Тебе здесь не рады

Это был случайный ожог

И земля ушла из-под ног.

Ты пепел, я пепел.

Нас друзья, убитые горем,

Со скалы развеют над морем.

Ты пепел, я пепел.

***

the hardkiss — japanese dancer

      — О чём ты мечтаешь? — произносит Чимин негромко, улыбаясь так скромно и нежно, что у Юнги щемит блядское сердце. Каждый чёртов раз, на самом деле, когда Чимин просто делает вдох, Юнги, которому пятнадцать, к его ногам готов бросить весь мир, но всё, что имеет — это смятые пять тысяч вон в заднем кармане джинсов, на которые ему нужно прожить неделю, и дешёвую пачку сигарет, которую ему купил очередной алкоголик у маркета.       И от этого так дерьмово, чёрт возьми, потому что в глазах Чимина, кажется, вся жизнь застыла. Не та, которой они живут, когда отцы уходят в запой, матери следуют в пекло за ними, а учителя в школе смотрят с сочувствием, потому что такие хорошие мальчики, но судьба у них такая поломанная.       У них в школе, на самом деле, почти все «такие мальчики» — множество их, тех, которые выживают в неблагополучном районе, где царят алкоголь и наркотики, а ещё иногда страшно выйти на улицу. Проблема «таких мальчиков» разделена с ними двумя и заключается в том, что все они заперты в цикл отягощающих обстоятельств, заперты в жизни, где ничего не решают или боятся решить.       В том, что все они пойдут ко дну рано или поздно, теми или иными путями.       Но не Чимин.       В глазах Чимина — желание перемен, и Юнги от этого взгляда стыдно ужасно, потому что в его собственном сердце, кажется, недостаточно храбрости для того, чтобы сделать такой шаг в неизвестность, на который его главная боль в любое мгновение готова решиться.       У Чимина всё обязательно получится, Юнги уверен, он для того и сжимает его пальцы так сильно, что больно до онемения, но Пак никогда не жалуется, потому что тоже чувствует в себе этот стержень и уверенность в том, что вырвется к чёрту отсюда, перешагнёт и забудет, словно сон страшный, о том, что когда-то было место, где его били просто потому, что родился, но он был вынужден там ночевать. Перешагнёт и забудет, что такое отчаяние, когда ты не можешь позволить себе купить куртку зимой. Перешагнёт и забудет, что где-то есть человек, который будет счастлив просто потому, что он больше ни в чём не нуждается.       — Чтобы ты взлетел, — говорит ему Юнги, самый лучший друг, который никогда не предаст, потому что он с Чимином всегда откровенен до кровоточащих ран где-то за рёбрами, тех, что никогда не зарастают — не сейчас, пока он держит его аккуратные пальцы в своих, сжимая так сильно, будто от них зависит его никчёмная жизнь. — Это всё, о чём я мечтаю.       И видит, как проползает по родному лицу такая быстрая судорога, будто Чимину действительно больно, что Юнги больше ничего в этой жизни не нужно, но вместе с тем — искреннее счастье, что в этой Вселенной есть кто-то, кто в него верит, пусть это всего лишь пятнадцатилетний мальчишка, с головой такого белого цвета, что до слёз по волосам.       Только по волосам ли?       Юнги так близко, что до дрожи под диафрагмой, до крика из горла, до нужды, что физическая.       Тот самый друг, что лишён эгоизма и никогда не предаст, всегда будет верить и слушать, несмотря ни на что, и от этого Чимину больно физически в этой душной июльской ночи на крыше, что пронзается яркой вспышкой ошибки, в которой они оба так чертовски нуждались, возможно, всё это время.       А Юнги никогда не думал раньше о том, что ощущение самых важных на свете губ на его собственных может причинять столько боли и счастья разом.

