно, ни о ком мысли не разливали чувство семейного уюта, была тревога или сладкий трепет. Это странно. Неужели чувства мешают создавать покой? Но ведь Намджун и Чонгук счастливы в спокойных отношениях, значит дело не в сумасшествии чувств? Тогда в чем же? Почему отношения с любящими людьми не всегда наполнены любовью? Ответ найти не получается, так же, как найти ответ на вопрос, почему с нелюбящим человеком получилось погрузиться в любовь с головой. Чимин вспоминает все свои предыдущие отношения, сравнивает их с нынешними, но отличия находит незначительные. Что тогда нужно было много говорить и слушать (слышать), что сейчас. Что тогда нужно было искать компромисс, что сейчас. И главное, что тогда была любовь, что сейчас, только сейчас она спокойная и тихая, подобная предрассветному часу в деревне, когда еще все спит, а солнце едва-едва касается горизонта персиковыми лучами, и от того такая же незаметная, упускаемая из виду спящими людьми. И он еще обязательно скажет Чонгуку: «Любовь — штука многогранная, она не состоит из одних только романтических чувств, она может состоять без них», — когда столкнется с осуждающим взглядом друга, и они вновь начнут обсуждать его отношения, которые строятся без чувств, но с любовью.