Тебе здесь не рады

the hardkiss — stones

Тысячи людей ломаются каждый день. Крошатся под натиском глубоких и не очень проблем, которые не могут решить, срываются, достигнув эмоционального пика.

Миллионы людей испытывают свой предел каждый день, думая о том, сколько ещё они смогут вытерпеть, гадая, какая мелочь всё-таки станет решающей, той самой, когда дальше уже невозможно терпеть.

И только миллиарды объединяет одно — острое чувство непринятия места, где они находятся прямо сейчас.

***

      Больше всего Чимину нравится думать о том, что он бы был непомерно счастлив в перманентном движении.       Неважно, какого рода: занятый ли умственной деятельностью, что несёт за собой почти стопроцентное развитие не личности, так хоть кругозора, или же бесконечно сидя в машине, глядя на то, как сменяется картинка за окном.       Больше всего Чимину нравится думать о том, что он был бы непомерно счастлив в перманентном движении, даже если оно, чёрт возьми, будет бесцельным: любое перемещение в пространстве окрыляет тем самым чувством, когда твоё сердце проникается верой в то, что рано или поздно эта самая последняя инстанция найдётся сама — ворвётся в жизнь, поставит точку на привычном и разобьёт существование на две половины.       Те самые, что на «когда-нибудь до» и «обязательное после».       — Ты снова делаешь это.       Банка с пивом во взмокшей руке уже мерзко нагрелась, да и пиво он особо не любит, но кто такой этот Чимин, чтобы придираться к тому, какой алкоголь они будут пить сегодня: в конце концов, им обоим всего лишь пятнадцать, нужно вообще быть счастливым, что какой-то престарелый тип не самой свежей наружности им хоть что-то купил.       — Нет.       — Да.       — Нет, — и слышит насмешку, какую-то особенно добрую, какая всегда бывает у его собеседника, когда Чимин бесит, но злиться на него невозможно. — Я не мечтаю.       — Я этого и не говорил, — у Юнги, что откидывается на спину, голова выбеленная до слёз по волосам, а взгляд — расфокусировано-неосознанный, но при этом всё равно чертовски пронзительный и оттого — привычно пугающий.       Всех вокруг.       Но не Чимина.       — Ты думаешь. Это — твоя главная проблема.       — Но не твоя, да? — беззлобно смеётся, получив шутливый тычок под рёбра. Конечно, Чимин знает, что Юнги умный до чёртиков.       Но реалист, и они до сих пор не могут определиться, дружат ли все эти годы дополняюще или же в противовес.       Возможно, не задавайся они этими вопросами, жить было бы проще, но Юнги всегда грешит на Чимина, а Чимин всегда Юнги любовно подъёбывает в ответ, потому что они оба сходятся на одной черте, что держит их рядом друг с другом, пока сверстники там, внизу, орут под гитару и спиваются.       Чимин и Юнги думают. Пожалуй, слишком много порой.       Возможно, сейчас тоже спиваются, но хотя бы делают это красиво — на крыше, под россыпью звёзд, которых за сеульским смогом не видно, но их всегда можно представить.       Больше всего Чимину нравится думать о том, что он бы был непомерно счастлив в перманентном движении.       Неважно, какого рода: бесконечно сидя в машине, глядя на то, как сменяется картинка за окном, или же прямо в полёте с этой вот крыши.       Но вместе с тем он одуряюще счастлив, что в его жизни есть этот Юнги, который мурлычет незамысловатый мотивчик и переплетает их пальцы, не позволяя бездумно шагнуть в неизвестность, пусть даже если она и означает, что тогда Чимин, которому пятнадцать, оставит за собой нищету и почти до основания спившихся родителей.       Юнги оставит.

***

      — Чимин-щи!       — Пак Чимин, расскажите, пожалуйста!       — Как такой, как Вы, могли оказаться здесь прямо сейчас?       — Это правда, что Вы?..       Чимину, которому двадцать три, хочется сжаться в комок, закрыть лицо ладонями и спрятаться к чёртовой матери от всех этих людей, что на перебор кричат, едва друг на друга не залезая, от вспышек камер, что слепят глаза и заставляют слезиться, но он не может позволить себе такой роскоши: просто апатично смотрит на то, как охрана, широко расставив руки, напряжённо просит репортёров отойти к чёртовой матери. Смотрит, чтобы не ощутить в груди ничего, кроме странного равнодушия.       Даже на самоанализ сил не осталось, но это роль, которую он должен отыграть на одиннадцать из десяти, и именно по этой причине он, откинув со лба светлые пряди и надев на лицо маску неприкосновенной звезды, идёт по живому коридору прямо к белым ступеням крыльца психиатрической клиники.       ...Но это будет потом, через бесконечно долгие восемь лет, наполненных самыми невозможными ощущениями, такими разными и, казалось бы, совершенно несбыточными, если оглядываться назад.       А пока что Чимину пятнадцать. Всего лишь пятнадцать, и он счастлив, что в его жизни есть этот Юнги, который мурлычет незамысловатый мотивчик и переплетает их пальцы, не позволяя потонуть в собственных мечтах и желаниях.       Юнги, которого он любит всем сердцем.       Юнги — самый-самый лучший друг, который никогда не предаст.