***

      Кажется, его зовут Ли Квон, и он китаец, Чимин точно не помнит: все в их индустрии постоянно используют упрощённые варианты обращений — всех не запомнить, и поэтому этот смуглый высокий парень с острыми скулами, потрясающей внешностью и отличной дурью в кармане для него просто Ли, а тот даже не против: вообще на всё согласен, пока его член до упора входит в Чимина в позе «догги» под аккомпанемент скрипа презерватива и хлюпанья лубриканта.       У Чимина носоглотка онемела так, что не вдохнуть и не выдохнуть, а ещё он, кажется, сжёг слизистую к чёртовой матери, но ему срочно необходим выход для той энергии, что бьёт в нём непреодолимым ключом и отдаётся перезвоном в паху, когда собственный член, от притока крови — багровый, тяжело бьёт по низу живота с каждым новым аритмичным толчком.       Этот Ли потрясающе трахается, пусть агент и сказал, что если уж Чимину так хочется ощутить член в заднице, то ему необходимо быть поразборчивее. Они не встречаются, между ними нет ни капли глубокого взаимопонимания и тепла, что были тогда, в прошлой жизни, о которой Пак думает, зубы до боли сжав и ощущая в глазах мерзкое жжение каждый чёртов раз.       Между Чимином и Ли — то самое, что восхитительно безболезненное и приправленное солоноватым порошком из маленького целлофанового пакетика.       ...— Разве у тебя не съёмки завтра?       Чимин правда не понимает, как этот парень просто может просто вот так вот лежать на кровати и смотреть на него: в самом нём бьёт всё та же энергия, что за три оргазма не идёт на убыль — он едва, что не давится, выпивая залпом полулитровую бутылку воды без газа, не переставая протирать своё тело влажными салфетками.       Чимин не любит гостиничные души.       — Да, я снимаюсь для «Vogue», — не без гордости и отрывисто отвечает Пак (или амфетамин в его крови), отлепляясь от скукожившейся бутылки и прерывисто выдыхая, но чувствуя в себе то, что ему недостаточно.       Чего — не может понять.       Это злит.       — Новая коллекция? — буднично интересуется Ли, закидывая руки за голову, а Чимин смотрит на него изучающе, быстро прикидывая в голове, выдержит ли его задница ещё один заход.       Не хотелось бы завтра быть скованным на съёмке только потому, что из-за наркотика он позволил себе непозволительно много сегодня: работа есть работа, чёрт побери, и Пак живёт ей.       В конце концов, он слишком многим пожертвовал для того, чтобы быть там, где находится сейчас.       — Не совсем, — отвечает, наклоняясь и тихо шипя из-за боли в раздолбанном сфинктере. — Они хотят меня на обложку из-за новой роли.       — А ты пришёл к успеху, — тянет его любовник с насмешкой, чтобы, когда Чимин посмотрел на него, подмигнуть игриво.       — Ещё нет.       — Да.       — Недостаточно, — отрезает довольно прохладно.       — Ты мне нравишься. Твои амбиции мне нравятся. Тебе всегда мало — это пугает и одновременно восхищает. Не боишься сломаться как-нибудь, а?       — А ты для меня — просто хороший трах, — умышленно игнорирует Пак последний вопрос, натягивая зауженные джинсы: он знает, что его задница в них выглядит просто божественно.       Чёрт, он знает, что и без всякой ретуши выглядит божественно абсолютно всегда — Шихёк не устаёт восторженно говорить о том, что именно эта его уверенность в себе и своих силах делает колоссальный вклад в то, что они не успевают отбиваться от количества предложений и приглашений на светские тусовки.       — Не уходи, — канючит Ли, словно ребёнок, протягивая ему руку. — Я хочу тебя.       — Ты всегда хочешь меня. А у меня съёмки через восемь часов: мне ещё нужно отойти от нашего небольшого марафона и попробовать выспаться.       Работа есть работа, чёрт побери, и Чимин живёт ей.       В конце концов, он слишком многим пожертвовал для того, чтобы быть там, где находится сейчас, думает он, садясь на заднее сидение такси и шмыгая носом вовсе не из-за резко появившегося у него насморка.       О том, что он не боится сломаться, потому что переломился пополам и на четверть, превратившись в блядское крошево, ещё восемь тягучих лет назад, он старается не думать.       О том, что уже как восемь тягучих лет каждый чёртов день смотрит на экран телефона то ли в надежде на пропущенный, то ли пытаясь найти в себе силы, чтобы позвонить самому, старается не думать тоже.