***

Расскажи мне о своей катастрофе.

Я приду среди ночи, если так будет нужно;

Не знаю, найду ли подходящие строки,

Но обещаю, что буду внимательно слушать.

***

      Они знакомы с самого первого класса начальной школы, но иногда Чимину кажется, что ещё там, в другой жизни, Юнги следовал за ним незримой, едва уловимой боковым зрением тенью, потому что невозможно чувствовать другого человека так точно, если ты знаешь его всего лишь с относительно безболезненного детства по отрочество, но Юнги ведёт себя так, будто они через весь пиздец мира успели вместе пройти, всю жизнь вместе прожить и распасться на части в один чёртов день, держась за руки.       Чимин старается не думать, что, быть может, они оба подкоркой чувствуют, что уже распадаются, находясь не там, где заслуживают, родясь не там, где достойны, выживая по принципу «как-нибудь», когда каждый приходит в свой дом, который даже домом не может назвать с нужным посылом, и терпит, терпит, терпит этот фатальный пиздец. — С нами такого не будет, — говорит ему как-то раз Юнги, чьи волосы до слёз выбеленные в такие раненые, на самом деле, глаза лезут, и улыбается даже.       — Да, — почти неслышно отвечает Чимин, сжимая чужие узловатые пальцы. — С нами будет в стократ хуже.       Невозможно чувствовать кого-то так отчаянно сильно.       С другой стороны, возможно, именно в их тихом, молчаливом отчаянии скрыта самая страшная сила, что одна на двоих.

***

      Глядя на огромный таблоид перед своим лицом, он неловко перехватывает лямку рюкзака, чувствуя, как сердце пронзает навылет. Не первый, совершенно, чёрт побери, не первый раз: он развешан по всему городу, его лицо маниакально преследует уже не один год во снах, страшным кошмаром отразившись в реальности.       Так Юнги мог бы думать, живи в нём хоть что-то эгоистичное по отношению к этому человеку, но это такая глупость, господи, думать, что он чертовски несчастлив в этот момент, когда сердце кровит, разрываясь на части.       Намджун всегда говорил, что это всё слишком сильно. Слишком убийственно и разрушающе — то, что Юнги чувствует здесь и сейчас, тогда и будет чувствовать завтра, потому что такое, как он знает, он чувствует, никогда не проходит.       Намджун всегда говорил, что Юнги стоит перестать думать. Стоит начать мыслить совершенно не так, абсолютно иначе, но это, кто знает, быть может, зараза какая, что не отпускает, но губит, чтоб возродить.       Но это не зараза, Юнги уверен. Почему вообще необходимо называть болезнью то, что ты хочешь, чтобы другой человек просто был счастлив?       Потому что рушит? Расщепляет до мелких осколков?       Намджун всегда говорил, что Юнги всегда будет в проигрыше, но это не лишает того смысла видеть во снах того, кого встречает на таблоидах каждый божий день, и всё равно надеяться, что все-все мечты исполнились, чтобы всё, чего хотел, было достигнуто.       А что, если это разрушение и собирает тебя по частям каждый день?       — Пойдём, — это Тэхён, ничего не подозревающий, говорит ему, неловко коснувшись плеча.       — А этот Пак Чимин и правда невиданно красив, — говорит тихо Чонгук, будто не ходит по городу и не видит яркие баннеры.       И в этом с ним Юнги согласен, как никогда, потому что Чимин — это то самое, что всегда яркой звездой будет вести его дальше и выше, пусть он и знает, что до этих высот ему никогда не добраться.       Юнги никогда не умел делать шагов в неизвестность, но Чимин, что улыбается с таблоида, рекламируя нижнее бельё, сделал миллионы шагов за них обоих, исполнив мечты двоих людей сразу, потому что самая яркая и болезненная мечта Юнги — это чтобы Чимин исполнил свою.       ...Но это будет потом, через бесконечно долгие восемь лет, наполненных самыми невозможными ощущениями, такими разными и, казалось бы, совершенно несбыточными, если оглядываться назад.       А пока Юнги пятнадцать. Всего лишь пятнадцать, и он счастлив тихо и спокойно любить, находясь рядом и переплетая свои такие уродские пальцы, длинные и узловатые, с аккуратными другими, сидя на крыше и рисуя в воображении яркие звёзды на небе, где две — самые-самые ослепительные — могли бы значить, что где-то там, наверху, они могли бы быть непомерно счастливыми просто потому, что мечтают быть такими так сильно. Возможно, это глупо до хохота, но Юнги — это тот, кто отпустит в вольный полёт без единого слова.       Всегда самый-самый лучший друг, который никогда не предаст.