***

      В их бессмысленном существовании, наполненном слишком большим количеством боли, было много моментов, которые надламывали, но не то, до хрупкого сильное, что связывало стальными канатами, заставляя находить друг друга взглядом в толпе. Эти моменты, они крошили их по отдельности, заставляя снова и снова цепляться руками за чужое тело в поисках тепла и поддержки, и Юнги было до ужасного горько оттого, что первый их поцелуй случился на пике отчаяния и эмоционального кризиса, а первый неловкий, но такой нужный секс произошёл спустя пару месяцев в октябре, потому что они снова нуждались друг в друге так, как никогда и ни в ком.       Он помнит это так хорошо. Даже спустя десять лет не забудет, уверен, эти больные тёмные глаза под чёрной чёлкой и слабое: «Ты нужен мне внутри меня», произнесённое дрожащими полными губами — это происходит в тот день, когда мать Юнги находят бездыханной в их тесной квартирке, потому что передоз, и это ударяет по Чимину, который желает, чтобы они обрели счастье, так сильно, что и у Юнги из глаз тоже ужасающе капает.       Не потому, что она умерла — от этого он, к стыду своему, испытывал только непомерное чувство всепоглощающего облегчения.       А потому, что Чимин цеплялся за него так отчаянно, что до болезненности, в слезах заходился, бился в истерике, шепча, что человеку нужен человек, что смотреть на это было невыносимо.       Юнги привык к тому, что любит Чимина больше родителей, что больше себя самого — привык тоже.       — Ты нужен мне внутри меня.       Но к тому, что Чимину он до кровавого крика тоже нужен настолько же, кажется, никогда не привыкнет, потому что так не бывает, чтобы чьи-то столь сильные чувства находили такой же выстраданный отклик в другом человеке.       Не бывает так, что, растворяясь в ком-либо, ты понимаешь, что он тоже в тебе растворяется, и это делает тебя склеенным, целым, заставляя двигаться дальше, потому что в твоих пальцах — чужие, а губы накрывают губы другие — те самые, благодаря которым ты просто вдох можешь сделать.       В их бессмысленном существовании, наполненном слишком большим количеством боли, было много моментов, которые надламывали, но не то, до хрупкого сильное, что связывало стальными канатами, заставляя находить друг друга взглядом в толпе. Эти моменты, они крошили их по отдельности, заставляя снова и снова цепляться руками за чужое тело в поисках тепла и поддержки.       ...Но тот, что расплавил те самые канаты к чёртовой матери, был только один.       ...Юнги больно: до крика вглубь себя, что слишком силён по своей громкости, чтобы вырваться в ещё тёплый воздух октября, но что слишком слабый, чтобы отразить всё, что накопилось внутри.       — Чмо! — и он слышит, как хрустит собственный нос под ударом чужой подошвы, но не видит ничего абсолютно: собственная кровь застилает глаза и рот заливает, чтобы он мог открыть его и хотя бы на помощь позвать, лёжа на чёртовом асфальте на заднем дворе (не)родной школы.       Его бьют ногами, хотя начали с простых кулаков.       — Ущерб!       Четверо — на него одного, и если в самом начале он ещё думал, что не отобьётся, так убежит, но когда его опрокидывает на землю, то понимает, что всё, и вопрос только в том теперь, выдержит ли он сам до того момента, пока им не надоест, или отдаст концы раньше.       — Нищий!       Дети жестоки, и Юнги, которому пятнадцать, понимает это, как никто другой, за пеленой красного не видя ничего абсолютно, и уплывающим сознанием видя перед внутренним взором только Чимина, которого язык не поворачивается и никогда не повернётся назвать своим, потому что знает, что он останется планомерно тонуть здесь и сейчас, а в глазах того, кого до истерики любит, стоит та самая боль, что говорит о жажде перемен.       Любовь Юнги, она настолько искренняя, что лишена эгоизма, и если всё, что мешает Чимину сделать тот самый шаг в неизвестность — это только нужда, чтобы он был внутри него, то пусть лучше он сдохнет здесь и сейчас, под градом ударов ботинками.       — Тварь!       Волосы, до слёз выбеленные, уже давно окрашены красным, но не сердце, что, сука, всё ещё бьётся так жалко и сильно просто потому, что хочет жить, несмотря ни на что. Жить для того, чтобы он смог выбраться: если Чимину нужны будут его деньги, коих так мало, Юнги готов продолжать дышать и отдать ему всё до самого основания.       — Какой же ты жалкий, — раздаётся негромкий шёпот, после чего ему грубо утирают кровь с глаз, но Юнги видит не лицо своего обидчика.       Взгляд его, случайно мазнувший по заднему двору школы, прикован к тому, ради которого навсегда и до последнего вздоха.       Тому, кто разворачивается на пятках и скрывается в здании школы, не рискнув подойти, и это, наверное, правильно, потому что, несмотря на то, что душу пронзает стрелой горькой обиды и боли, Юнги уверен, что так будет правильно, потому что у Чимина в глазах — та самая жажда новой жизни, которой в его собственном сердце нет места.       ...Чимин задыхается, когда покоцанная временем дверь всё же открывается спустя долгую трель звонка. Задыхается ни разу не от быстрого бега, не от того, что ему пришлось пережить, когда учителя отпаивали чаем в учительской и говорили, что ему в больницу нельзя, потому что он не родственник, а ему возразить хотелось, что он ближе намного и что родственники — это вообще понятие относительное, потому что отцу Юнги на Юнги плевать, а Чимин к его ногам весь блядский мир бросить готов. Чимин задыхается, но вовсе не от того, что сбил себе всё дыхание, пока бежал на поиски хоть кого-нибудь из старших, кто мог бы помочь. Задыхается, но ни разу не потому, что кричал «на заднем дворе избивают Мин Юнги» так, что голос сорвал. Они говорили ему, что он сделал всё, что мог: позвал помощь, поднял на уши всех, кого мог, долбился даже в дверь директора, отбивая кулаки до потери чувствительности.       Они говорили ему, что это просто истерика. Что нельзя так переживать за того, кто даже не родственник, а он так сильно хотел крикнуть в ответ, что Юнги — это намного роднее и ближе, это сердцем к блядскому сердцу, что боль Юнги — это разрыв рассудка одного Пак Чимина, дрожь в коленях и полный крах сознания, потому что нельзя, чтобы Юнги хоть когда-то больно было вообще, потому что Чимин любит его настолько сильно, будто они через весь пиздец мира успели вместе пройти, всю жизнь вместе прожить и распасться на части в один чёртов день, держась за руки, хотя распадаются прямо здесь и сейчас.       Чимин задыхается, стоя на тесной, оплёванной лестничной клетке, но не потому, что любит до крови, хотя и это, конечно же, тоже.       Просто вид Юнги, что открывает ему дверь, убивает внутри: дело не в том, что его лицо сейчас напоминает ёбаный фарш, а во взгляде, в котором боль такая застыла, что на границе с неприятием.       Юнги не знает, что это Чимин вызвал помощь.       Юнги ни черта не знает, и Чимину хочется объяснить ему всё немедленно, здесь и сейчас, но...       — Я видел, что ты убежал, — голос его предаёт и эти пряди, что выбелены до слёз по волосам, падают на посиневший от ударов лоб, а Чимин так остро нуждается в том, чтобы обхватить это лицо скуластое и поцеловать каждый его миллиметр, что жжёт губы.       — Я...       — Уходи, Чимин, — снова срывается Юнги на хрип, и говорит это, потому что верит, что так правда всем будет лучше. — Убирайся. Тебе здесь не рады.       И закрывает чёртову дверь, чтобы съехать по ней спиной, рыдая в ладонь от собственного эгоизма и ненависти к себе самому, потому что если себя защитить не смог, то его — и подавно.       Даже не зная, что там, на оплёванной лестничной клетке, Чимин повторяет его позу, чувствуя по щекам нестерпимо горячее, потому что эгоист, кажется, и ненавидит себя. Ведь если себя оправдать не смог, то его ни за что тоже не сможет.       В их бессмысленном существовании, наполненном слишком большим количеством боли, было много моментов, которые надламывали, но не то, до хрупкого сильное, что связывало стальными канатами, заставляя находить друг друга взглядом в толпе. Эти моменты, они крошили их по отдельности, заставляя снова и снова цепляться руками за чужое тело в поисках тепла и поддержки.       Но тот, что расплавил те самые канаты к чёртовой матери, был только один, и он разрушил до основания всего четырьмя словами, что жгут, как клеймо.

Тебе здесь не рады.

***

Пожалуйста, будь моим, пожалуйста, будь моим смыслом,

Мы одни на целой земле, в самом сердце моих картин.

Целый мир придуман, целый мир придуманных истин,

Я нуждаюсь в твоём тепле, я хочу быть смыслом твоим.